Мейси Доббс. Одного поля ягоды

«Позволь горю излиться, — учил ее Морис. — Будь благоразумна в утешительных касаниях — ими можно подавить откровенность, с которой человек делится своей печалью».

Она научилась у Мориса Бланша с почтением относиться к личным историям.

Немного помедлив, Мейси взяла Селию под локоть и мягко повела к парковой скамье среди золотистых нарциссов, чьи солнечные головки мягко кивали под предвечерним ветерком.

— Спасибо. Спасибо, что выслушали.

— Селия, я понимаю…

Мейси вообразила жуткую обезображенность Винсента и содрогнулась, припомнив проведенное во Франции время, незабываемые образы мужественно сражавшихся людей. И подумала о тех, кто обманул смерть лишь для того, чтобы бороться с последствиями своих увечий. Тут ей вспомнился Саймон, талантливый врач, тоже солдат, в тяжелой борьбе вырывавший жизни из кровавых когтей смерти.

Готовая продолжать свой рассказ Селия вернула Мейси из глубин воспоминаний.

— Хорошо, что один из пациентов, с которыми Винсент лежал в госпитале, узнал его. Жаль, что не могу вспомнить его фамилию. Вскоре после войны он вернулся во Францию и увидел, что о людях с обезображенными лицами там заботятся по-другому. Их собирают вместе для отдыха, вывозят на природу в лагеря, где они могут пожить, не беспокоясь о том, что от них отворачиваются, — как-никак там у всех раны. И, думаю, еще важнее, что людям не приходится смотреть на них. Ужасно, правда? В общем, этот человек вернулся в Англию и решил устроить то же самое здесь.

Селия Дейвенхем огляделась по сторонам и ненадолго закрыла глаза в тепле заходящего весеннего солнца.

— Этот человек купил ферму, потом связался с людьми, с которыми познакомился, залечивая собственные раны. Господи, как же его звали? В общем, война подействовала на него так сильно, что он захотел сделать что-то для людей, которых обезобразили раны. Винсент горячо поддержал эту мысль. Она придавала ему такую энергию, какой я не видела в нем с довоенного времени. Этому человеку очень понравилось упорное желание Винсента зваться только по имени. И он стал жить в «Укрытии».

— Это место называлось так? «Укрытие»?

— Да. Думаю, название предложил Винсент. Наверное, в связи с сигналом «В укрытие», так как они отошли от общества, ставшего для многих из них врагом. Винсент сказал, «Укрытие» устроено в честь всех, кто погиб во Франции, и всех, кто вернулся с ранениями. Что оно для всех пострадавших, которым нужно место для ухода, тогда таких мест не было.

— Он остался там, в «Укрытии»?

— Да, остался. Винсент стал очень нелюдимым. Мой брат изредка навещал его. Я уже была замужем за Кристофером, так что не ездила туда. Но хотелось. Я даже собиралась съездить туда после смерти Винсента. Просто посмотреть, где…

— Он умер в «Укрытии»?

— Да. Я толком не знаю, что случилось. Родственники Винсента сказали моему брату, что он поскользнулся и упал возле ручья. Ему и так было трудно дышать из-за повреждений, но, может быть, он ударился головой. Родители его уже умерли. Думаю, они толком не наводили справок. Все сочли, что это ужасная случайность, но, возможно, она стала для него избавлением.

— «Укрытие» закрылось?

— Нет. Оно существует до сих пор. Жилой дом на ферме перестроили так, что у каждого постоянного жильца есть своя комната. Наняли мастеров для переделки надворных построек, чтобы их тоже можно было использовать для жилья. Насколько мне известно, туда принимают новых жильцов. Это люди, которые получили на войне травмы и хотят удалиться от общества.

— Как этот человек, основавший «Укрытие», платит за всех?

— О, платят они. Деньги идут в общий фонд. Мой брат счел это странным. Но, понимаете, для него это естественно. Он очень прижимистый. Винсент позволил Адаму — вспомнила, этого человека зовут Адам Дженкинс — Винсент позволил Адаму распоряжаться своими деньгами, когда решил стать постоянным жильцом, а не приезжающим на краткое время. Постоянные жильцы работают на ферме, поэтому она все еще действующее предприятие.

— Так, так, так. Винсент, должно быть, очень уважал этого человека, Адама Дженкинса.

Обе женщины пошли обратно, к северному входу в Сент-Джеймсский парк. Селия взглянула на свои часики.

— О Господи! Мне нужно спешить. Кристофер ведет меня вечером в театр. Знаете, это просто поразительно. Он всегда был таким домоседом, но теперь планирует всевозможные выходы. Я люблю театр. Выйдя замуж за Кристофера, я думала, что больше туда не попаду, но он вдруг стал соглашаться проводить вечера вне дома.

