Цезарь

Нума Помпилий, как и положено в подобных церемониях, решительно отказался от предложенной чести. Но ритуал троекратного предложения и отказа, наверное, сформировался в этих краях значительно позже, а практичные римляне попросту надавили на родню Нумы. И когда его отец и некто Марций, близкий родственник, поговорили с ним по душам, он согласился.

Воссев на трон, новый царь, если верить сохранившимся источникам, большую часть своих сил направил на укрепление связей с божественными силами. Он лично руководил жертвоприношениями, празднествами в честь богов, строил храмы… Предполагается, что именно он ввел должность верховного жреца — понтифика, а также учредил и другие жреческие должности. Ему же приписывается добавление двух месяцев к десяти, составляющих в те времена год у римлян.

Одним из самых значительных его деяний, которое имело долговременные последствия, — создание ремесленных цехов — коллегий. Закрепив за каждым из них право на собрания и свои религиозные обряды, Нума Помпилий тем самым, как сейчас сказали бы, переформатировал жителей города, и разделение между ними стало осуществляться по профессиональному признаку, а не по этническому. Таким образом, была создана новая общность — гражданин Рима.

Царствовал Нума долго и вполне счастливо. Утверждают, что его правление не было омрачено войнами, мятежами и попытками дворцового переворота. Что ж, такое случается. Но поверить тому, что у царя не было ни врагов, ни завистников довольно-таки трудновато, человеческую натуру, особенно такую буйную, как у римлян, переломить нелегко даже просвещенному монарху. Так что, скорее всего, до нас дошел идеализированный образ доброго царя. Тем более что следующие правители оказались более адекватными своей эпохе — жестокой и кровавой.

Царский период истории Рима длился около двухсот лет и насчитывает вместе с Ромулом семь царей. Каждый из них стоит краткого упоминания, поскольку во время их правления происходили события, реальные или вымышленные, сформировавшие мировоззрение римлян.

Маятник качнулся

После кончины Нумы правителем избрали Тулла Гостилия. Но если Нума Помпилий пытался размягчить сердца римлян, подавить воинственные настроения и направить развитие города по мирному руслу, то Гостилий оказался его полной противоположностью.

Молодой и честолюбивый Тулл, внук павшего во время последней битвы с сабинянами друга и соратника Ромула, воспитывался в духе поклонения знаменитому деду, известному своими подвигами. Как пишет Тит Ливий, «новый царь не только не был похож на предшественника, но воинственностью превосходил даже Ромула. Молодые силы и дедовская слава волновали его. И вот, решив, что в покое государство дряхлеет, стал он повсюду искать повода к войне».[5]

Спокойная жизнь, которую Рим унаследовал от Нумы, вряд ли сулила молодому и честолюбивому Туллу и его соратникам славу и богатство в той же мере, что предоставила бы победоносная война.

А когда новый правитель заявляет, что мирная, размеренная жизнь города ведет к застою, к ослаблению военной мощи, что делает Рим легкой добычей врагов, то следует ждать войны.

Война вскоре и воспоследовала.

Поводом для нее стал угон скота, причем римляне и жители Альбы-Лонги обвиняли в этом друг друга. Не дожидаясь нападения Тулла, большое войско Альбы вторгается на римские земли и вскоре подходит к Риму. Смерть Клуилия, царя Альбы, не смущает воинство. Избрав диктатором-военачальником некоего Меттия, они готовятся к решающей схватке. Тулл же вместо того, чтобы принять бой, ночью уводит войско и вторгается на территорию Альбы. Меттий быстро оттягивает свои силы назад и предлагает переговоры. Он напирает на то, что битва неизбежно ослабит обе стороны, которые в общем-то являются потомками троянцев, а это позволят соседям, могущественным этрускам, напасть на них. И не лучше ли устроить решающий поединок малыми силами, предоставив случаю решить, кому волею богов принадлежит победа. Тулл находит такое предложение уместным.

