Помоги проекту - поделись книгой:
– Обыкновенный. Единственная цель в жизни – доказать матери, что он достоин ее любви больше, чем второй сын.
– Инфантильный? Ты это имела в виду? – уточнила Света.
– Не знаю я ваших названий. Но жена, дети у такого на втором плане. Будут терпеть от свекрови все и при этом превозносить ее – он, может, не уйдет. Но только если она его против них не настраивает.
– Как ты можешь быть такой категоричной? Дима просто еще не отвык от своей семьи, а семья от него. Родители научили его любить близких, чем-то жертвовать, когда им плохо. Значит, он сможет отдаться и жене и детям. Представь себе эгоиста, который и рад бы, но не умеет. А мама с папой постепенно отойдут в сторонку.
Свете уже казалось, что любой нормальный парень обязан водиться с двадцатичетырехлетним братом.
– Они никогда не отлепятся от сына, ни от взрослого, ни от пожилого. Сам должен. А он этого не хочет и боится сильнее всего. Мамсик. Для жены страшнее, чем пьяница.
Отвратительное слово, не уменьшительное, а уничижительное. Хуже, чем «пупсик». Света в детстве знала девяностолетнюю старуху, получившуюся из благородной девицы, смолянки. Так та прелестно наряженную куклу в виде грудного ребенка называла «пупс». Вот и про плаксивого карапуза в виде взрослого мужчины надо бы говорить «мамс».
А разумнее всего отмахнуться от бабушкиного утверждения, что мамсики широко распространены в природе, как от дикой выдумки. Но Света однажды своими глазами видела такого. Ветреным промозглым мартовским утром она двигалась вдоль какого-то скромного государственного учреждения. Люди вразброд тянулись на службу. Девушка часто говорила подругам, которые не знали, как точнее определить, стоит ли устраиваться в какую-то фирму: «Не поленитесь сгонять по ее адресу минут за пятнадцать до начала работы. Если сотрудники тащатся с похоронными лицами и озираются на крыльце в виде «перед смертью не надышишься», то не надо вам туда». «И к концу работы подъезжать?» – интересовались основательные соискательницы. «Тоже неплохо. Из приличного места большинство выходит еще сосредоточенным, но не злым. А из дерьмового народ должен выбегать, напевая бодрые шлягеры и приплясывая», – учила советчица. В том редком потоке веселых деятелей не было. Но один неказистый мужичонка за сорок в аккуратной темной, явно чтобы незаметно пачкалась, одежде мог отпугнуть от конторы даже умирающих с голоду безработных. Мало того что он был щуплым и бледным, так еще и ужасающе кашлял – отрывисто, непрерывно, сухо. Поравнявшаяся с ним знакомая участливо сказала:
– Вась, ты уже доходишь со своим бронхитом. Пусть жена тебе молоко горячее с маслом, медом и содой дает. Горчичники на ночь поставит. А лучше банки. Что ж она смотрит, как ты загибаешься. Давно ведь уже бухикаешь.
– С месяц. Днем плохо, а ночью и того хуже. А лечить некому, нет у меня никого, – с трудом произнес болящий. – Дважды женился, и с обеими мать развела. Придиралась, скандалила, кто же выдержит. Она уже два года в могиле, а я совсем один. И все думаю, зачем она мне жизнь ломала, зачем я ее слушался?
В какой-нибудь мелодраме одинокая женщина восприняла бы это как шанс заполучить Васю, предварительно опоив его горячим молоком. А уж горчичники или банки вообще были стандартной подводкой к близости: видела мужика по пояс голым, трогала за спину, значит, уже не чужие. Но в жизни то ли замужняя попалась, то ли разборчивая. Бросила:
– Тогда к врачу сходи, ноги попарь с горчицей. Выздоравливай давай.
И пробежала мимо. Из Светы мигом испарилось сострадание к удушаемому кашлем человеку. Плюгавое ничтожество, вечный мальчишка, который в угоду, девушка почему-то в этом не сомневалась, жирной, не следящей за внешностью, давно разведенной мракобеске брал и прогонял нормальных женщин, не исключено, что с детьми. А она балдела – нужна кому-то такая, как есть, для того рожала, для того растила. Он не любил, не мог любить, урод несчастный. И через годы жалел одного себя. И мамочку возненавидел не за то, что разлучала, а за то, что смылась на кладбище и бросила без ухода. Так ему и надо, трусу, рабу по своей воле, мерзейшему из подкаблучников, которому все равно, чей каблук его пригвоздил, лишь бы не шевелиться, не быть свободным, не отвечать за собственный выбор. Пусть еще в социальной больнице с воспалением легких поваляется, и никто его не навестит. Заслужил.