— Замечательно! Селия, мне тоже нужно бежать. Но пока не ушли, не скажете ли, где находится это «Укрытие»? Один мой знакомый может им заинтересоваться.

— Оно в Кенте. Возле Севенокса. Собственно говоря, не очень далеко от Нетер-Грин. До свидания, Мейси, и вот вам моя визитная карточка. Позвоните мне еще насчет чаепития. Все было замечательно. Знаете, я чувствую себя очень легко после нашей встречи. Может, благодаря свежему воздуху в парке.

— Да, может быть. Приятного времени в театре, Селия.

Женщины расстались, но перед тем как идти к станции метро, Мейси вернулась в парк, чтобы обдумать их разговор. С Селией она, видимо, больше не увидится.

Винсент умер, живя в общине для бывших солдат. Изначально у всех ее обитателей были обезображены лица, однако теперь туда принимали людей и с другими ранениями. В мотивах Адама Дженкинса, который, видимо, хотел помочь пострадавшим, не было ничего неприглядного. Организация заботы о постоянных жителях, должно быть, стоила немалых денег, но средства шли в общий фонд, эти люди были независимы и работали на ферме, названной «Укрытие». Мейси подумала, не искали ли эти солдаты, оставляя свой дом, убежища от врага. Потому что для таких людей, пожалуй, врагом теперь была сама жизнь.

Мейси подняла тяжелую телефонную трубку и стала набирать «БЕЛ-4746», номер живших в Белгравии лорда Джулиана Комптона и его жены, леди Роуэн. Небольшая задержка, потом Мейси услышала три телефонных звонка, затем ответил Картер, старый дворецкий Комптонов. Она тут же взглянула на часики.

— Резиденция Комптонов.

— Здравствуйте, мистер Картер. Как у вас дела?

— Мейси, какая радость. Мы все здоровы, спасибо, только не хотим ухода на покой кухарки, хотя по возрасту ей давно пора.

— А сами вы, мистер Картер?

— Знаешь, Мейси, пока я способен подниматься по этим лестницам, буду продолжать службу. Ее светлость очень хотела поговорить с тобой.

— Да, я знаю. Потому и звоню.

— А, хорошо… не стану спрашивать, Мейси, откуда ты это знаешь.

— Мистер Картер, найти меня не трудно, так ведь? Леди Роуэн — сущий терьер в человеческом облике.

Картер засмеялся и соединил Мейси с леди Роуэн, читавшей в библиотеке последние выпуски газет.

— Мейси, дорогая девочка. Где ты была? Я уж думала, ты куда-то уехала.

— Нет, леди Роуэн. Я была занята.

— Прекрасная новость. Но ты не должна быть у нас редкой гостьей. Уверена, что не хочешь перебраться в комнаты наверху? Знаю, я постоянно об этом спрашиваю, но дом стал теперь очень большим. Никогда таким не казался. Может быть, я уменьшаюсь в росте. Говорят, с возрастом это случается.

— Нет, леди Роуэн, с вами этого не случилось. Приехать к вам на этой неделе?

— Да. Непременно. Приезжай завтра. И я требую, чтобы ты поужинала со мной и осталась на ночь. Я не могу отпустить тебя одну с наступлением темноты и знаю, что ты откажешься от предложения отвезти тебя домой.

— Да, леди Роуэн. Я останусь — но только на одну ночь. У вас все хорошо?

Молчание.

— Леди Роуэн, у вас все хорошо?

— Я хочу поговорить с тобой о Джеймсе. Думаю, ты сможешь дать какой-то совет бедной непонятой матери.

— Леди Роуэн…

— Да, я слегка сгустила краски. Но я беспокоюсь о нем. Он хочет уйти жить на какую-то ферму в Кенте. Мне это кажется очень странным. Даже более чем странным. Мейси, признаюсь, мне страшно за Джеймса. После войны он пребывал в глубоком унынии, а теперь еще это!

— Да-да. Я постараюсь помочь чем только смогу.

— Большое спасибо, дорогая моя. В какое время будешь здесь?

— Что, если в шесть часов?

— Превосходно. Я скажу Картеру. Миссис Кроуфорд будет очень рада тебя видеть.

— До завтра.

— Будь осторожна, Мейси. И помни, я хочу знать все о том, что ты делаешь.

— Я все расскажу, леди Роуэн.

Обе женщины засмеялись, простились и положили телефонные трубки. Не медля ни секунды, Мейси взглянула на часики, полезла в верхний ящик стола, достала тетрадь с надписью «Телефон» на обложке и записала в ней, что разговор с леди Роуэн занял четыре минуты. Вернув на место гроссбух и закрыв ящик стола, Мейси подошла кокну.