Обо всех этих воинственных игрищах помнят разве что специалисты или эрудиты. Но в коллективной памяти, скажем так, образованного человечества из почти сорокалетнего правления Тулла Гостилия сохранилось знаковое событие, которое именуется «Клятва Горациев».

Через пару тысяч лет после этих событий, а именно в XVII веке, пьеса отца французской трагедии Пьера Корнеля «Гораций» стала, как сейчас сказали бы, хитом сезона. А еще через почти полтора столетия картина художника Жана Луи Давида «Клятва Горациев», созданная в предреволюционные годы, весьма возбудила французское общество. Тема патриотизма, исполнения своего долга вопреки чувству и подобные им высокие материи кружили головы будущим революционерам. Но не будем отвлекаться на них, тем более что тот же борец за свободу Давид, вскоре ставший ярым якобинцем, проголосовавшим за казнь короля Людовика, затем гибко превратился в не менее ярого бонапартиста и, приравняв кисть к штыку, служил императору верой и правдой. А вот правнучка Корнеля Шарлотта Корде своим долгом сочла убийство видного революционера и кровавого злодея Марата.

Но вернемся к нашим римлянам.

Выяснилось, что в каждом войске имеются братья-тройняшки, у альбанцев Куриации, а у римлян — Горации. Вообще-то они были дальними родственниками, а сестра братьев-близнецов Горациев была невестою одного из братьев Куриациев. Между тем само наличие близнецов было расценено как знамение, и Тулл с Меттием договариваются выставить их друг против друга. Победа в этом поединке определит, какому народу «мирно властвовать над другим», как изящно сформулировал Тит Ливий.

Договоренность скрепляется торжественными клятвами и жертвоприношениями. Юные Горации обещают не посрамить честь Рима. Схватка начинается и заканчивается со счетом 3:2 в пользу римлян. Единственный уцелевший Гораций добивает измотанных и раненых соперников и возвращается к своим ликующим согражданам. Все бы хорошо, но, когда римское войско возвращается в город, сестра героя видит плащ своего жениха на плече брата и понимает, что, стало быть, свадьба не состоится. Естественно, девушка проливает слезы, причитает горестно. Горацию это не нравится.

«Свирепую душу юноши возмутили сестрины вопли, омрачившую его победу и великую радость всего народа. Выхватив меч, он заколол девушку, воскликнув при этом: «Отправляйся к жениху с твоею не в пору пришедшей любовью! Ты забыла о братьях — о мертвых и о живом, — забыла об Отечестве. Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!».[6]

Урок патриотизма, который преподал Гораций, смутил римлян. Его судили и приговорили к казни, но выступивший в его защиту отец намекнул, что негоже судить победителя и что он сам расправился бы с дочкой, ежели сын оставил бы ее безнаказанной. В итоге ограничились символическим наказанием.

История человечества от Авеля и Каина буквально нашпигована убийствами родных и близких, а в эпоху гражданских смут это вообще дело обычное. Корысть, алчность, зависть тоже подвигали на злодеяния против братьев и сестер, отцов и матерей. Но походя заколоть в патриотическом порыве единокровную сестру — несколько шокирующий поступок, не правда ли? Впоследствии эта грустная история легла в основу произведений, в которых возникала коллизия между долгом и чувством, а образ Горациев, готовых идти на все ради своего Отечества, стал примером гражданской доблести. Конечно, современному горожанину, размягченному комфортом и не озабоченному борьбой за выживание в буквальном смысле, трудно понять, а тем более оправдать, казалось бы, беспричинное убийство родного человека. Но не будем забывать и о том, что поведенческая логика наших далеких предков основывалась на иных ценностях. Для них доминирующая роль семьи, рода, клана и так далее по нарастающей была понятием самоценным, не подлежащим сомнению. Много позже будет сказано: «Всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устроит» (Мф. 12: 25).

Лояльность семье у римлян воспитывалась с детства, и отступление от безоговорочного подчинения ее интересам наказывалось жестоко. Даже если история Горациев всего лишь легенда, в ней, вполне возможно, заложены некие предостережения. Первое — во время войны неуместно сочувствие врагу. Второе — бей своих, чтобы чужие боялись.

