Цезарь

Эдуард Геворкян

Цезарь

Многочисленные успехи не были для деятельной натуры Цезаря основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов. Напротив, как бы воспламеняя и подстрекая его, они порождали планы еще более великих предприятий в будущем и стремление к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла. Это было некое соревнование с самим собой, словно с соперником, и стремление будущими подвигами превзойти совершенные ранее.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания

Когда-то твердо верили в то, что Фортуна дарует царства и державы, как и многое другое, чего люди сильно желают, поскольку все это, с одной стороны, нередко доставалось тем, кто того не заслуживал, как бы по прихоти судьбы, а с другой стороны, ни у кого не оставалось в целости и сохранности. Жизнь, однако, доказала справедливость изречений Аппия: каждый — кузнец своего счастья. Более всего это верно в отношении тебя, который настолько превзошел других, что люди, прославляя твои действия, уставали раньше, чем ты, хвалы достойное совершая.

Саллюстий. Письма к Юлию Цезарю о государственных делах (Гай Юлий Цезарь. Записки о галльской войне)

От автора

Память человеческая обладает удивительным, а во многом и спасительным для нас свойством — все плохое со временем забывается, сглаживается. Историческая память, если уместен такой термин, долго хранит деяния своих соплеменников, в основном — великих, и злодеяния чужаков, как водится, — коварных. При случае вспоминаются обиды такой седой древности, что просто диву даешься, откуда в людях, не помнящих, кем были их прадеды, столь пристрастное отношение к событиям минувших веков и тысячелетий?

Оперирование историческими реалиями и мифологемами входит в базовый инструментарий любой мало-мальски жизнеспособной властной структуры. Так было, так будет, и порицать за это только правящие элиты несправедливо, поскольку и управляемый «субстрат» готов радостно приветствовать отсылки к «преданьям старины глубокой». Искать причину такого эмоционального контакта лишь в массовом промывании мозгов или в эффективной пропаганде было бы непродуктивно.

Неубываемый интерес к эпическим произведениям, к былинам, к историям о легендарных правителях и непобедимых полководцах, а впоследствии к историческим романам, фильмам и сериалам говорит о чем-то большем, чем о желании убежать от действительности, погрузиться в славные времена своего «золотого века». Кто же не знает, что у любой цивилизации в прошлом были дни золотые, о которых приятно вспоминать в трудную годину? По крайней мере, люди хотят так думать, и было бы жестоко их разубеждать.

Возможно, чувство сопричастности к деяниям рода человеческого, — пусть это даже самообман, — один из компенсаторных механизмов для разума, испытывающего страх перед конечностью своего тварного бытия и лишенного веры в спасение. Возможно также, что свод знаний о прошлом — не только часть исторического наследия и маркер носителя культуры, но и генератор цивилизационного кода, который и формирует Традицию. А Традиция, как известно, одна из фундаментальных скреп, в отсутствие которых разваливается даже самое устойчивое сообщество.

Личность вне пространства и времени — что может быть страшнее для любой управляющей структуры?! Разрушители или созидатели, смутьяны или реформаторы равно опасны властям в силу мобильности, имморализма, готовности идти на все ради достижения своих целей, не считаясь с обычаями среды, в которой они оказались. Революционеры всех времен и народов после захвата власти пытались сгоряча смыть все «до основания, а затем» начать с чистого листа. Но вскоре им приходилось создавать собственное «славное прошлое», пусть даже ему, прошлому, без году неделя, придумывать новые праздничные даты взамен старых, новые ритуалы взамен отмененных, словом, имитировать Традицию.

При определенных благоприятных условиях имитация со временем восстанавливает связь времени, вправляет его суставы, как сказал бы персонаж одного известного драматурга.

Личность, адекватная времени и месту, добивается порой больше, чем возмутитель спокойствия, но и деяния его бывают не менее разрушительны для Традиции, поскольку он не является чужеродным телом, а плотью от плоти своего рода, племени, города. И как вирус поражает клетку за клеткой общественного организма. Процесс поначалу идет незаметно, но со временем болезнь становится явной, и даже отсечение пораженного органа не помогает — метастазы уже распространились по всему телу.

Личность Цезаря настолько богато освещена современниками и следующими за ними поколениями подражателей, почитателей или хулителей, что сквозь ее призму вполне можно вычленить любую часть спектра некоего самодостаточного мироустройства, которое можно назвать одним словом — Рим.

Пролог

Почему Цезарь?