Конечно, она окажет леди Роуэн всю помощь, какая в ее силах, потому что находится в большом долгу перед ней. Мейси знала, как тяжелы были последствия войны для Джеймса, хотя, видимо, все же полегче, чем для таких, как Винсент. Однако женщина сочувствовала его унынию, вызванному и до сих пор мучительной утратой, и ранами. Она сомневалась, считает ли лорд Джулиан единственного сына способным взять на себя семейные деловые интересы, и знала, что леди Роуэн зачастую мирила их. Высокий, белокурый, голубоглазый Джеймс всегда был любимцем матери. Лорд Джулиан не раз говорил ей: «Роуэн, ты портишь мальчика». А теперь некогда озорной, энергичный Джеймс казался опустошенным, ушедшим в себя. Леди Роуэн втайне была довольна, когда Джеймс, летчик-ас, был ранен не в воздухе, а на земле, при взрыве. Она знала, что его раны заживут и что он будет в безопасности дома, в то время как многие ее сверстницы получали сообщения о гибели сыновей на войне.

Мейси отвернулась от окна и пошла к двери. Взяв с вешалки жакет и шляпку, она осмотрела комнату, выключила свет и вышла. Запирая за собой дверь, подумала о том, как странно, что человек, имевший значительное состояние, время и прекрасный дом в сельской местности, стал искать тишины и покоя, способных развеять его мрачное настроение, в жизни на ферме у чужого человека. Спускаясь по лестнице в тусклом свете мигающей газовой лампы, Мейси ощутила прошедший по телу озноб. И поняла, что вызван он не холодом или сыростью, а угрозой — угрозой семье очень дорогой для нее женщины, той, что помогла ей добиться достижений, которые иначе могли остаться несбывшейся мечтой.

ВЕСНА 1910-го — ВЕСНА 1917 ГОДА

Глава восьмая

Родившаяся в 1863 году и выросшая в средние годы правления королевы Виктории, леди Роуэн восхищала отца, четвертого графа Уэстэйвона, и была причиной немалой досады матери, леди Уэстэйвон, говорившей, что ее дочь леди только по фамилии. Леди Роуэн не желала довольствоваться занятиями, подобающими ее положению и воспитанию, поскольку лучше всего чувствовала себя с лошадьми и с братом Эдвином, когда он приезжал домой из школы на каникулы. С раннего возраста она ставила под сомнение слова отца, спорила с матерью, а с приближением зрелости заставила родителей задаться вопросом, удастся ли найти ей подходящего жениха.

Морис Бланш, школьный друг брата леди Роуэн, был на десять лет старше ее. Сперва Роуэн восхищалась Морисом во время выходных, когда Эдвин приезжал домой вместе с ним.

— Его родные во Франции, и я подумал, что ему понравится смена обстановки, — сказал Эдвин, представляя невысокого коренастого юношу, которому как будто было почти нечего сказать.

Но когда Морис говорил, маленькая Роуэн ловила каждое его слово. У нее возбуждал любопытство его смешанный акцент — результат того, что отец Мориса был французом, а мать — шотландкой. Став постарше, леди Роуэн поняла, что Морис чувствует себя непринужденно среди людей любого происхождения и зачастую слегка меняет акцент, подражая оттенкам и ритму речи собеседника. Слушатель это едва улавливал, но тем не менее подавался поближе, охотнее улыбался и, видимо, разделял уверенность в том, к чему никто больше не был причастен. Его влияние на жизнь леди Роуэн постепенно росло. Морис провоцировал и вдохновлял ее и в ответ всегда мог рассчитывать на ее откровенность.

Для своей работы Морису Бланшу пришлось обзавестись друзьями и коллегами в рядах философов, ученых, врачей, психологов и членов судейского корпуса. В результате он стал бесценен для правительственных министров, следователей и обычных людей, кому нужна была информация.

В 1898 году, когда леди Роуэн отмечала десятую годовщину брака с лордом Джулианом Комптоном, Морису стало ясно, что ей нужно интересоваться не только календарем событий в светской жизни Лондона. Единственного ее сына Джеймса только что отправили в частную школу — этого неизбежного события леди Роуэн ожидала с ужасом. Во время оживленной политической дискуссии Морис побудил очень красноречивую и самоуверенную леди Роуэн подкрепить свои слова делами.

— Ро, говорить, что хочешь равенства, недостаточно. Как ты собираешься его добиться?

Вскоре после этого разговора она превратилась в деятельную суфражистку.

Одиннадцать лет спустя леди Роуэн Комптон потрясла Белгравию участием в марше у здания парламента с требованием избирательного права и равенства для женщин, богатых и бедных. Лорд Джулиан терпеть не мог эту ее деятельность, но так обожал Роуэн, что предпочел бы пройти по раскаленным углям, нежели противоречить ей. Когда его спрашивали об увлечении жены, он отвечал просто: «О, вы знаете Ро: если она закусит удила…» Люди сочувственно кивали и оставляли эту тему, что ему и было нужно. Однако Морис Бланш снова бросил вызов глубине ее убеждений.