Впрочем, альбанцы так и не смирились с поражением, и война снова разгорелась, возможно, к тайной радости Тулла Гостилия. Хитростью он заманил Меттия в ловушку, предал смерти, а потом велел разрушать Альбу. Жителей, подражая Ромулу, переместил в Рим.

Более тридцати лет правил воинственный Гостилий и за это время изрядно надоел римлянам, которые со все большим умилением вспоминали мирный нрав Нумы Помпилия. По преданиям, Гостилий разгневал Юпитера неправильным жертвоприношением, и тот поразил Тулла молнией, спалив его вместе с домом. Такая кончина, конечно, более пристала царю, нежели, допустим, заурядное убийство с поджогом.

Внук на троне

После смерти Гостилия римляне избрали нового царя — им оказался Анк Марций, сын дочери Нумы Помпилия. Пообещав уставшему от войн народу, что все будет как при покойном дедушке, Анк принялся наводить порядок в святилищах и алтарях, дабы восстановить прежнее благочестие. Соседи, латины, видя такое миролюбие, решили, что можно нарушить мирный договор, заключенный с Туллом. Набег на римские земли Анк совершенно справедливо счел личным вызовом, собрал войско и, оставив жрецам храмы, пошел по стопам своего предшественника.

Взял город Политорий и переселил его жителей в Рим. Через некоторое время опустевший город снова обживают другие латины, и Анку приходится заново брать город. На этот раз он приказывает разрушить его до основания и снова увеличивает число граждан Рима.

Рост населения порождает новые проблемы.

«Огромный приток населения увеличил государство, а в таком многолюдном народе потерялось ясное различие между хорошими и дурными поступками, стали совершаться тайные преступления, и поэтому в устрашение все возраставшей дерзости негодяев возводится тюрьма посреди города над самым форумом».[7]

Рим во времена Анка Марция не только обзавелся первой тюрьмой. Царь существенно раздвинул границы царства, основав в устье Тибра первую римскую колонию — Остию, получив тем самым выход к морю. Кроме того, ему приписывается строительство первого моста через Тибр.

Правил Анк двадцать четыре года. На закате своего царствования кандидатом на трон, скорее всего, собирался предложить народному собранию одного из своих сыновей. Но, как это часто происходило, происходит и будет происходить в высших эшелонах власти, если вопросы наследования не решены при жизни правителя, в пору его наибольшего могущества, то могут иметь место неприятные сюрпризы.

Такой сюрприз преподнес римлянам некто Лукумон, сын коринфянина Демарата. В историю же Рима Лукумон вошел как Тарквиний Древний (или Старший, в зависимости от перевода).

По нынешним меркам, Лукумон был типичный мигрант. Его отец покинул Коринф из-за каких-то распрей, судьба привела беглеца в Тарквинию, где и родился Лукумон. После смерти отца и брата он унаследовал весьма немалое состояние. Неизвестно, была ли ему ведома история двух братьев, Амулия и Нумитора, но обладание деньгами подогревало его честолюбие. Не исключено, что масло в огонь подливала его жена. По происхождению из очень знатного этрусского рода, она, скорее всего, прельстилась богатством Лукумона. Но все ее связи не могли помочь ему в карьере.

Как пишет Тит Ливий, «так как этруски презирали Лукумона, сына изгнанника-пришлеца, она не могла снести унижения, и, забыв о природной любви к Отечеству, решила покинуть Тарквинию — только бы видеть супруга в почете. Самым подходящим городом для этого ей показался Рим: среди молодого народа, где вся знать недавняя и самая знатность приобретена доблестью, там-то и месту мужу храброму и деятельному».

По дороге в Рим случилось событие, которое было истолковано как благое знамение. Будто бы орел уносит головной убор Лукумона, а потом возвращает обратно ему на голову. Его жена, по словам Тита Ливия, «сведущая, как вообще этруски, в небесных знамениях», немедленно объясняет мужу, что ему суждено возвыситься очень высоко и на это есть прямое указание богов.