Неумолимое движение времени подобно волнам — на песок берегов истории выносятся ракушки, галька, иногда янтарь, а после бурь и обломки крушений… Но остаются только песок и камни на песке. С каждой волной камней все меньше и меньше. Одни уносит вода, другие погружаются в зыбучую топь забвения. Появляются новые камешки — их ждет та же судьба. Но среди бескрайней глади можно разглядеть валуны, перед которыми, казалось, бессильны вода и ветер времени.

Можно ли сравнить Гая Юлия Цезаря с таким валуном? Вполне!

Знаковая фигура, своего рода «точка сборки» западной цивилизации, хотя некоторые апологеты изо всех сил пытаются возвести ее истоки ко временам греческих демократий. Однако именно цезаризм стал движущей силой развития Европы на многие века и тысячелетия, а всяческие умаления роли личности в истории и реверансы в сторону масс — всего лишь смазка для колесниц, которые влекут пасомые народы.

Беллетристическая героизация Цезаря во многом определила его образ в обыденном сознании — великий деятель, вершитель великих деяний во времена великих событий. В отличие от многих других, которые запомнились лишь одной или двумя характерными чертами, как правило, злодейского свойства, Гай Юлий вполне человечен. Противоречивая натура и, как говорится, находка для творческого пера.

Любителя исторических разысканий подстерегает опасность разочарования — при ближайшем рассмотрении или чрезмерном погружении в источники Цезарь в какой-то миг может показаться весьма скучной персоной, которая во многом подчинялась обстоятельствам и лишь в редких случаях подчиняла обстоятельства своей воле. Действительно, почему именно он так основательно запечатлелся в массовом сознании, а не Помпей, прозванный Великим, или чудовищно богатый Красс, победитель Спартака? Ведь это были деятели, вполне равные ему по способностям и силе. А Сулла, диктатор, чьи деяния запустили механизм окончательного демонтажа Республики? А хитроумный политикан Цицерон, которого мы вспоминаем только как учителя ораторского мастерства? Принципиальнейший до оскомины Катон?

Неужели они остались только фоном, декорацией для главного героя лишь потому, что в итоге проиграли Цезарю и, несмотря на былые заслуги, так и остались в его тени? Вполне возможно.

Или же потому, что Цезарь забил последний гвоздь в гроб Республики и был потому возвеличен имперской пропагандой своих «потомков» на троне? Вполне вероятно.

Но, скорее всего, дело не только в этом. История Рима насыщена событиями и персонами, которым уместно определение — судьбоносные! Именно судьбоносные, поскольку облик современного мира, без всяких преувеличений формировался в ту эпоху. Не появись Римская империя именно в том виде, в котором она возникла, — не появилась бы христианская Европа. Достаточно выдернуть ту или иную фигуру из длинной истории сначала царского, а потом республиканского периода, и можно предположить, что история пошла бы другим путем. К подобным допущениям любят прибегать авторы остросюжетных произведений. Путешественники во времени случайно или намеренно меняют ход истории. Или же автор попросту описывают мир, альтернативный нашему, в предыстории которого изначально не было того или иного персонажа. Причины, по которым пишутся, издаются и читаются подобного рода произведения, достойны отдельного рассмотрения, которому нет места в этой книге. Скажем только, что есть основание предполагать, что речь может идти о неких психофизиологических механизмах, в основе которых лежит комплекс вины, подсознательное стремление вернуться назад и исправить содеянное. Невозможность этого, в свою очередь, и порождает компенсаторный механизм, которым умелые манипуляторы могут воспользоваться для разрушения представлений о Провидении.

Ну и, конечно, история Рима представляет собой своего рода универсальную матрицу, позволяющую выдергивать из нее нужные имена и механизмы как для созидания, так и для разрушения государственных институций, да и самих государств. Великий Рим, Вечный город, его традиции доблестного патриотизма, ответственной власти, умеренности и благочестия, свободолюбия и вместе с тем строгого следования законам — этот во многом мифологизированный образ служил отправной точкой для формирования поведенческих модусов.

Особый интерес для индоктринаторов представляет пост-республиканский период. Что греха таить, для обывателя Императорский Рим, в котором правил «бог, царь и герой» в одном лице — картина в высшей степени возбуждающе красочная. По крайней мере, так, как его преподносят деятели искусств самых разных видов и жанров. Несть числа романам, драмам, фильмам и сериалам, посвященным знаковым событиям и персонажам Рима.

Считается, что историю Рима приводят в назидание современникам, хотя и почти всегда безуспешно. Иногда в судьбах великих империй и революций ищут ответы на актуальные вопросы — но ответы в общем-то неутешительны.

Есть и другая точка зрения — эстетизация кровавых зрелищ той поры — продукт массированного внедрения неоязычества в рамках проекта по разрушению традиционных религий. Паче того, иногда речь идет даже о возрождении неоархаических общественных структур из-за катастрофических последствий глобального обрушения капиталистической экономики, после чего воспоследует быстрый и болезненный возврат ко временам, о которых мы пока только читаем в исторических романах.