— Итак, ты принимаешь участие в марше к зданию парламента, устраиваешь собрания своих сестер-суфражисток, но что, в сущности, делаешь?

— Морис, как это — что я делаю? Три раза в неделю здесь собираются женщины, и мы потихоньку двигаемся вперед, не сомневайся!

Леди Роуэн едва пригубила свой бокал шерри, и тут Морис распорядился:

— Поехали со мной. Я хочу кое-что тебе показать. Иди переоденься. Сойдут простая юбка и жакет. И обуйся в хорошие крепкие туфли.

Бланш встал и пошел к окну, давая понять, что ей нужно поторапливаться.

— Морис, надеюсь, у тебя есть основательная причина…

— Побыстрее, Роуэн, иначе уеду без тебя.

Леди Роуэн тут же отправилась в свою комнату, и когда Нора, ее личная служанка, пришла спросить, не нужно ли ей что-нибудь, отправила ее обратно.

— Нет. Не беспокойся, Нора. Я могу обойтись без помощи, ты же знаешь.

Леди Роуэн оделась быстро и лишь мельком глянула в зеркало. Она обладала красивой фигурой. Была спортсменкой: страстной теннисисткой, превосходной наездницей, лыжницей, известной на склонах Венгена своей бесшабашностью, — пока ей не исполнилось далеко за сорок. Ее некогда ярко-каштановые волосы слегка потускнели, в них появились вкрапления седины, но, к счастью, вес со дня свадьбы почти не изменился. В тот день, когда Морис Бланш потребовал, чтобы она сопровождала его, леди Роуэн Комптон было сорок семь.

Роуэн была возбужденной. Морис расшевеливал ее, когда жизнь отчасти утрачивала остроту юности. Да, она участвовала в движении суфражисток, у нее были лошади в загородном имении и, само собой, лондонский светский календарь: встречи и приемы представляли собой значительную часть ее жизни в городе в месяцы сезона.[2] Джеймс только что закончил обучение в школе. Она с нетерпением ждала его общества, но теперь редко видела: едва он возвращался из города, как тут же исчезал снова. Джеймс уже был мужчиной, хоть еще и очень молодым.

Одеваясь, леди Роуэн трепетала от ожидания: Морис мог устроить ей развлечение, чтобы заполнить пустоту, ощущение которой, казалось, только усиливалось с годами. Она вернулась в гостиную, и они быстро вышли из дома. Двое старых друзей шли по обсаженной деревьями улице, необходимости разговаривать не было, однако леди Роуэн мучительно хотелось узнать, куда они направляются.

— Роуэн, я не говорю, что ты бездельничаешь, — нарушил молчание Морис. — Нет. И дело твое заслуживает уважения. Женщинам, чтобы занять достойное место в этом обществе, необходимо иметь политический голос. И хотя на троне у нас королева, предоставить право голоса она не может. Но ты всегда высказываешься, находясь в безопасном месте, разве не так?

— Морис, тебя не было в том марше к зданию парламента. Он был вовсе не безопасным.

— Уверен, что так. Но мы оба понимаем, что я веду речь не о маршах. Под безопасным местом я подразумеваю тот мир, где мы родились. Вечно плаваем в пределах своего пруда. Социально, интеллектуально…

— Морис…

— Роуэн, поговорим о равенстве потом, так как ты утверждаешь, что хочешь равенства. А теперь нам нужно подождать здесь омнибус.

— Что-что? Я же говорила тебе, — нужно было вызвать такси.

— Нет. Сегодня мы выберемся из твоего пруда. Я устраиваю эту поездку для нас обоих.

В Белгравию они вернулись, когда уже стемнело. Роуэн пребывала в глубокой задумчивости. Она видела много такого, что вызывало у нее беспокойство. Но больше всего ее беспокоили собственные чувства.

— Зайдешь в…

— Нет. Ты устала от плавания в чужом пруду. Этого пруда, хоть он и обсуждался на ваших собраниях и диспутах, ты не могла себе верно представить. Нам кажется, что мы понимаем бедность по описанию. И лишь столкнувшись с ней вплотную, осознаем, что такое неравенство.

— Но что я могу сделать?

— Роуэн, носить власяницу не нужно. Но может быть, возможности представятся сами. Нужно только однажды задать себе вопрос: «Чем я могу быть полезна?» Доброй ночи, моя дорогая.

Морис слегка поклонился и оставил Роуэн в вестибюле ее великолепного дома.

Он ездил с ней в лондонский Ист-Энд. Сперва на шумные рынки, которые вызывали у нее трепет, хотя она отворачивалась от некоторых уличных мальчишек, потом в глубины самых бедных районов Лондона. И его всегда кто-то узнавал.

— Добрый вечер, док, значит, все в порядке?

— Да, отлично. Как малыш?