В Риме Лукумон обзаводится домом и меняет свое имя. Теперь он Луций Тарквиний. Заводит множество полезных знакомств благодаря своему богатству, дружелюбию и хорошим манерам. Много денег тратит на добрые дела, помогая нуждающимся, словом, как сейчас говорится, проявляет социальную ответственность. Слухи о столь достойном жителе города доходят до царя…

Остальное уже дело техники. Даже самые искушенные и мудрые правители не в силах разглядеть, какие помыслы кипят в сердцах их друзей и соратников. Тем более когда новоявленные друзья проявляют скромность, расторопность в исполнении поручений, готовность толково услужить.

Анк Марций со временем вводит Лукумона-Тарквиния в самый ближний круг, поручает ему все больше и больше дел. Постепенно Тарквиний прибирает к рукам все нити управления, но пользуется этим крайне аккуратно, не выдавая своих замыслов. И вот, наконец, стареющий Анк составляет завещание, в котором назначает его опекуном своих детей.

А когда пришла пора выбирать нового царя, опекун уговорил царских сыновей отправиться на охоту.

Строитель

Резонно полагая, что его деловые качества, проявленные во время правления Анка, перевешивают право крови царских наследников, Тарквиний начинает действовать. Нет, нет, он не пошел на узурпацию власти, не устроил дворцовый переворот и даже не организовал «несчастный случай» на охоте. Он попросту выступил перед народным собранием и предложил себя в качестве нового царя.

Изумленные римляне такого самовыдвижения раньше не видели, но, выслушав доводы Тарквиния, сочли их убедительными.

Претендент для начала апеллировал к традиции — Нума Помпилий не был римлянином, Таций, поначалу враг Рима, стал соправителем Ромула, так что прецеденты были. Кроме того, он перебрался в Рим давно, всем семейством и имуществом и с тех пор досконально изучил все обычаи и законы города. Более того, под руководством самого царя Анка он преуспел в науке управления.

И как это случается в финале американских фильмов, убедительная речь главного героя решительно меняет ситуацию и приводит его к победе.

Ораторское мастерство, как впоследствии мы убедимся, приближаясь к эпохе Юлия Цезаря, становится у римлян все более и более эффективным политическим инструментом. Но не будем отвлекаться.

Тарквиния избирают царем. Он сразу же вводит в ранг патрициев еще сто человек, обретая таким образом сторонников. Не обошлось и без войны. Овладев городом Альпиолы, он вернулся с очень богатой добычей и приступил к благоустройству Рима.

При нем впервые был построен цирк для проведения игр. Считается, что с той поры и пошла традиция ежегодно устраивать зрелища. Он же начал строительство городской стены, но помешали сабиняне. Пришлось разобраться с ними, затем настала очередь латинов. Разгромив по одному их города, Тарквиний заключает мир и возвращается к своему излюбленному занятию — градоустройству.

Он завершает, наконец, каменную стену вокруг города. Проводит ирригационные работы, осушив болотистые низины с помощью каналов. Сооружает храм Юпитера на Капитолии. А уж как римлянам пришлась по нраву большая клоака — система подземных сточных каналов — и говорить не стоит. В источниках строительство канализации иногда приписывается другому Тарквинию, последнему римскому царю.

Правил Тарквиний почти сорок лет. По всей видимости, он рассчитывал передать бразды правления кому-либо из сыновей, но, как водилось в те легендарные времена, боги затеяли свою игру. Да и супруга Тарквиния, имеющая немалый опыт в толковании знамений, вполне могла иметь другие интересы.

В доме Тарквиния жил некий Сервий Туллий. По одной версии, сын рабыни, по другой — сирота, мать которого, женщина знатного рода, попала в плен к римлянам, однако нашла приют и достойное обращение в царской семье. Однажды голову спящего мальчика окружило пламя, которое изрядно напугало слуг. Хотели залить водой, но царица запретила. Пламя исчезло, когда маленький Сервий проснулся. Мы далеки от мысли, что все это было хорошо продуманным фокусом, далеки и от того, чтобы отнести это явление к разряду паранормальных, например, пирокинезу.