И бабушка убеждает ее в том, что это – портрет Димы в реалистической манере? Но она же не сумасшедшая! Наверное, просто злится на него за то, что не торопится официально жениться на внучке, поэтому и норовит оскорбить. Из каких некрасивых и глупых мелочей складывается опыт. То есть, в сущности, жизнь. А кто-то смеет внушать людям, будто так в них единоборствуют свет и тьма, добро и зло? Бога они не боятся. Все это ярко выявилось и снова потускнело в ней за минуту. Но слушать молчание шестьдесят секунд тяжело. Старушке же пауза оказалась кстати – они и сами ее берут и держат в конце телефонного разговора, давая шанс поинтересоваться их здоровьем и настроением. Особенно выдав какую-нибудь гадость про ближнего, которого вы любите или с которым дружите. Конечно, девушке в голову не пришло спрашивать. Не до вопросов после «скоро разбежитесь». Она едко поблагодарила «за доброту, за ласку» и бросила трубку. Как можно требовать от чужих людей, к коим относится и будущая свекровь, уважения или еще чего-то приятного, если свои, родные так жестоко рвут душу?
Страдалица готова была всплакнуть, но позвонила не самая близкая подруга. Эти вечно звонят, когда женщина почти в истерике и несет то, что лучше было бы не разглашать. Света долго кляла мамашу, которая бездумно уродует обоих сыновей. Потом ляпнула, что от Димки такой несамостоятельности не ожидала. И гордо закончила:
– Но мне это на руку. Ни минуты покоя от него, а я нашла отличный роман. Надо трудиться. Похоже, в нашей ситуации карьерой пренебрегать нельзя.
– Насчет карьеры – золотые слова. А насчет несамостоятельности… Погоди, станет таким самостоятельным, что завоешь на луну. Это же типичный синдром потолка.
– Ты тактично намекаешь, что нашим чувствам друг к другу расти уже некуда? – Света от испуга даже забыла, что намекать, да еще тактично, это резкое создание отродясь не умело.
– Не в том смысле. Вот прикинь: сначала вы разъединились, упали на спины, отдышались. И потолок над вами высокий-высокий, белый-белый, гладкий-гладкий.
Свете померещилось, что голос собеседницы каким-то чудом научился улыбаться. Но чудес не бывает, и он вновь зазвучал ровно:
– Время идет. Вам по-прежнему хорошо. А потолок отчего-то становится ниже, мутнее, там трещинка, тут трещинка. Они совсем тонкие, едва видимые, завораживают: интересно, пересекутся, образуют какой-то узор или разбредутся в разные стороны. Фантазия работает. Но однажды ты начинаешь пялиться вверх еще до секса и думаешь: «Если немедленно ремонт не затею, умру».
– Только я или он тоже? – обомлела девушка.
– Бывает, что оба, – безжалостно врезала подруга.
Но не так просто добить фанатичку: ей всегда есть куда спрятаться от мира. И Света въедливо поинтересовалась:
– Ты где про потолок вычитала?
– Нигде. Самой в голову пришло. Когда большие трещины разглядывала. Не далее как вчера.
– Романы сочинять не пробовала?
– Зачем мне лишняя морока? Дело нудное – раз. Из жизни выдирает на месяцы – два. Гонорары мизерные, и тех не платят – три. Нет, доктор, я не ваша пациентка. Мне и в турагентстве хорошо. Кстати, захотите с твоим сменить обстановку, милости прошу. Умело подобранный круиз на пару лет ремонт отодвигает гарантированно. Не вешай нос, у всех одно и то же. Пока.
«Действительно, зачем это нужно? – подумала младший редактор. – У нее образное мышление, которое есть у всех, просто мало кто его развивает. И привыкание, и охлаждение она сравнила с потолком для доходчивости, а не для красоты. Или для красоты? Чтобы не жаловаться на банальную неудовлетворенность».
Под эти мысли она съела кусок ржаного хлеба с кабачковой икрой и включила ноутбук:
– Не подведи, Лизок. Тут менеджеры по путешествиям совсем распустились. Обнаглели. Поносят литераторов. А что их клиентки в самолете листать будут, а? На пляже? Глянцевый журнал с истощенными куклами, рекламирующими пластических хирургов? В духе: «Если вас устраивает собственная грудь и ягодицы, уничтожьте их диетами и вставьте в те же места силикон того же размера»? Нормальные поостерегутся. Еще есть пляж. Разве допустимо лишать кобелей возможности познакомиться фразой: «Девушка, что вы читаете?» А читательница небрежно, эротично округлив губки, сдувает песок с листа. Приподнимает ангельскую головку. И так лениво скользит взглядом по волосатым кривым ногам, по плавкам, все выше, выше. Доходит до морды и томно отвечает: «Я верю, он меня тоже любил» Елизаветы Алексеевой». Или как не дать охотнице за олигархами книжку приемлемого веса? Да если она, ища губную помаду, будто невзначай вынет ее из сумочки и положит на край ресторанного столика, окружающие сразу заметят – грамотная.
