Взлет черного лебедя

— Я постарался, чтобы они не проникли в меня, — произнес он, лукаво улыбаясь. Его веки начали смыкаться. — Я схитрил…

Он потерял сознание, не успев закончить фразу.

— Так-то лучше, — буркнула медсестра. — Хватит болтать чепуху. Он и раньше нес подобную чушь.

— Обычно мой отец ведет себя очень разумно, он — умный человек. — Я понимала, что медсестра устала, но мне не понравилось, что она ввела Роману снотворное просто ради того, чтобы он замолчал. — А вдруг у него сотрясение мозга? Или препараты, которые вы ему вводите, вызывают галлюцинации?

Женщина цокнула языком и поправила простыню на узкой впалой груди Романа.

— Вашему отцу восемьдесят четыре года. Даже самый умный старик может слегка повредиться рассудком после пулевого ранения. Главное для него — покой, а волновать его не надо.

— Я все учту, — сказала я. — Но мне бы хотелось поговорить с его лечащим врачом о назначенных лекарствах.

— Доктор Монро в своем кабинете, беседует с офицером полиции. Кажется, они старые товарищи — с тех времен, когда наш мистер Монро работал в реанимации. Почему бы вам не заглянуть к нему прямо сейчас?

С нарастающим чувством страха я побрела в указанном направлении. Маршрут был крайне запутанным. Полагаю, его специально придумали для того, чтобы родственники держались подальше от лечащих врачей своих родных и близких. Если детектив Кирнан и доктор — «старые товарищи», ничто не помешает Монро выложить детективу все подноготную. Например, бред Романа или прочие «возмутительные слова» пациента. Кто знает, что мой отец наговорил в таком состоянии. Я не могла поверить в то, что папа все подстроил. Но запросто представила себе, как он обмолвился о своей удаче. Ведь наши картины застрахованы. Мне оставалось только надеяться, что Роман не сболтнул об истинном облике «грабителей-демонов».

Подойдя к кабинету доктора Монро, я немного постояла у двери и прислушалась. Может, я выведаю что-нибудь ценное? Однако врач и сыщик разговаривали не о Романе. Они обсуждали результаты воскресной игры «Jets».[13]

— Знак будущего, не иначе, — воскликнул Кирнан. — Как только Фавр привыкнет к новой системе, каждое воскресенье будет не игра, а бомбардировка!

— Не знаю, — хмыкнул его собеседник. — Фавр отлично работал на перехвате.

— Надеюсь, я не помешала важной медицинской дискуссии, — произнесла я, заглянув в кабинет.

Врач (на вид мой ровесник) улыбнулся. Детектив предложил мне войти.

— Вы, вероятно, не болельщица, — заметил Кирнан.

— Я очень волнуюсь за отца, — начала я, игнорируя сыщика. — У него бессвязная речь. Травма головы у него тяжелая?

— Мне, пожалуй, пора, — пробормотал детектив Кирнан и решительно встал.

— Можете остаться, — сказала я.

В тот момент я подумала, что было бы неплохо понаблюдать, не скрывает ли Кирнан чего-то от меня.

— Рентгенограмма головного мозга у него хорошая, — сообщил доктор Монро и продемонстрировал мне один из снимков, прикрепленных к рентгеноскопу. — Бред, скорее всего, является следствием того, что ему вводят морфий. Это весьма распространенный побочный эффект, в особенности, у престарелых пациентов. Вы не замечали никаких нарушений мышления у своего отца до ранения?

— Никаких, — заявила я убежденно. — Он решает кроссворд в воскресном выпуске «Times» за двадцать минут и помнит имя любого посетителя и художника, побывавшего в галерее за последние сорок лет.

— И как насчет депрессии или мыслей о самоубийстве? — поинтересовался Кирнан.

У меня по спине побежали мурашки. На что намекает детектив?

— Ничего подобного. Конечно, когда десять лет назад погибла моя мать, он горевал, но он выкарабкался. Вся его семья погибла у него на глазах во время Холокоста.

— Многие пережившие Холокост страдают депрессией, — возразил доктор Монро.

— А мой отец — нет. Он всегда верил, что его долг — продолжать жить за погибших. Но к чему эти вопросы? Какое отношение имеет состояние его психики к выстрелу преступника?