Тот персонаж, который живет в книгах, пьесах, фильмах и в обыденном сознании, имеет малое отношение к человеку, реально живущему в I веке до Рождества Христова. Жизнеописания противоречат друг другу, а некоторые вообще напоминают сборник исторических анекдотов.

Тем не менее его имя носит знаковый характер, и с каждым годом интерес к нему возрастает. Как мы уже говорили, сейчас можно наблюдать создание «моды» на Рим эпохи Цезаря и его наследников.

Что это — попытка западной цивилизации вернуться к своим истокам накануне капитуляции перед новыми «варварами», жгущими машины в Париже, убивающими режиссеров в Нидерландах, устраивающими взрывы в Лондоне? Но почему тогда она не обращается к своим христианским корням? Все эти ссылки на политкорректность, мультикультурность и толерантность подозрительно смахивают на гнилые обои, заклеившие потайной шкаф со множеством скелетов.

В истории Европы множество как славных, так и позорных страниц. Но что, если в «коллективном бессознательном» европейцев, считающих себя наследниками Рима, занозой сидит воспоминание о том, как они предали Византию?

Второй Рим, естественное продолжение и развитие первого, расположился там, откуда начинал свой путь Эней. Второй Рим, вобравший лучшее из италийской цивилизации и отринувший древних демонов города на Тибре, разгромила бесноватая орда, по недоразумению именующая себя «крестоносцами». Азиатские ворота в сердце Европы были взломаны, и турки-османы не преминули этим воспользоваться.

Не здесь ли истоки необъяснимой и немотивированной неприязни к Третьему Риму? Сместить этические координаты, обвинить в неблаговидном поведении кого угодно, только не себя, — не отсюда ли расползаются метастазы саморазрушения Европы?

Ответы на эти вопросы предоставим искать читателю.

Мы же постараемся не впадать в крайности и не слишком отвлекаться на соблазны, которые неизбежно возникают при погружении в глубины прошлых веков. Но и ограничивать себя лишь одной фигурой, пусть даже великой, нет резона. Поэтому мы попробуем вспомнить хотя бы в общих чертах историю Рима до появления такой личности, как Гай Юлий Цезарь, чтобы понять, как в такой среде он мог появиться. Или же — не мог не появиться?

Профессиональные историки в своих трудах придерживаются определенных правил. Описывают тексты, с которыми они работали, то есть труды их предшественников, а также древние источники, оценивается их достоверность, предлагается определенная методика анализа событий и персонажей — в зависимости от школы, к которой принадлежит ученый, и делаются выводы, подтверждающие концепцию автора или опровергающие мнения его оппонентов. Поскольку автор этих строк не является историком, то его руки в некоторой степени развязаны.

С другой стороны, как уже говорилось, на пажитях истории Рима паслось уж столько народу, мастеровитого на художественные выдумки, что любые попытки соригинальничать заведомо будут восприняты как развязность. Поэтому будем стараться не плыть против течения, а идти «по волнам нашей памяти». А своеобразными маяками для нас будут именно те факты, события, изречения, которые запечатлены в памяти обывателей, то есть нас с вами. Если же не получится строго блюсти хронологическую последовательность и во время плавания нас будет несколько сбивать с курса, то так тому и быть.

Часть первая

ИСТОКИ

Сироты троянские

Коварство ахеян превозмогло мужество защитников Илиона, и в одну бедственную ночь пала Троя. Немногим удалось спастись — опьяненные победой соратники Менелая не щадили никого. Среди беженцев был Эней, вожак небольшой группы уцелевших троянцев. После многочисленных приключений его корабль причалит к италийским берегам.

Античный историк Диодор красочно описал исход:

«Во время взятия Трои Эней вместе с некоторыми из троянцев занял часть города и отражал нападавших. Когда эллины по договору позволили им уйти и взять каждому из имущества столько, сколько тот сможет унести, все другие взяли серебро, золото и прочие ценные предметы, Эней же посадил на плечи своего престарелого отца и унес его из города. Эллины были восхищены этим поступком, и он получил право вновь выбрать из того, что было у него в доме. Когда же Эней взял отеческие святыни, то удостоился еще большей похвалы за добродетель, которая получила признание даже у врагов, ибо он показал себя мужем, наибольшей заботой которого среди величайших опасностей стали почтение к родителям и благочестие к богам. Именно поэтому ему позволили покинуть Троаду вместе с уцелевшими троянцами совершенно беспрепятственно и отправиться, куда он пожелает».[1]

Скорее всего, доблестным эллинам неохота было возиться с защитниками последнего бастиона, пока их товарищи по оружию грабили богатейший город, и они плюнули на троянцев. Но это проза жизни — грубая и плоская.