Света хотела развеселить саму себя, но получалось не очень. Роль, предназначенная ее беллетристке, оказывалась унизительной. Загадала: если Алексеева вернет ей неспособность осмысливать завязку романа, то все будет хорошо. Елизавета справилась блестяще. Первая строка гласила: «Она мыла деревянные полы, облачившись в выцветший раздельный купальник». Врезала от души и попала точнехонько под дых редактору и в лоб читательницам. Редактор – профессионал, раздышится. Дамам хуже. Только устроились на мягком с книжкой и шоколадкой, как автор им сурово: не жрите, заразы, иначе бикини вам не носить. Читателям она тоже ясно куда метила, но промазала. Уже лет сто пятьдесят сильная половина человечества не балдеет от подоткнутых юбок уборщицы. И не менее полувека ее не возбуждает женское линялое белье. Пусть в этом выражается обабивание суровых мужиков, но почему-то невмоготу было их презирать.
Мощная в слове Алексеева и не подумала объяснять причины выбора рабочей одежды. Сами решайте, то ли героиня ненормальная, то ли все с себя постирала, и тогда заявленный уровень нищеты тревожил. Впрочем, как и уровень занятости, если у девушки неделями руки не доходили до грязного тряпья. О ее нечистоплотности размышлять не хотелось. «Может, роман о том, как любовь привьет ей навыки гигиены? – мелькнуло в голове Светы. – Противно».
Однако дальше все пошло хорошо: солнечные блики в теплых лужицах на крепких досках, босые ступни, по ним шлепающие… Сила отраженного водой света рвалась через пятки в гибкое девичье тело. Поднималась с заходом во все органы и ткани вверх к рукам. И те начинали выжимать тряпку нечеловечески сильно, то есть досуха… Искательница серии «Новый настоящий роман» простила Алексеевой дурацкий купальник. Прицепилась к начальной фразе. А это – сатира на мужские опусы, где герои каких только женщин не хотят. Вот вам! Никто никого не соблазнял! Просто ловил солнечных зайчиков босыми ногами, вбирал их и творил чистоту.
Тут повествование, ни дать ни взять, игриво вильнуло бедрами – героиня опять обрела способность мыслить. И вспомнила, как учительница биологии и анатомии говорила девочкам, что мытье полов внаклонку укрепляет мышцы промежности. Это идеальное упражнение для желающих не только легко рожать, но и (косой взгляд на замерших мальчишек) всегда получать сексуальное удовлетворение. Да, да, не ждать милости от (крохотная заминка, выбор слова)… мужа, а контролировать процесс…
Света заценила яркий образ педагога. Она так хотела заинтересовать детей предметом и одновременно научить жизни, что не испугалась какого-нибудь юного ханжи с диктофоном. Мало ли родителей ворвалось бы к директору с криком: «Только послушайте, как наших невинных ангелочков развращают!»
Девушка ждала, что укрепленные мышцы вот-вот понадобятся героине. Но та по воле Елизаветы убрала ведро и тряпку и начала гладить. Раскаленный утюг испортил весь эротический настрой – опасная он вещь даже для «любителей погорячее». Белизна хрусткого материала явно противопоставлялась черным наущениям распущенной биологички в течение двух пододеяльников, двух простыней, четырех полотенец и халата. «Где наволочки? – вскинулась обиженная учительская дочь. – Почему игнорируются наволочки?» Она готова была выключить ноутбук в знак протеста против такого осуждения нестандартных методов обучения в российской школе. Но коварная Алексеева заставляла свою странную домработницу так по-человечески, так по-женски изводиться: есть ли на убогой земле приспособление, чтобы разгладить морщины боли на девичьей памяти, как отстирать ее, испачканную сальными лапами неверного возлюбленного…
Девушка решила потерпеть до конца длинного, однако не безразмерного же халата. Ворчала: «И что нас всех тянет на ремонт потолка и на глажку? Неужели не тесно? Нет, чтобы дорогу в тайге проложить, город возвести, на Марс слетать, изобрести лекарство от какой-нибудь «чумы двадцать первого века». Или противоположный пол на мелочах не останавливается, потому что никогда ими не занимался? Ведь и у иностранных писательниц гораздо меньше бытовых деталей – они живут, часто выбираясь из дома, а не складируют прабабкин хлам».