Целую минуту и врач, и полицейский молчали. Я заметила, что они переглянулись, а потом Кирнан кивнул и указал на другой снимок.

— Взгляните, — обратился он ко мне, — рентгенограмма плеча вашего отца. Пуля вошла в его грудную клетку — чуть выше сердца. А вот здесь, — он аккуратно прикоснулся к краю соседнего снимка, — видно, где она вышла — ниже трапециевидной мышцы спины. Судя по углу траектории пули и следам пороха на его груди и ладони.

— Что?

— Пуля была из армейского револьвера, найденного нами на полу, — вмешался детектив Кирнан. — Того самого, который принадлежит мистеру Джеймсу. Напрашивается единственный верный вывод: только ваш отец виновен в своем ранении. Он стрелял в себя сам.

Через двадцать минут я оказалась в больничном дворе. Я пересекла Седьмую авеню и почти побежала на запад, к Гринвич-Вилидж. Я была слишком удивлена и расстроена для того, чтобы сразу вернуться в галерею. Я не могла встретиться ни с Майей, ни с кем-то из заботливых клиентов, ни с соседями. Наверняка многие решили навестить нас, узнав об ограблении. Как только распространится слух о том, что Роман Джеймс разыграл очередную аферу, они тут же пожалеют о своих свежих соболезнованиях. А зачем же он стрелял в себя? Разумеется, для того, чтобы все выглядело, будто он стал жертвой ограбления. Но всякий раз, когда я пыталась вообразить, что отец наводит на себя дуло и нажимает на курок, я совершенно терялась.

«Тело — храм души, — говорил Роман, когда я, студентка колледжа, призналась ему в том, что мечтаю о татуировке. — Ты ведь не стала бы рисовать граффити баллончиком с краской на стене синагоги? Не стоит делать это с домом, где живет твоя душа».

Как он мог навести револьвер на собственную плоть? Нет, должно быть другое объяснение.

Я перешла Восьмую авеню и двинулась дальше на запад по Горацио-стрит. В конце улицы я увидела блеск воды Гудзона. Почему бы не пересечь Вест-сайд-хайвей и не пройти вдоль набережной Гудзон-Ривер-Гринуэй… Тогда я устану настолько, что у меня не останется сил думать… Но я остановилась и взглянула на юг, в сторону Гудзон-стрит. Магазин находился где-то там, возле реки. Следовало бы проверить район и разыскать лавку. В таком случае я расскажу антиквару о краже шкатулки, а потом сообщу детективу точный адрес магазинчика. Похоже, Кирнан не поверил, что шкатулка и ее владелец существуют в реальности. Видимо, считает меня ненормальной.

И я направилась к югу по узким мощеным улочкам, лежавшим между Гудзоном и Вест-сайд-хайвей. Безуспешно прочесывая Горацио-стрит, Джейн-стрит, Бетюн-стрит, я чувствовала, как во мне нарастает паника. Что же стряслось с отцом? А вдруг сыщик прав? Что, если Роман сам ранил себя и подстроил ограбление, чтобы получить страховку? Конечно, полиция сняла обвинения после истории с ширмой Уорхола… Но я все еще не могла забыть о его ссорах с мамой из-за денег перед той кражей. А теперь, когда я ввела его в курс дела по поводу нашего финансового положения, происходит новое преступление. Правда, ограбление случилось не сразу, а ранним утром. Неужели за такой короткий срок он успел все продумать и организовать? Я ненавидела себя за эти мысли, но не могла от них избавиться. А внутренний голос твердил: «Раз он виновен, его посадят за решетку, и ты будешь совсем одна».

Я застыла посередине Корделия-стрит. Мои глаза заволокло слезами… и внезапно обнаружила, что стою напротив застекленной двери. Она сверкала позолотой в лучах солнца и показалась мне знакомой. Я провела пальцами по сохранившимся буквам «mist». Еще вчера я обратила на них внимание и решила, что это — обрывок слова «chemist» — «химик, аптекарь». А вдруг я ошиблась и вывеска означает «alchemist» — «алхимик»? Во всяком случае, я достигла цели.