Великий римский поэт Вергилий, кстати, современник Диодора и Цезаря, упорядочил предания об Энее, создав прекрасный эпос, насытив жизнь высокой поэзией.

Жители Античного мира воспринимали легенды о своем происхождении, о древних правителях точно так же, как наши современники свою историю — в качестве некоей данности, запечатленной в языке, в книгах — учебниках и художественных повествованиях. В зависимости от конкретной обстановки менялась лишь оценка тех или иных событий и персонажей. Основная канва оставалась неизменной. Собственно говоря, для многих наших соотечественников, особенно молодых и не обремененных знаниями, образы российской истории складываются из причудливой смеси остатков школьных знаний, исторических анекдотов и приключенческих фильмов. В этом смысле мифы и предания для людей древности были таким же вполне естественным компонентом обыденного сознания, как для нас информационный фон, формирующийся из многочисленных источников разной степени достоверности.

Полагать сведения, заключающиеся в мифах, исключительно вымыслом было бы недальновидно. Хрестоматийный пример — открытие Генрихом Шлиманом легендарной Трои. До него вообще-то сам факт ее существования считался мифом. Героическим преданием, красивым вымыслом. Правда, позже месторасположение Илиона было уточнено, да и Шлиман несколько ошибался в деталях, но раскопки Трои, внезапно вломившейся в реальность, несколько шокировали просвещенную публику позапрошлого века. Так что вполне возможно, что Эней и его команда действительно после ряда злоключений добрались до места, предназначенного им судьбой.

Любопытно, что, возводя свои корни к Энею, римляне вовсе не испытывают досады из-за того, что Троя пала, а их основатель был беженцем, если не дезертиром. Что, если в этих преданиях заложено некое самолюбование — вот, мол, как судьба повернула и наградила достойнейших, тогда как удел наследников ахейцев заслуживает лишь кривой ухмылки?

Во времена Цезаря греческие города были жалкой тенью своей былой славы, а малейшая попытка избавиться от римской опеки жестоко подавлялась. Вряд ли кто-нибудь из соратников Агамемнона, в том числе и хитроумный Одиссей, предавая огню и мечу Трою, могли себе представить, что сотворят с их владениями потомки жалкой кучки беженцев. Интересно, что, по одному из преданий, хитроумный Одиссей, без которого вряд ли утомленное осадой и распрями греческое воинство додумалось до идеи Троянского коня, во время своего искупительного плавания после избиения назойливых женихов Пенелопы встречает Энея и помогает ему укорениться в Этрурии, близ устья Тибра. Плутарх даже говорит о том, что некоторые римляне полагали, что название их города происходит от имени Роман, который был сыном Одиссея и Кирки (Цирцеи).

Впрочем, таких версий было немало — называли некую Рому, которая страдала морской болезнью и после того, как беженцы выбрались на берег, уговорила женщин поджечь корабли. И будто бы место высадки оказалось настолько благоприятным, что мужчины простили поджигательницу, а со временем назвали город в ее честь. Называли также и другую Рому — дочь Итала и Левкарии, которая вышла замуж не то за Энея, не то за его сына Аскания.

Мы же помним со школьных времен, что Рим назван в честь Ромула.

Вскормленные волчицей

Относительно того, как возникло название города, имеется множество версий. «Даже те, кто высказывает самое правильное мнение, считая, что город наречен в честь Ромула, разно судят о происхождении последнего. Одни полагают, что он был сыном Энея и Дексифеи, дочери Форбанта, и попал в Италию еще маленьким ребенком вместе со своим братом Ромом. В разливе реки погибли все суда, лишь то, на котором находились дети, тихо пристало к отлогому берегу; это место спасшиеся сверх ожидания и назвали Римом…Существует, наконец, и вовсе баснословный рассказ о его рождении. Царю альбанов Тархетию, человеку до крайности порочному и жестокому, было удивительное видение: из очага в его доме восстал мужской член и не исчезал много дней подряд. В Этрурии есть прорицалище Тефий, откуда Тархетию доставили прорицание, гласящее, чтобы он сочетал с видением девушку; она-де родит сына, который стяжает громкую славу и будет отличаться доблестью, силой и удачливостью. Тархетий поведал об этом одной из своих дочерей и велел ей исполнить наказ оракула, но она, гнушаясь такого соития, послала вместо себя служанку. Разгневанный Тархетий запер обоих в тюрьму и осудил на смерть, но во сне ему явилась Веста и запретила казнить девушек…»[2]

Далее все продолжается по традиционным сказочным канонам, то есть неизбежны волшебные обстоятельства, связанные с рождением героя, а в нашем случая даже с двумя. Царь обещает выпустить узниц, если они завершат работу на ткацком станке, а сам велит распускать ночью их пряжу. Тут невольно вспоминается Пенелопа, верная жена Одиссея, которая долго морочила женихам голову практически таким же трюком с пряжей.