Света почти уговорила себя, что во всем виновато поработившее женщин мужичье. И тут непредсказуемая Алексеева кинула свое детище в бикини на постирушку. Стирало оно, родимое, почему-то тоже вручную, низко наклоняясь над корытом, пристроенным на унитаз. Елизавета вновь напомнила, что героиня почти обнажена, и поместила ее среди сантехники, – непростой для читательского восприятия даже в меру испорченности ход. Что означало старое корыто, предположить было жутко. И никаких солнечных бликов, одни тусклые отсветы малосильной лампочки на кафеле. Но и в этих невыносимых условиях героиня мужественно и сосредоточенно оттирала грязь водой. С футболок и нижнего белья! Предел смыслов. Наступил драматический момент, когда физиология вступила в борьбу с духовностью. Нет, в войну, долгую и мучительную: автор описывала каждую тряпицу – где купила, почем, что испытывала при этом и как подруги скрывали зависть.
Света мельком думала об Арине и Ксюше маленькой и держалась зубами за воздух. Наконец героиня взялась за отдельно замоченные в сиреневом тазике черно-красные трусики. Елизавета вмиг бросила ее хозяйство и переключила на милые воспоминания: «А ведь именно в них я была, когда встретила его по дороге с работы на улице. Стоял небывало морозный январь…» «Зимой? В одних прозрачных трусах? Ничего себе бабец», – удивилась младший редактор, но как-то подавленно. Было ощущение, что это она совершила подвиг генеральной уборки. Зато пробилась сквозь начало к любовной истории – до нее осталось несколько страниц. Хватит сил или пора капитулировать? Бог с ней, с Елизаветой Алексеевой. В компьютере тьма рукописей. Не может быть, чтобы во всех так трудились по дому.
Мобильный вызвонил Димину песенку. Девушка схватилась за него, как за бортик на катке.
– Привет, – сказал ее мамсик. – Чем занимаешься?
Голос был тихий, но ревнивый.
– Знаешь, толпа людей в гости напрашивалась. Будто с цепи сорвались. Я им: «Димка отсутствует по семейным обстоятельствам». А они: «Тогда к нам приходи, выпьем, что одной киснуть». Сорвалась бы, но решила поработать, – вдохновенно лгала Света. – Чем вы с братом развлекаетесь?
– Спортивный канал смотрим.
– Ты хоть не голодный, любимый?
– Нет, тут мама столько наготовила – холодильник ломится! Мы объелись, – повеселел Дима.
– Завидую. Съездить, что ли, к Ляле, она тортом приманивала.
– Поздно уже. Давай завтра вместе куда-нибудь сходим.
– Уговорил, сегодня пожертвую собой, но не надо злоупотреблять моим терпением, – рассмеялась Света.
И по тому, как Дима пожелал ей спокойной ночи, поняла, что достаточно было не жаловаться на тоску. Она рано использовала оружие – пригрозила развлечься самостоятельно. Теперь угроза потеряла в действенности. Придется осуществлять ее, чтобы взбудоражить Диму, если он повадится бегать к родителям. Но Света больше не злилась на него. Стало очевидным, чтение любовных романов – верный способ простить своему мужчине все. Иначе будешь драить полы в бикини. Одна-одинешенька. Стоп! Купальник выцветший, трусики замачивает в специальном сиреневом тазике… Может, роман о фетишистке? Нечастая гостья в дамском творчестве. Все-таки придется дать Алексеевой шанс. Но только не сегодня. Разговоры о вкусной еде подточили хрупкую нервную систему девушки. Она спешно вычистила зубы и улеглась в кровать, чтобы не засесть перед оболванивающим ящиком с тарелкой, наполненной все равно чем, лишь бы побольше.
5
Света все-таки надеялась, что утром Дима зайдет в их райский шалаш из настоящего своего дома. Часов в семь. Даже если в семь тридцать, даже если в семь сорок пять, им хватит времени, чтобы выпить кофе и налюбоваться друг на друга. Конечно, наполненный родительский холодильник был серьезным аргументом в пользу того, чтобы сварганить братишке завтрак и самому откушать. Девушка еще никогда не конкурировала с ломтем батона, толсто смазанным маслом и богато покрытым красной икрой. Но компромисс возможен. Можно прихватить что-нибудь и для нее. Ведь знает любимый, что у них шаром покати. Неужели мама с папой запрещают ему таскать продукты? В смысле, у нас ешь сколько влезет, но ничего не уноси. И заложит ли младший братец старшего, если тот ослушается? Чокнутая семейка, звери какие-то.
Дима прислал эсэмэску: родители вернулись, он с ними заболтался, идет прямо на работу, до вечера. Света неохотно подумала: «Дело житейское», повторила бутерброд с кабачковой икрой и отправилась в издательство. Все-таки Димина вахта кончилась, и им суждено было увидеться часов через одиннадцать. В редакторской, в шкафу для писчебумажных мелочей она нашла солидный, на ее взгляд, блокнот и новую ручку. Сначала хотела с синим гелевым стержнем, но потом решила, черный будет лучше. Погладила бумагу длинным, кое-как самостоятельно наманикюренным ногтем. И медленно вывела красивым округлым почерком: «Новый настоящий роман». Редактор – Светлана Лыкова. 1. «Я верю, он тоже меня любил». Автор – Елизавета Алексеева». Усмехнулась и добавила характеристику – «домохозяйка». Она не собиралась выдавать желаемое за действительное. У каждой беллетристки свои читательницы. Каков поп, таков и приход. Нет, какова попадья, таковы и поп, и приход. Все-таки Света выстраивала женскую серию.