Я захотела заглянуть в магазин через стекло, но каким-то образом дверь за ночь покрылась слоем грязи. Я потерла стекло и обнаружила золоченые буквы «а», «i» и «r», стоящие рядом, а чуть ниже — знак «&». Понятно, союз «и». Air and Mist — «Воздух и туман». Два в одном. Ничто. Слова показались мне издевкой. Но я продолжала вытирать грязь, и на стекле образовался чистый кружок. Я пристально вгляделась сквозь него — сплошная серость. Затем я осознала, что помещение и в самом деле было серым. Тот же самый прилавок с изящной резьбой ар-нуво, витрины с украшениями… но сейчас они оказались разбиты и покрыты толстым слоем пыли. Шелковая занавеска превратилась в клочья старой тряпки. С потолка свисала паутина. Похоже, в магазин много лет никто не заходил.

ЧАЙ С БУЛОЧКАМИ

Я недоумевала, пока меня не отвлек голос за спиной:

— …мы попьем чаю с булочками, пойдем посмотрим на щеночков и заберем папочкины вещи из химчистки…

Голос принадлежал молодой женщине, катившей по улице прогулочную коляску. В ней сидела маленькая девочка, примерно двух с половиной лет. Она была одета в оливково-розовую кофточку, клетчатый комбинезон и розовые колготки. Малышка вертела в руках куклу, связанную из ярких ниток.

— Прошу прощения, — окликнула я женщину, но молодая мать меня не услышала.

— …а потом мы вернемся домой и ляжем спать…

Я шагнула на проезжую часть и едва не столкнулась с коляской. Женщина ахнула и взглянула на меня так, будто я вознамерилась похитить ее дитя.

— Извините, — произнесла я, — не хотела вас пугать. Я хотела спросить, не знаете ли вы чего-нибудь об этом антикварном магазине. Когда он закрылся?

— Я вас не понимаю, — заявила она и наклонилась, чтобы поправить идеально сидящую на дочери кофточку.

— Вот он, — пояснила я и указала на заляпанную грязью дверь, еще вчера сверкавшую золотом и серебром.

Женщина рассеянно скосила глаза. Девочка протянула руку с куклой в ту же сторону и что-то заворковала.

Наконец мамаша покачала головой.

— Мы в этом квартале больше года живем, а я ни разу не замечала никакого магазина. Простите.

Она покатила коляску дальше по улице. Я проводила ее взглядом. Она остановилась у углового здания и открыла дверь под деревянной вывеской с надписью «Пак».[14] Вскоре мимо меня прошла вторая женщина с коляской, в которой сидел мальчик, весело размахивающий игрушечной машинкой. Наверное, там было место сбора местных молодых мамочек.

Я оглянулась через плечо. Осиротевшая витрина, разумеется, не изменилась. Но я могу узнать точный адрес. Номер дома на двери отсутствовал, поэтому я решила проверить следующее здание. Мне повезло — я обнаружила цифру 123. А соседний дом на восток имел номер 121. Перейдя на другую сторону улицы, я нашла строение 122, которое было расположено чуть западнее. Ну, ладно, значит, адрес будет 122 1/2. Чего только не встретишь в Нью-Йорке…

Я остановилась перед застекленной дверью загадочного «Пака» — за ней оказалась длинная узкая комната со старинным потолком из штампованных оловянных панелей. Помещение заполняли разномастные стулья и некрашеные столики для пикника. Надо же — здесь и металлические шезлонги, выкрашенные в пастельные тона, и обшарпанные адирондакские стулья,[15] и пухлые кресла с обивкой. А вот и плетеная мебель. Полагаю, что ветки, которые использовали для ее создания, даже не очистили от коры. На столиках возвышались заварочные чайники, китайские фарфоровые тарелки и трехэтажные блюда с булочками, сэндвичами и печеньем. Чайный клуб — хотя его декор оставлял желать лучшего. В последнее время подобные заведения набирали в городе популярность.

Когда я открыла дверь, ароматы теплого растопленного масла и сахара заставили меня вспомнить о том, что я уже сутки ничего не ела.

«Зайду, перекушу немножко, — подумала я. — Поболтаю с завсегдатаями и что-нибудь разузнаю об антикварной лавке». Я села в низкое удобное кресло. Мамаша, которую я остановила на улице, наклонилась к своей подруге и что-то шепнула той на ухо. Может, просто вскочить и дать деру, пока меня не приняли за опасный элемент?

— Извините, если я вас напугала, — произнесла я. — Я пытаюсь разыскать антиквара-ювелира, хозяина магазинчика на Корделия-стрит. Он взял в починку часы моего отца и, похоже, переехал.