Собственно говоря, не имеет значения, что случилось на самом деле. Важно лишь то, что жена Тарквиния обратила особое внимание на юного Сервия. Царица уговорила мужа взять мальчика под свое покровительство и воспитывать его как собственного сына. Кто знает, говорила она, может именно Сервий окажется тем светочем, который озарит темные дни царствования.

Как пишет Тит Ливий, «юноша вырос с истинно царскими задатками, и когда пришла пора Тарквинию подумать о зяте, никто из римских юношей ни в чем не сумел сравниться с Сервием Туллием; царь просватал за него свою дочь».

Это сватовство вроде бы опровергает версию, согласно которой Сервий был внебрачным сыном царицы.

Возвышение Сервия не всем пришлось по нраву. Сыновья Анка хорошо помнили, как опекун ловко обвел их вокруг пальца. А тут еще сын рабыни на их глазах стремительно возвысился и явно метит в наследники. Подговорили, а скорее всего, подкупили двух отчаянных пастухов, объяснив им, что надо сделать. Пастухи устраивают драку у дворца и требуют, чтобы их рассудил сам царь. Тарквиний решает их выслушать, но получает топором по голове. Ликторы хватают убийц, а смертельно раненного царя уносят во внутренние покои.

Судьба реформатора

Во время паники, последовавшей за покушением на царя, единственная, кто не потерял самообладания, была царица. Она тут же приказала запереть все двери и никого не впускать. Видя, что привести в чувство царя не удается и он уже на последнем издыхании, царица призывает Сервия Туллия и требует, чтобы тот не оставил смерть царя неотмщенной. И чтобы он действовал решительно. А если что-то его смущает, то пусть делает то, что она велит.

Сервий не решается противоречить своей энергичной теще. Когда толпа собирается вокруг царского дома, царица призывает к спокойствию, уверяя, что Тарквиний обязательно поправится, а до тех пор надлежит слушаться Сервия Туллия, который будет временно замещать правителя. Сервия усаживают в царское кресло, и тот начинает судить и рядить, время от времени как бы совещаясь с Тарквинием, к этому времени уже отошедшим к своим богам.

Так проходит несколько дней. Римляне слегка привыкают к Сервию, а он пользуется властными полномочиями вполне пристойно. И только тогда под крики и плач домочадцев народу объявляют о кончине Тарквиния.

Сервий к этому времени уже наладил отношения с патрициями. Не исключено, что во время переговоров ему помогала царица. В итоге он стал править, игнорируя выборы и народное собрание. Сыновья Анка, к своему удивлению, обнаружили, что их заговор хоть и увенчался успехом, но в итоге привел к власти ненавистного им Сервия. Они бегут из Рима.

Как всякий новый правитель, Сервий в первую очередь показывает соседям, что с ним следует считаться. А поскольку к этому времени истек срок мирного договора с этрусками, то победоносная война с ними существенно укрепляет его положение среди римлян. После этого он берется за реформы, которые во многом определят жизнь города на века вперед.

До Сервия все повинности как в мирное время, так и в военное распределялись среди горожан подушно, то есть исходя из числа людей в семье, вне зависимости от достатка.

Царь впервые вводит ценз! Теперь все зависит от имущественного положения гражданина. И одновременно проводится военная реформа.

Исходя из состоятельности граждан учреждаются центурии и разряды. Соответственно разряду одни центурии должны оборонять город, другие — воевать за его пределами, третьи, как сейчас сказали бы, — обеспечивать материально-техническую базу, иными словами — служба тыла. Центурии каждого разряда должны были иметь свое вооружение, четко регламентированное. Даже беднякам нашлось место — они должны были обеспечить себя пращой и камнями.