Затем она вернулась к фанатичной прачке, оставленной вчера с трусами в руках. Хорошая штука книга – за ночь вода в тазу не остыла, героиня не посинела от холода в бикини – вспоминала себе, как лютой зимой столкнулась с молодым человеком напротив дверей теплого кафе. Поднаторевшая в чтении Света быстро добралась до эпилога. То, что ей и надо было, – история знакомства, близости и расставания мужчины и женщины, то есть нормальной любви. Не без труда перешедшая к сути дела Алексеева была искренна, яростна и, главное, купалась в том же ликующем духе – я все могу. Горе рвется из меня не пьяной бравадой перед девчонками, не нудными жалобами маме, не ложью новому парню, но трезвыми, честными и связными предложениями. У Светы на языке, правда, вертелись обороты, вроде «доверить мысли бумаге» и «письменно выразить чувства», да ведь нет в мире совершенства. Редакторской возни предстояло много, но девушка трудностей не боялась. Ее больше страшило их отсутствие. До зрелости, когда впервые хочется покоя, недолгого конечно, было еще далеко.
Молодость, непуганые амбиции и жажда геройских свершений были и причиной очередной головокружительной удачи – она нарвалась на второй «свой» роман. Точнее, машинально открыла файл некой Жанны Аранской. В любой другой день передохнула бы от текстов, настолько Елизавета утомила. Но Нинель Николаевна и Павел Вадимович солидарно отсутствовали, телефон благородно молчал. И, чтобы преодолеть искушение удрать пораньше (вдруг Дима уже собирается к ней), младший редактор занимала себя чем авторы послали. Поговорка: «Не везет в игре – повезет в любви» справедлива только для людей не старше тридцати пяти лет. Судьба часто предлагает им выбор – либо деньги, либо нежные чувства. Будто примеривается, чего забавнее будет лишить навсегда. С матерыми особями ей все ясно. Их предназначение не дерзать, а приспосабливаться.
Света фортуну еще интересовала. Поэтому и был задействован обратный вариант: «Не везет в любви – повезет в игре». Стоило ей поцапаться с Димой, как в виде компенсации нашелся роман «Доверчивая идиотка на выданье». При чем тут азартные игры? А чем еще можно считать книгоиздание в двадцать первом веке? Как минимум лотереей.
Синопсис обещал повесть о том, что расплата за все неминуема. Но Жанна без ложной скромности заявляла: авторский вклад в мировую литературу ничем не измерить. Кто до нее брался точно определить, куда платить – мимо кассы или в ее окошко? После-то косяком попрут, эпигоны… Света чуть было не простилась с ней, не заглядывая в текст. Еще не хватало автора с девизом: «Не смейте меня оскорблять, я не истеричка! Я – настоящая психопатка».
Судя по названию и содержанию, роман был идиотским. Но нахальная сочинительница зацепила младшего редактора первым же абзацем. Ее героиня вспоминала, как летом пятилетней девочкой скучала по родителям в деревне, пока они отдыхали от нее на юге. В субботу почти каждый двор наполнялся городскими родственниками, желавшими покормить комаров, нарвать в огороде зелени и знатно выпить под шашлыки. Однажды ребенок безмятежно играл возле печки в куклы. Вдруг в сенях раздался шум. И следом за ним в комнату ворвался молодой лохматый загорелый пьяный дяденька в одних шортах. Не только футболки, шлепанцев каких-нибудь на нем не оказалось. За ним подтянулись двое собутыльников, еле державшихся на ногах. И бабушка с дедушкой, которым тогда, в голове не укладывается, было по сорок пять. Героиню напугало, что у бабушки из горсти тонко и медленно сочилось пшено. Вероятно, она кормила во дворе кур. И набег приезжей пьяни был таким опасным, что рука не высыпала птице зерна, а сжалась в кулак. Да еще дед осуждающе бормотал: «Как тебя разобрало-то, Валентин». И друзья громко звали: «Валька, идем отсюда, а то все без нас дожрут». От ужаса малышка чуть не заревела.
Но Валька ее опередил. Хрипло рыдая, изливая из красных глаз почему-то не розовые, а прозрачные слезы, он бросился на колени перед замершим стоя с игрушечным чайником ребенком и возопил:
– Ой, вот ты какая! Большая уже!