Мысль об утрате семейной ценности положительно повлияла на компанию молодых матерей.

— Как возмутительно, — воскликнула мать малыша в красной плисовой курточке с капюшоном. — И нового адреса на двери нет?

— Нет. И я даже не представляю, как его фамилия. Кто-нибудь из вас бывал у него? Он недалеко отсюда, на южной стороне.

Женщины начали переговариваться между собой. Увы, никто из них не помнил, чтобы в их краях была антикварная лавка или мастерская часовщика. А ведь они регулярно прогуливались по Корделия-стрит и знали все местные достопримечательности и «точки». Женщина, называвшая своего сынишку Бастером, подвела итог:

— Странно, но никто из нас ни разу не видел этого магазина.

Я что-то возразила.

— Вам стоит спросить у Фэйн, — заметила ее соседка. — В конце концов, она тут работает.

Я поняла, что они имеют в виду кондитершу с темно-русыми волосами, которая трудилась за стойкой. Ну, конечно же, официантов в «Паке» нет. Поэтому я поблагодарила собеседниц и с трудом выбралась из кресла. Фэйн как раз вытащила из небольшой электрической духовки противень со свежими булочками. Она была в коричневом вельветовом жилете, надетом поверх бежевой водолазки. На макушку она нахлобучила вельветовый берет с зеленой отделкой. Круглые очки балансировали на ее крошечном носике. Она прямо-таки сбежала с иллюстрации Беатрис Поттер.[16] Я бы не удивилась, если бы она повернулась спиной, и я бы узрела пушистый серый хвостик.

— Вчера он был скрыт туманом, — заявила Фэйн, хотя я еще не успела ее ни о чем спросить. Она явно слышала мой разговор с посетительницами. — Как же вы его нашли?

— Я просто вошла, чтобы спрятаться от дождя, — ответила я.

— Ага. — Фэйн подняла очки на переносицу и уставилась на меня. — А у всех них с собой были зонтики, дождевики… и детские коляски у них с навесами, так что ливень их под крышу не загонит. А у тебя и плаща не имелось, верно?

Ее взгляд скользнул с моего лица вниз и задержался на моих руках.

— Да, — подтвердила я. — Дождя не обещали, — пробормотала я и удивилась. Почему я стала оправдываться перед кондитершей?

— Ага, в прогнозе такого не было. А с реки надвигался туман, и я сразу догадалась: что-то случится. Ты прямое тому подтверждение. «Доктор Джон Ди, часовщик и алхимик» — магазина с таким названием уже нет.

— Джон Ди, вот как его зовут? — спросила я, ухватившись за единственную достоверную информацию, которую сумела выудить из клубка змеиных хитростей кондитерши.

Имя почему-то было мне знакомо.

— У него много имен, — отозвалась Фэйн. — О, мои булочки готовы! А вы наверняка с голоду помираете. Я вам упакую кое-что, чтобы вы отнесли домой для себя и друзей.

— Мне не нужно… — начала я, пытаясь объяснить, что еда требуется только для собственной персоны, но кондитерша быстро исчезла в комнатке за стойкой.

Внезапно прогремел мужской голос — глубокий бас, звучавший так, словно принадлежал диктору радио времен золотого века Голливуда:

— Значит, она вчера заходила к Ди?

Фэйн затараторила что-то неразборчивое, но ее ответ явно испугал мужчину.

— Лебедь? — переспросил он. — Черный?

Я посмотрела на свое кольцо с печаткой. Вот что заинтересовало Фэйн. И антиквар заметил мой перстень. «Джон Ди… Где я раньше это слышала?» Но причем здесь подарок моей матери?

Кондитерша вернулась с двумя коричневыми бумажными пакетами. Я сунула руку в карман пальто, чтобы достать бумажник, но Фэйн покачала головой.

— За счет заведения. Пирожки к чаю и сдобные булочки, — добавила она и улыбнулась.

Не дав мне возразить, она решительно вручила мне пакеты. Они оказались теплыми, и я вдохнула восхитительный аромат.

— Спасибо, вы очень добры.

Я умолкла, боясь расплакаться.

— Нет, нет! — замахала руками кондитерша. — Не надо меня благодарить. Надо же вам подкрепиться после того, что вы пережили.