Что касается римской верхушки, то на их основе создали центурии всадников. Таким образом, расходы на вооружение были распределены более или менее справедливо — богатые тратили больше, бедные меньше. Но одновременно Сервий серьезно изменил принципы голосования. Теперь устанавливалась очередность — первыми голосовали центурии всадников, затем центурии первого разряда пешего войска. Как правило, они и принимали решение, но если возникала какая-то неопределенность, то приглашались пешие центурии второго разряда. До низших разрядов, замечает Тит Ливий, дело никогда не доходило.

Была произведена всеобщая перепись. Под страхом смертной казни в ней должны были принимать участие все без исключения граждане. Римлян, способных носить оружие, оказалось восемьдесят тысяч.

Народу становилось больше, город рос, занимая один холм за другим. Сервий строит новую городскую стену, более мощную и высокую. Реформы Сервия упорядочили взаимоотношения жителей, сделали их управляемыми.

Вспоминая опыт своего предшественника, царь заблаговременно принял, как он считал, превентивные меры. Дабы дети прежнего правителя, отодвинутые в сторону во время захвата власти, не шли по пути сыновей Анка, Сервий, будучи весьма здравомыслящим человеком, выдает своих дочерей замуж за Луция и Аррунта Тарквиниев, полагая, что родственные связи заставят их забыть обиды.

Сервий правил сорок четыре года и, наверное, мог бы царствовать дольше. Но предательство уже свило гнездо в его собственном доме.

Дочки Сервия характером были настолько не схожи, что вполне могли послужить прототипами волшебных сказок про двух сестер — злую и добрую. Если одна была нравом кротка, то вторая — сущая стерва. Интересно, что и братья Тарквинии также различались: Аррунт — кротостью, а Луций — крутостью. То ли Сервий перемудрил, решив скомпенсировать характеры, то ли случайно вышло, но кроткая оказалась женой авантюриста, а вторая — тихони. Туллия-свирепая, как прозвали вторую, была недовольна тихоней-мужем и, напротив, выказывала всяческое уважение и восхищение дерзким и мужественным Луцием. Дальнейшие события вполне предсказуемы — родственные души сходятся, Аррунт вдруг как-то подозрительно умирает, вдогонку умирает и жена Луция. Вдова и вдовец находят утешение в браке. Туллия умело подогревает честолюбие Луция, Луций начинает вести речи о том, что тесть его вообще-то самозванец, поскольку народ не избирал его, всячески мутит воду, ищет союзников.

Разумеется, царю сообщают о том, как зять поносит его, но Сервий не желает выносить сор из избы. Но на всякий случай собирается укрепить свое положение. Он подушно распределяет среди плебеев часть захваченных земель, вызвав искреннюю благодарность населения. После этого устраивает, как сейчас сказали бы, опрос — признают ли они его власть? Электорат радостно признает. Между тем Луций Тарквиний продолжает мутить воду, на сей раз среди патрициев. А Туллия требует от мужа решительных действий, ей не терпится стать царицей.

Последний царь

Наконец Тарквиний, переманив на свою сторону часть сенаторов, собирает отряд верных людей и, объявившись на форуме, садится в царское кресло. И начинает перечислять собравшимся римлянам прегрешения Сервия. Коснувшись сомнительного происхождения своего тестя, Тарквиний в основном порицал его за введение ценза и систему повинностей, с ней связанную, что ущемило состоятельных людей.

Эти слова дают повод задуматься: а только лишь честолюбие двигало Туллией и Луцием? Может, за этой парочкой стояли обиженные патриции, умело манипулируя ими?

Появляется царь со своими сторонниками, начинается схватка, и Тарквиний сбрасывает старика со ступеней. Люди Сервия разбегаются, а сам он пытается дойти до дома, но его закалывают прямо на улице. Тем временем Туллия на колеснице въезжает на форум и провозглашает Тарквиния царем. Тарквиний, дабы соблюсти приличия, велит ей возвращаться домой. По дороге возница останавливает коней, увидев лежащее на улице тело Сервия. Туллия берет управление колесницей в свои руки и переезжает тело отца.