Откуда такое сходство? Скорее всего, кто-то, начитавшись о приключениях Одиссея, в свое время вплел в повествование сюжетный ход с пряжей. Тема пряжи могла быть так же своего рода трансформацией в мифологическом сознании представлений о парках (они же — мойры в древнегреческой мифологи). Парки сплетали из нитей судьбы каждого человека общий узор, бесконечную пряжу. Что касается непристойного видения из очага, то не исключено, что здесь отразилось какое-то влияние этрусков, культура которых существенно повлияла на мировоззрение римлян, а во многом и была усвоена ими.

Потом ситуация развивается ожидаемо — служанка рожает двойню, Тархетий отдает детей своему подручному, чтобы тот покончил с ними. Подручный, не желая гневить богов (рождение двойни было знаком, который толковали так и этак), просто оставляет их на берегу реки. Детей спасает волчица, которая выкармливает их молоком, а птицы приносят им еду. Некий пастух обнаруживает это диво и спасает детей. Когда они подрастают, то расправляются с Тархетием.

Экзотические версии происхождения основателей Рима сейчас почти забыты. Общепринятая, если можно так выразиться, история Ромула и Рема носит более пристойный характер. Потомки Энея, два брата — Нумитор и Амулий — унаследовали царство, и чтобы разойтись миром, Амулий предложил разделить деньги и власть. Нумитор согласился на власть, очевидно полагая, что, держа в руках бразды правления, он, естественно, сможет и деньгами распорядиться. Амулию же досталось богатство (в том числе и золото, которое троянские беженцы успели прихватить с собой, и раз уж о нем упоминается, например, у Плутарха, то его было не так уж и мало).

Как быстро выяснилось, в Альбе царская власть без денег оказалась слабее, чем деньги без царской власти. Амулий шустро скинул своего брата с трона, а чтобы наследники Нумитора не препятствовали его династическим планам, определил дочку свергнутого царя в весталки.

Хитрость заключалась в том, что жрицам Весты, как известно, предписывалось целомудрие и безбрачие. Но вскоре выясняется, что новоявленная жрица беременна, а это преступление, караемое смертью. Дочь Амулия вступается за свою двоюродную сестру, и наказание смягчают. В заточении Рея (она же, по одним источникам, Сильвия, по другим — Илия) рожает двойню — мальчиков. Кто был отцом двух крепких ребят, история не дает ясного и недвусмысленного ответа. Сама роженица уверяла, что лично бог Марс почтил ее своим вниманием, что ничуть не удивляло ее соплеменников. Для носителя мифологического сознания сожительство богов и людей было делом вполне обычным, а в некоторых случаях и удобным. Юлий Цезарь, кстати, возводил свой род к самой богине Венере. И многие другие, не менее знаменитые в свое время люди также числили в своих предках богов и богинь.

Злой царь велит расправиться с детьми. Слуга, по одной из версий, положил детей в лохань и столкнул ее в реку. Вода вынесла их на ровное место, и лохань причалила к берегу, к дикой смоковнице. Но если малютку Моисея приблизительно за пять или шесть веков до этого в тростниках подобрала дочь фараона, то здесь за детьми присматривала волчица. Она же и кормила их своим молоком. Фигурирует в преданиях и дятел, который помогал волчице кормить и охранять детей. А после того как свинопас Фаустул, слуга Амулия, находит братьев, их жизнь становится бурной и достойной отдельного описания.

Скажем только, что Ромул и Рем своими характерами и поведением действительно напоминают сказочных персонажей, поскольку превосходят окружающих силой, красотой и доблестью. В то время они, не зная еще о тайне своего происхождения, становятся царскими пастухами, при этом оставаясь свободными людьми, а не рабами. Братья защищают обиженных, ловят воров, дают отпор разбойникам, короче, зарабатывают авторитет. Впереди их ждет встреча с дедом, но до этого они изрядно попортят Нумитору кровь, поскольку пастухи Амулия и Нумитора враждовали друг с другом.

В конце концов все раскрывается.

Братья, узнав, кем они являются на самом деле, собирают сторонников, в числе которых были и беглые рабы, расправляются с дядей Амулием и возвращают трон Нумитору, у которого в итоге оказываются и власть, и деньги.

Тут бы и сказке конец, но для каждого из братьев она имела несколько иное окончание.