Я была готова спросить ее о том, откуда ей это известно, но послышался мелодичный сигнал таймера, и Фэйн поспешила к духовке. «Не буду удивляться, — мысленно сказала я себе. — Видок у тебя такой, будто ты прошла через ад». Точно, так и было. Но теперь я чувствовала опустошенность, усталость… и голод. Мне нужно вернуться домой, хорошенько подумать и отправиться на поиски Джона Ди. Лишь на пороге я вспомнила, где мне попалось на глаза это имя. Я прочла о нем вчера в статье из «Википедии». Он находился в списке знаменитых алхимиков. А еще он являлся астрономом… Елизаветинского века.[17] Настоящий Джон Ди умер почти четыреста лет назад.

Я брела домой, прижимая к груди теплую ношу с булочками и пирожками. Я настолько ослабела, что была готова сесть на тротуар и съесть разом все содержимое. Однако я находилась недалеко от таунхауса — оставалось преодолеть пару кварталов. Подойдя к крыльцу, я с радостью обнаружила, что Майя успела вывесить объявление на двери. Оно гласило, что галерея временно закрыта на ремонт. Я вошла в холл и направилась к кухне… но замерла как вкопанная, услышав жуткий грохот. Я моментально представила себе грабителей в черных масках и оцепенела. Затем с большим трудом заставила себя сделать шаг. Наконец, прижимая к груди пакеты, словно они могли меня защитить, я двинулась по коридору.

Но вместо бандитов я обнаружила на кухне Бекки Джонс и Джея Файна, моих лучших друзей со времен старших классов школы. Джей мыл пол возле сейфа. Бекки сметала в кучу осколки разбитой посуды. Задняя дверь, ведущая в сад, была распахнута, а чтобы она не закрывалась, ребята перегородили проем стулом. Он упал и послужил причиной моего испуга. Увидев меня, Бекки бросила веник в сторону. Я едва успела поставить пакеты на стол, а она крепко обняла меня и уткнулась подбородком в подмышку. Постояв так немного, она отступила назад и в сердцах стукнула меня по руке.

— Что же ты нам не позвонила? — сердито поинтересовалась она. — И почему у тебя мобильник выключен?

Как и большинство моих ровесников, Бекки не могла прожить пяти минут без того, чтобы не взглянуть на дисплей телефона. Меня растили пожилые родители, и, вероятно, поэтому я чувствовала себя комфортнее в старомодном доме с заводными часами и виниловыми проигрывателями. Я не испытывала привязанности к новомодной технике. Бекки обзывала меня «луддиткой»,[18] а Джей считал, что это очень даже круто.

— Я забыла мобильник дома, когда собиралась в больницу во второй раз, — парировала я. — И вообще, все прямо завертелось — то одно, то другое. А вас кто ввел в курс дела?

— Майя нам позвонила, — сообщил Джей, присел на корточки и бросил губку в ведро с водой. Она была красного цвета. — Мы сразу прибежали, а тебя нет. Майя нас впустила и сказала, что полицейские разрешили здесь прибрать.

— Где ты пропадала? — требовательно вопросила Бекки, снова хлопнув меня по руке.

Для такой миниатюрной девушки (Бекки утверждала, что ее рост — ровно пять футов, но я-то знала — он равен четырем футам и одиннадцати с половиной дюймам) удар у нее получился увесистый. Бекки являлась источником неизрасходованной энергии. Казалось, можно получить электрический разряд, просто прикоснувшись к ее коротко стриженым курчавым волосам. Когда она на сцене играла на барабанах, мне иногда мерещилось, что она взлетает над ударной установкой. Джей, напротив, был медлительным и нерешительным. Я часто гадала, как они ухитряются вместе исполнять музыку, но между тем их группа «London Dispersion Force» существовала с тех самых пор, как мы закончили колледж. Они только что вернулись из тура по Англии и записывали дебютный альбом в студии небольшой независимой компании.

— Я навестила отца, а потом немного прогулялась… и купила еды, — начала я. — А разве вы сегодня не играете в «Ирвинг Плаза», ребята? Удивительно, что Фиона вас отпустила.

Фиона была вокалисткой и бизнес-менеджером группы. Она очень строго относилась к посещению музыкантами репетиций.

— Она велела тебе передать, что если ты выяснишь, что за гады напакостили вам с Романом, она с ними разберется, — заявила Бекки.