Так начинается правление Тарквиния, прозванного Гордым, — последнего римского царя. Правление, сопровождаемое мрачными предзнаменованиями и загадочными событиями.

В некоторых преданиях говорится о том, что во время его царствования к нему пришла какая-то старуха и предложила купить девять книг на греческом языке. Цену заломила такую, что Тарквиний даже не разгневался, а лишь рассмеялся.

Когда она пришла в следующий раз, книг было уже шесть, три книги старуха сожгла. Цену, впрочем, не сбавила. На этот раз Тарквиний хоть и не купил книги, но слегка насторожился. Были сожжены еще три, и когда старуха снова пришла к царю, то ли по настоянию советников, то ли движимый интуицией, Тарквиний выложил всю сумму, как за девять книг.

Старуха исчезает, а в книгах оказываются пророчества относительно судьбы Рима. Долго судили и рядили, наконец, решили, что таинственная старуха была самой Сивиллой. Знаменитой предсказательницей, наделенной богами бессмертием. Книги Сивиллы впоследствии стали чем-то вроде катренов Нострадамуса, другое дело, что римляне обращались к ним только в особо важных случаях, когда над городом нависала смертельная опасность.

Не исключено, что Тарквиний долго сожалел о своей недальновидности и жадности, из-за которых были навсегда потеряны шесть книг. Не исключено также, что в одной из сожженных рукописей было предсказание и о его судьбе. И совершенно не исключено, что визит Сивиллы — просто красивая сказка. Однако пророческие книги реально существовали, и в определенный период влияли на жизнь Рима.

Захватив власть, Тарквиний для начала запретил хоронить Сервия, довольно-таки глумливо заметив, что и Ромул пропал без вести. Затем перебил всех патрициев, кого подозревал в сочувствии Сервию. В отличие от свергнутого царя, Тарквиний не увеличивал их число, и как следствие к концу его правления это сословие было сильно прорежено. Тем более что он еще и узурпировал право судить преступников или тех, кого объявлял преступником, прибирая к рукам их имущество.

Явно не пользуясь любовью горожан, завел себе телохранителей. При этом заигрывал с чужеземцами, в частности с латинами. После долгих уговоров и интриг, а также с устранением тех, кто ему мешал, Тарквинию удалось и это племя сделать римлянами.

Миролюбием царь тоже не отличался. Войны Тарквиний вел с переменным успехом. Впоследствии ему ставилось в вину, что он действовал «совсем не по-римски», а хитростью и обманом, как писал Тит Ливий. Много времени спустя почти такие же обвинения были выдвинуты против Юлия Цезаря, и последствия могли быть весьма серьезными.

Вообще-то достаточно приглядеться к делам нескольких правителей или военачальников, чтобы заметить, как из века в век тянется довольно-таки монотонная цепь дворцовых интриг и внутрисемейных кровопусканий, игры честолюбий и жестоких расправ… У слабых умов может возникнуть — и, увы, возникает — соблазн «сжать» историю, объявить похожие события тождественными, одинаковыми, которые, мол, из-за разных переписчиков стали восприниматься как отличающиеся друг от друга.

Мысль о том, что человек в общем-то за последние тысячелетия не изменился и что одинаковые внешние условия порождают одинаковые поведенческие реакции, почему-то не приходит в их головы. Но не будем судить их…

Так вот, попытки захватить город Габию не удались, и тогда он пошел на хитрость. Его младший сын Секст перебегает к противнику, жалуясь на жестокосердного отца, уговаривает их начать боевые действия против римлян и сам принимает участие в набегах. Вскоре Секст настолько входит в доверие к властной верхушке, что легко устраивает междоусобицу, в результате которой старейшины города были почти все истреблены и Габия досталась Тарквинию без боя.

Секст был многообещающим молодым человеком. Возможно, ему удалось бы переплюнуть со временем своего отца, если бы довелось сесть в царское кресло. Хоть перед ним и властью находились старшие братья, младший сын с такими навыками и умениями легко избавился бы от этой досадной помехи. Но случилось так, что именно Сексту предстояло поставить точку на царском периоде римской истории.