Не помнящие родства

По преданиям, город Альба-Лонга был основан Асканием, сыном Энея приблизительно за четыре века до того, как в нем объявились Ромул и Рем со своей бандой. Естественно, что к чужакам отнеслись, мягко говоря, неприветливо. И тогда братья решили основать свой город. У каждого из них были свои представления о том, где его лучше строить. Обратились к гаданию на птицах, но то ли Ромул сжульничал, то ли боги недвусмысленно показали, кому они благоволят, в общем, повторилась история Каина и Авеля. Убил ли сам Ромул брата, или роковой удар нанес кто-то из его друзей, сейчас не имеет значения.

Итак, в 753 году до P. X. Ромул вошел в историю как основатель Рима.

«Заложив основание города, Ромул разделил всех, кто мог служить в войске, на отряды. Каждый отряд состоял из трех тысяч пехотинцев и трехсот всадников и назывался «легионом», ибо среди всех граждан выбирали [legere] только способных носить оружие. Все остальные считались «простым» народом и получили имя «популус» [populus]. Сто лучших граждан Ромул назначил советниками и назвал их «патрициями» [patricii], а их собрание — «сенатом» [senatus], что означает «совет старейшин». Советников звали патрициями либо потому, что они были отцами [patres] законнорожденных детей, либо, вернее, потому, что сами могли указать своих отцов: среди тех, что стекались в город в первое время, сделать это удалось лишь немногим».[3]

Так это произошло на самом деле или Плутарх выбрал у различных повествователей тот вариант, который ему показался наиболее правдоподобным, мы не узнаем. Да и, собственно говоря, это не так важно. Самый дикий и неправдоподобный вымысел, освященный веками и тысячелетиями, может настолько прочно вплестись в ткань нашей реальности, что о мере истинности или ложности профессиональные историки в своем кругу могут рассуждать до бесконечности. Для нас же, носителей обыденного сознания, существенным является то, что именно Ромулу приписывается формирование базовых структур римского общественного устройства.

Дальнейшие события, обрамляющие становление Рима как города сильного, концентрируются вокруг его личности, создавая образец для подражания, воспроизведения поведенческих модусов будущих поколений римлян.

Знаковым поступком Ромула было также знаменитое и неоднократно воспроизведенное в произведениях искусства похищение сабинянок.

Произошло это сразу же после основания Рима, через четыре месяца после расправы над Ремом. Мотивы, которые подвигли Ромула на довольно-таки рискованный поступок, неоднозначны. По одной версии, ему было предсказано оракулами, что Рим достигнет могущества и величия благодаря войнам. А потому он спровоцировал сабинян на конфронтацию. Вся милитаристическая история Рима вполне укладывается в эту нехитрую схему: уж что-что, а мастерство провокации у римлян было на высоте.

Похищение тридцати девиц (по другим версиям, их было больше, одни называли пятьсот двадцать семь, другие — шестьсот восемьдесят три девицы) и вызвало войну.

Была, правда, и версия, что в новообразованном городе население состояло в основном из мужчин, многие из которых не имели семей, а потому могли в любое время сняться с места и попытать счастья на стороне. Контингент, с помощью которого братья-герои добились своего, имел сомнительные моральные качества, а большинство из них, по выражению Плутарха, «представляло собой сброд из неимущих и подозрительных людей». Вот Ромул якобы и решил их остепенить, а заодно и установить родственные связи с сабинянами. Но тогда логично предположить, что тридцатью невестами вряд ли можно было обойтись и скорее надо исходить из максимального числа, то есть где-то под семь сотен умыкнутых сабинянок.

Но такое распределение невест среди сброда, людей без рода и племени, отцам и братьям сабинянок могло показаться несколько обидным. Хотя в те далекие времена статус человека мог в одночасье измениться, и если вчерашний пастух, не имеющий ни малейшего представления об Энее и его потомках, вдруг оказывался внуком Нумитора, то кто знает, кому фортуна улыбнется завтра? Да и что греха таить — понятие «уверенность в завтрашнем дне» с каждым годом и для наших современников все больше сменяется представлениями о жизни как об игре в «русскую рулетку».

Итак, Ромул заманил сабинян на празднество в честь обнаруженного в земле алтаря некоего бога. Как пишет Плутарх, «бога называли Консом, считая его то ли богом Благих советов («совет» и ныне у римлян «консилий» [consilium], а высшие должностные лица — «консулы» [consules], что значит — «советники»…».

В честь новооткопанного божества Ромул устроил игры и всенародные зрелища. Когда приглашенные гости собрались, по его сигналу вооруженные римляне накинулись на девушек, не трогая безоружных родственников, которые спаслись бегством.