Его крики сделались неразборчивыми: что-то о женской подлости, о том, что она могла бы быть его дочерью и что ему все равно, кто ее отец, главное, он вечно будет любить мать… Потом он начал крепко, до реберного треска, обнимать ее и долго, противно, мокро целовать в губы. Она заголосила, как машина скорой помощи. Валька, кажется, слегка протрезвел. Отстранился, полез в раздутые карманы шортов. Вытаскивал множество конфет в блестящих фантиках и совал девочке. Но та прятала руки за спину и орала – шоколад устилал пол.
Его, наконец, оттащили и изгнали, а ей объяснили, что когда-то Валентин, соседский пацан, ухаживал за ее мамой. Жить без нее не мог. Но ушел в армию, а мама, не будь дура, рванула в город и поступила в институт. И вот до сих пор мужик по ней сохнет и в разум не входит, хоть гуляет в ботинках по асфальту, а не месит сапогами деревенскую грязь.
Она сказала, что утром видела дядю Валю на речке с тетеньками. Все они хохотали и играли в догонялки.
– Точно, он в этот раз целую банду привез. Ну, так что ж ему теперь делать, раз наша его не дождалась, – оправдал взрослые игры дед. – Пойду косу доточу.
Бабушка мигом замела пшено в совок и убежала в огород. А потрясенное дитя сгребло конфеты под стол и залезло под него же, от греха подальше. В головенке бродили слепые и глухие зачатки каких-то мыслей. Оно не заметило, как уснуло.
Малышку разбудил дед, когда осторожно извлекал из убежища. За окном был поздний вечер. Бабушка причитала, что они искали внучку, всю деревню обегали, но отогнуть скатерть не догадались. И вдруг воскликнула:
– Господи, ты все конфеты съела! До последней! А Валька их, наверно, килограмм высыпал. С животом плохо будет. Только этого не хватало. И ведь не подумала бабу с дедом угостить. Как не стыдно! Будто мы городские сладости каждый день видим. Будто у нас деньги на шоколадки есть. Ведь года в три обещала, что вырастешь и купишь деду пальто, а мне большую шаль. Теперь видно, чего от тебя ждать. Мы-то с тобой последним делимся.
Девочка таращилась на гору разноцветных бумажек и не могла вспомнить, что произошло между ней и конфетами. Но ее наполнял такой жгучий стыд, какого она потом и за гораздо более некрасивые сознательные поступки не испытывала…
Света гордилась Жанной, которая сообщила, что ей двадцать три года. В такие лета еще стесняются своей невольной причастности к мерзостям, творимым взрослыми. Исповедальная проза, ни дать ни взять. Валентин отвратителен, но и бабуля с дедулей – персонажи еще те. Не убили его на пороге, когда невменяемый и лютый рвался в дом. Не вышвырнули, когда начал лапать и обсасывать ребенка. И так попрекнули несмышленую, что на всю жизнь запомнила. Однако это не было пределом авторской храбрости. Далее Аранская детально разобрала поведение бывшего воздыхателя мамы. Он, потеряв над собой контроль от водки, начал демонстрировать загнивающий отцовский инстинкт – приласкать ребенка безнадежно любимой женщины, усадить на колени и тому подобное. А потом без малейшей паузы выдала суть педофилии – экономическую. Нынешние мужчины ленивы и слабы, они не желают зарабатывать на половозрелую бабу и выслушивать ее нелицеприятные отзывы о них. Дети обходятся гораздо дешевле, не сравнивают их потенцию ни с чьей, не гонят на работу, вот и вся недолга. Затем досталось матери, которая когда-то путалась с гадом и алкашом, сама слиняла, а дочь испытала шок, какого миллионы детей не испытывали, потому что их не бросали в гребаной деревне, а брали с собой на море. И наконец, бабка с дедом были охарактеризованы как законченные подонки – жадные, завистливые, невежественные. Они, ни много ни мало, посмели обвинить ребенка в нищете советской и российской глубинки. И убили детскую непосредственность, выкосили самооценку, которой уже не дано было подняться выше места среза, а оставалось лишь засохнуть на корню.
Дипломированный филолог-русист пробормотала: «Ну, ни хрена себе». А Жанну несло дальше. С одной стороны, с годами она убедилась в том, что здоровый мозг «работает» с неприятными воспоминаниями, ослабляя их. Теперь она была скорее зла на тех взрослых и чувствовала отвращение не к каждому из них, а ко всем пьяным в хлам, независимо от пола и возраста. С другой стороны, кто знает, каковы отдаленные последствия того случая. Встретишь хорошего, доброго, любящего мужчину – свою безоблачную судьбу. И вынуждена будешь с ним расстаться, потому что тебе противны станут его ласки и невыносим вид на коленях перед собой. И ведь не догадаешься, что он неуловимо похож на, казалось бы, прочно забытого Вальку. Или будешь орать на мужа, чтобы надел тапочки и ни-ког-да без них на глаза тебе не попадался. И с чистой совестью поклянешься: твоя ярость вызвана беспокойством о его здоровье. Но никогда не отдашь себе отчета в том, что когда-то какой-то мудак ворвался в комнату босиком и напугал тебя до полусмерти.