В один из дней зловещее предзнаменование ввергло в панику царский двор: из деревянной колонны выползла змея. Сам Тарквиний к приметам относился довольно-таки цинично, но, чтобы успокоить домочадцев, отправил делегацию в Дельфы, к знаменитому Дельфийскому оракулу. И чтобы предотвратить ненужные слухи и сплетни, запечатанные таблички с ответами оракула должны были везти его сыновья, Тит и Аррунт. Самым примечательным для нас в их свите был племянник Тарквиния, неприметный Люций Юний Брут. Юноша себе на уме — пережив расправу над родственниками, он затаился и мудро решил притвориться тупым.

«С твердо обдуманным намерением он стал изображать глупца, предоставляя распоряжаться собой и своим имуществом царскому произволу, и даже принял прозвище Брута — Тупицы».[8]

Кстати, не исключено, что именно Брут впоследствии вдохновил Шекспира на создание Гамлета, вынужденного придуриваться перед убийцами своего отца. Шекспир вообще-то интересовался римской историей, а его произведение «Лукреция» в должное время вдохновило Пушкина…

Об этом чуть позже.

Получив ответы оракула, царские сыновья поинтересовались, кому из них достанется власть после Тарквиния. Ответ, как и полагается профессиональному оракулу, был расплывчатым и гласил, что тот, кто первым поцелует свою мать, тому и власть. Поскольку в Риме оставался еще третий брат — отчаянный Секст, то Аррунт и Тит решили вернуться домой как можно скорее и кинуть жребий, кому из них целоваться с матерью.

Предание гласит, что Брут, искусно скрывающий свои способности, догадался, что на самом деле пифия имела в виду землю — мать всех тварей, ее населяющих. Поэтому, дождавшись удобного момента, Брут как бы спотыкается, падает и касается губами земли.

Римляне же начали очередную войну и осадили город Ардеи, принадлежащий народу рутулов. Осада затянулась, и царские сыновья все больше времени уделяли возлияниям в своих шатрах в кругу друзей. Во время одной из вечерних пьянок у Секста Тарквиния разговор зашел о женах, и некто Коллатин, слушая пьяную похвальбу, заявил, что его жена лучше всех. И добавил, что можно прямо сейчас в этом убедиться, поскольку Рим недалеко. Разгоряченные вином юноши оседлали коней и ночью прибыли в город. И обнаружили, что царские невестки в отсутствие мужей пируют со своими подружками, а вот Лукреция, жена Коллатина, прядет шерсть.

То, что случилось далее, впоследствии составило сюжет сказок у разных народов, в которых рассказывается о бахвальстве мужа, коварстве друга и верной жене. Трудно сказать, Лукреция ли была прототипом таких историй, или же бытовая коллизия насколько типична, что воспроизводится в веках и странах с удручающей регулярностью. Да это и не важно. Но если в сказках логика сюжета ведет лишь к посрамлению злодея, в римской истории ситуация развивалась более масштабно и последствия имела глобальные.

Часть вторая

S.P.Q.R

Установление Республики

В 1830 году Александр Сергеевич Пушкин в записках о «Графе Нулине» написал следующее: «В конце 1825 года находился я в деревне. Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что, если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? Быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному происшествию, подобному тому, которое случилось недавно в моем соседстве, в Новоржевском уезде».

Пушкин точно подметил один из ключевых моментов человеческой истории. Хоть он и перепутал Валерия Попликолу (Публиколу) с мужем Лукреции Коллатином, его вопросы бьют в одну точку — существует ли историческая предопределенность, или бесконечное множество вариантов составляют пестрый узор, сливающийся в серую ткань будней? Мы уже говорили об историческом детерминизме и, наверное, еще не раз будем возвращаться к этой проблеме.

Прав ли Александр Сергеевич и если бы в 509 году до P. X. не изгнали бы Тарквиния Гордого, то цари правили бы Римом не двести двадцать четыре года, а дольше? Вполне возможно.