Девушкам, разумеется, не понравилось столь радикальное сватовство, и они выказали свое недовольство. И тогда роль «свахи» взял на себя царь. По словам Тита Ливия, «Ромул обращался к каждой в отдельности и объяснял, что всему виною высокомерие их отцов, которые отказали соседям в брачных связях, что они будут в законном браке, общим с мужьями будет у них имущество, гражданство и — что всего дороже роду людскому — дети; пусть лишь смягчат свой гнев и тем, кому жребий отдал их тела, отдадут души».[4]

Надо признать, что Ромул проявил себя в этой матримониальной авантюре вполне достойно. Для своего времени, разумеется.

В другой версии говорится, что сгоряча захватили и замужнюю женщину, которую, впрочем, не вернули из самых лучших побуждений, поскольку хотели объединиться с сабинянами родственными узами. Она становится женой, по одним свидетельствам, некоего знатного римлянина, по другим — самого Ромула и рожает ему детей, девочку и мальчика.

Озадаченные таким коварством сабиняне попросили сначала вернуть девушек, а уж потом вести разговоры о родственных союзах. А тут еще и соседние города, давно уже с большим подозрением приглядывающиеся к резвым пришельцам, решили дать им окорот.

Но не тут-то было. Римляне поочередно разгромили воинства нескольких городов, сами города разорили, а жителей переселили в Рим, продолжая успешно решать свои демографические проблемы.

К этому времени сабиняне, наконец, созрели для решающей битвы, и в жестоком бою одолели римлян. Ромул получил камнем по голове, его люди побежали, но у Ромула достало сил остановить их и повернуть лицом к врагу. Предстояла последняя схватка, ничего хорошего римлянам не сулящая. Вдруг появились сабинянки, многие из которых уже успели обзавестись детьми. И после того, как гласит история, их слезы и мольбы смягчили сердца, стороны согласились на перемирие.

Вообще-то, зная темперамент современных итальянок, можно представить, что их прапрапра… — и так далее… — бабки, скорее всего, привели в чувство своих братьев и отцов с одной стороны, а мужей — с другой, не мольбой и причитаниями, а скалками, сковородами и прочей ухватистой кухонной утварью. Но это, конечно, только предположение.

Смерть Героя

В итоге два народа слились, население Рима удвоилось, захватнические походы продолжались. Ромул брал город за городом. Разумеется, первым не нападал, но всегда находился повод — воинственные соседи и сами не отличались миролюбием. В конце своей жизни Ромул победил этрусков из Вей, существенно расширив территориальные владения и наградил земельными участками соратников. Правда, с городом Вейи римлянам придется время от времени воевать не один и даже не два века, а гораздо дольше.

Смерть Ромула, вернее, обстоятельства, ее сопровождающие, смахивают на классический детектив. При желании в них можно увидеть некое предостережение будущим властителям: первое — доверять нельзя никому, второе — любое послабление чревато потерей короны.

Тучи начали сгущаться после кончины Нумитора, четырнадцатого царя Альбы. Ромул по праву наследования мог объявить себя царем Альбы, но в силу неведомых нам причин даровал им самоуправление, ограничившись тем, что прислал им наместника.

Между тем у себя в Риме он правил довольно-таки жестко, патриции ничего уже не решали, а совет превратился в декорацию, на фоне которой Ромул отдавал распоряжения. В головы недовольных римлян вполне могла закрасться мысль, что они и сами могут прекрасно управлять государством, освободившись от единоличной власти царя и распределив эту власть между собой, правя поочередно. Недовольство распалялось еще и тем, что Ромул взял в свои руки распределение захваченных в войнах богатств.

Был ли составлен заговор или нет — история об этом умалчивает, но одним летним днем Ромул вдруг исчезает.

Версии расходятся, но римляне в первую очередь заподозрили сенаторов. Одни уверяли, что сенаторы убили Ромула в храме Вулкана, а тот факт, что никаких следов не осталось, объясняли тем, что после злодеяния тело его расчленили и по кускам вынесли, спрятав кровавые улики под одеждой. Столь впечатляющий сюжет, однако, не получил развития.