В отличие от нерешительной Елизаветы Жанна перешла к основному сюжету без задержек: «Время шло. Как-то она уныло отпраздновала Новый год в компании сверстников, которые почему-то воображали себя ее друзьями. Этим мечтателям все еще удавалось обманывать докторов, будто они психически здоровы. Но скорее всего, врачи давно поставили им истинный диагноз. Просто не хотели оформлять инвалидность по душевным расстройствам такой куче народу. Обслуживают себя в быту, не кидаются на окружающих, и на том спасибо. С таким настроением и багажом детских горестей в подсознании она и встретила его в кофейне…» Правда, тут крутая беллетристка решила похвастаться даром стихосложения. И заставила героиню быстро припомнить зарифмованное утром. Младший редактор испугалась, что начнутся мистические дела – предчувствия, видения. Но, презрев все условности, Аранская непосредственно вставила в роман свое то ли лучшее, то ли единственное на сегодняшний день:
Света только раз вздрогнула – на глажено-простынном пути. Ау, Елизавета Алексеева! Потом ничего, даже растрогалась. Оставалось надеяться, что у героини есть собака и ей предначертана какая-то роль во взаимоотношениях любовников. Девушка ничего плохого не видела в засилье живности на страницах романов. Тут у нее была собственная теория. Звериный мозг – это резерв природы на случай гибели людей. Псины навсегда вошли в нашу жизнь, потому что избавляют от одиночества. С ними общаются, с ними идеально дружат. Так что у этого человечества в предках ходили обезьяны, у следующего – обязательно будут ходить собаки. Естественно, про них пишут те, кому дана сильная интуиция.
Света придвинула раскрытый блокнот и начертала: «2. «Доверчивая идиотка на выданье». Автор – Жанна Аранская – «интеллектуалка». Вторая строчка преобразила листок. Возникло ощущение, что серия уже материализовалась. Девушка удовлетворенно кивнула рукописной странице и вернулась к откровениям начинающего автора.
Она успела получить массу информации о высших учебных заведениях родины. Проглотила уничижительные отзывы о преподавательском корпусе как части нелепого Российского государства. Немало всякого почерпнула из главы про обмен взглядами и улыбками на разных этапах отношений мужчины и женщины. Узнала, что по мере сближения влюбленные испытывают непреодолимое желание обновить гардероб. Усвоила, что выбор позы в сексе неслучаен. И не поняла, как Жанна ухитрилась толково описать зарождение любви в двоих конкретных людях, безостановочно ругая действительность и понося свой тупой народ. Света назвала бы ее стиль журналистикой на грани приличий. Но грань эту то ли циничная дурочка, то ли наивная умница не переходила. У ясной Алексеевой случались трогательные попытки выразить невыразимое: «Она не соображала, куда и зачем бросилась. И вдруг с разбега налетела на упругую горячую преграду сгустившегося воздуха, который не втягивался в легкие. И обожглась. И задохнулась. И остановилась». Героиня Аранской натыкалась только на прохожих, мебель и стены, потому что часто глушила зеленую тоску белым вином. Зато оказалась чувствительна к мелочам: «Она, не глядя, взяла с тарелки фрукт. Это был персик со свезенной кожицей, до омерзения похожий на только что ободранную коленку». В общем, старались девочки, и младшему редактору это было приятно.
За час до конца рабочего дня Света была полным сосудом. Избыток сведений разве что из носа не изливался. Во всяком случае, кое-какие предвестники насморка вынудили ее сохранить и закрыть рукопись «своего» автора. После близкого контакта с носовым платком девушке стало легче, хотя голова была тяжелой. «Я, кажется, простудилась», – догадалась она. Как было не поблагодарить эрудированную Жанну, которая, заикнувшись о каком-то недомогании героя, долго рекомендовала читателям употреблять противогриппозные лекарства «при первых симптомах заболевания», иначе – гибель в корчах. Младший редактор послушно бросила в стакан с водой громадную таблетку шипучего аспирина и жахнула залпом. Через десять минут ей уже хотелось сделать какое-нибудь добро людям.
Она тут же отослала Нинель Николаевне роман, идеально подходящий ее «серии со странностями». Жили-были двое прекрасных юных любовников и не ценили своего счастья. Расстались, окольцевались, притерпелись. И вдруг каким-то роковым образом их начало выносить друг на друга. Они сталкивались в школе – дети учились в параллельных классах, в египетских отелях летом и в автобусе, везущем туристов в Чехию, под Рождество. Горемыки маниакально стукались лбами в офисных коридорах, барах, ресторанах, театрах и даже на народных гуляньях. Каждая встреча пробуждала разные чувства – от ненависти до страсти. Иногда они, не совладав с нервами, дебоширили в общественных, преимущественно заграничных местах. Чаще боролись с искушением изменить вторым половинам. Один раз забыли о морали и нравственности и так оторвались. Но потом выяснилось, что каждому в его постели снился один сон. Заканчивался этот бред начинающей климактерички сценой сцен: они, не так давно похоронив законных супругов, движутся с боковых кладбищенских аллей на главную, где неизбежно снова окажутся лицом к лицу. А на дворе стоит золотая осень.