По другой версии, Ромул исчез не в храме, а за городской стеной. Во время народного собрания, устроенного по приказу царя, случилось солнечное затмение, народ в страхе разбежался, но самые знатные римляне остались с бесстрашным Ромулом. Когда же затмение прекратилось и горожане вернулись, то царя уже никто не видел. К тому же знать сразу же объявила, что Ромул стал богом, и запретила вести розыски или интересоваться причинами его исчезновения. Простодушные поверили, но здравомыслящие усомнились в столь внезапном вхождении Ромула в сонм богов и вполне резонно обвинили сенаторов в убийстве. Могли начаться волнения, и тут друг Ромула, некий Юлий Прокул, перед всем народом на форуме поклялся, что встретил по пути в Рим исчезнувшего царя и был тот царь выше и краше обычного, в сияющих доспехах. И будто бы на вопрос Прокула, за что Ромул покинул их, сделав сенаторов объектом несправедливых нападок, тот ответил, что, свершив все, что было угодно богам, он возвращается на небеса, а римлянам следует быть мужественными и воздержанными и тогда они превзойдут всех в славе и силе. Поскольку Юлий Прокул пользовался немалым авторитетом, то ему поверили и на том разошлись.

Сравнивая эту темную историю с несвоевременной кончиной Юлия Цезаря, невольно приходишь к выводу, что во времена изначальные римская знать работала тоньше. Отметим совпадение — загадочное исчезновение Ромула произошло в месяц квинтилий, который много времени спустя был переименован в июль именно в честь Цезаря.

Выбор правителя

Исчезновение Ромула, не успевшего создать механизм династического наследования, привело к распрям и столкновением как между «властными элитами», говоря современным языком, так и между этническими группами, поскольку жители Рима еще не ощущали себя единым народом. И громче всех заявили о себе сабиняне. За время своего пребывания на новом месте они обросли родственными и деловыми связями. Более того, они считали, что «коренные» римляне в долгу перед ними, так как после смерти своего царя Татия они признали Ромула единственным правителем. На этом основании сабиняне полагали, что кандидатом на трон должен быть их соплеменник.

Римлянам, естественно, не понравились такие притязания.

В итоге решили создать своего рода временное правительство из ста пятидесяти патрициев, дабы правили они поочередно, каждый по двенадцать часов. Такая чехарда «царей» при всей внешней привлекательности и невозможности установить единовластие быстро надоела римлянам. К тому же у горожан начало нарастало недовольство тем, что бразды правления сосредоточены хоть и во множестве рук, но все же у ограниченного числа лиц.

Надо заметить, что практически в любой популяции живых существ неизбежно естественное разделение на «альф», то есть тех, кто доминирует в группе, и «омег», находящихся в самом низу группы. В зависимости от ситуации и изменения внешней среды «альфы» и «омеги» могут меняться местами, хотя больше шансов имеют другие буквы «алфавита», обозначающие место в так называемой «пищевой пирамиде».

Механизмы такой иерархизации, по всей видимости, заложены в генетической структуре белковых существ, к которым принадлежит и человек. Отсюда, возможно, и стремление социальных групп выстраивать властную пирамиду, а не другую геометрическую фигуру. Но когда на вершине находится не конкретный, персонифицированный носитель высшей власти, а сто пятьдесят царей, системы восприятия и оценки могут дать сбой. Попросту говоря, искони человек привык, что кто-то есть под ним, а кто-то над ним и чем выше, тем меньше количество правителей и больше персональная ответственность каждого из них. Не исключено, что именно здесь заложены основы устойчивости авторитарных систем правления по сравнению с так называемыми «демократическими».

В итоге после долгих прений между римлянами и сабинянами стороны, наконец, пришли к компромиссу. Сабиняне предложили римлянам избрать царя, но с одним условием — он должен быть сабинянином. Прагматичные римляне легко согласились: так, во-первых, гасились амбиции внутри своих сторонников, во-вторых, избранник должен был испытывать благодарность к тем, кто возвел его на престол.

И вот римляне предлагают кандидатуру Нумы Помпилия. Судя по сохранившимся сведениями, он был вполне достойным человеком, хотя добродетели, ему приписываемые, чрезмерны, впрочем, как и положено правителю легендарных времен. В то время как в Риме кипели страсти, сам Нума вел, как сейчас сказали бы, жизнь человека без определенного места жительства. Дело в том, что после смерти своей горячо любимой жены он покинул Рим и пустился в скитания, большую часть своего времени проводя, как пишет Плутарх, в священных рощах. Там, очевидно, и нашли его посланники Рима, уполномоченные предложить ему царский трон.

Любопытно, что этими посланниками были нам уже знакомый Прокул и некто Велес. Пикантность ситуации заключалась в том, что именно они были претендентами на трон, причем Прокул со стороны римлян, а Велес, естественно, сабинян. Любители детективного жанра могут выстроить непротиворечивую систему догадок, опираясь на то, что Прокул возвестил о божественном вознесении таинственно исчезнувшего Ромула. Разумеется, не исключено, что его выдвинули патриции исключительно в знак благодарности за то, что он сумел погасить народные волнения. Правды мы, конечно, никогда не узнаем, да это и не важно.