Света упорно делала вид, будто до нее еще не дошло, что требования коллег были шуткой. Посмеялись над новенькой? Отлично. Получите! Хотите – читайте, нет так нет, ваши заботы. А она молча разгребает самотек и никого не обделяет текстами. Павлу Вадимовичу отдавала все мужские рукописи: их было немного, с женским «девятым валом» не сравнить. И авторы не стремились подражать гениям. Слегка злорадствуя, девушка еще раз высморкалась и аккуратно уложила в сумку блокнот и ручку. Но мало кому после спокойного рабочего дня удается выскочить из кабинета раньше, чем телефон поиздевается напоследок. Раздался звонок. Добросовестная труженица сняла трубку:
– Издательство.
– Э… Видите ли… Здравствуйте, – сказал молодой, но глуховатый женский голос.
– Добрый вечер, – намекнула Света.
– Э… Видите ли, – не вняла медлительная собеседница. – Видите ли, на сайте указано, что срок рассмотрения рукописи – три недели…
– И что с заинтересовавшими издательство авторами мы обязательно свяжемся.
– То есть если не связались, мне…
– Не унывать, а посылать еще куда-нибудь. У издателей разнообразные пристрастия. И где-то ждут именно ваше произведение.
Света неожиданно сообразила, что ни с кем не разговаривала вслух много-много часов. Такого еще никогда не случалось. Ее затошнило от отвращения к собственной участи. Этой паузы просительнице хватило, чтобы завестись снова:
– Погодите, девушка! Будьте добры, посмотрите там где-нибудь у себя в списках. Я ведь даже не знаю, дошел ли мой роман по электронной почте. А одна знакомая, она в Интернете печатается, говорит, надо было позвонить, когда отправила. А я не знала, честное слово…
– Кто вы? Как называется роман?
– Я? Лиза. То есть Елизавета Алексеева. «Я верю, он тоже меня любил». В смысле это – название.
– О! На ловца и зверь бежит! – возопила Света, хотя сразу заподозрила, что про неведение хитрушка врала. – Я его только что прочитала. Очень неплох.
– И?.. – длинно выдохнула Алексеева. Но в легких еще оставался кислород, и она повторила рискованный номер: – И-и-и?
Света опомнилась. Ей стоило больших усилий не начать торопливо вилять. В отличие от Елизаветы она стиснула зубы, пару раз глубоко вдохнула через хлюпающий нос и твердо разборчиво произнесла:
– И теперь должна показать ваш роман другим сотрудникам. Мы принимаем коллективные решения. Есть еще маркетинговый отдел, есть начальство. – Она вспомнила постных юристку с экономисткой, свирепо утопающего в роскоши Егора Александровича Пирогова и чуть не заплакала. – В любом случае я свяжусь с вами по почте. Обязательно.
– Значит, я могу надеяться? – промямлила Елизавета Алексеева, для которой все, сказанное после «очень неплох», звучало расстрельным приговором. Она узнавала слова, но никак не могла взять в толк: за что высшая мера?
– Не можете, а должны, – поправила госпожа младший редактор неожиданно для себя окрепшим голосом и положила трубку слабой рукой.
Подобное безобразие знакомо всякой «творческой личности». Стоит сосредоточиться на чем-то нематериальном, уйти в себя и прекратить подавать признаки общественной жизни, как внешний мир начинает с тобой когда тонко, когда грубо заигрывать. Возвращает к реальности и тычет мордой в действительность, провались она. Мистическая ситуация, когда Жанна посоветовала хлопнуть растворимого аспирина и Света тут же ощутила шевеление вирусов в крови, одарила радостью. Ее и под пыткой не назовешь простым совпадением. А звонок Алексеевой, казавшийся поначалу вторым актом милого чуда, хотелось объявить этим самым совпадением, будучи недосягаемой для заплечных дел мастера. Потому что разговор с автором напомнил девушке, что она никто. Автоответчик. Любое другое техническое приспособление. Секретарша, которой золотая медаль и красный диплом обеспечили право играть с телефонной трубкой и бегло просматривать рукописи, выбирая те, что могут быть достойны внимания редакторов. Да она вообще ничто. Не ей окрылять беллетристок, суля им даже мелочь надежды.
Повезло, что не было Нинель Николаевны и Павла Вадимовича, когда она разошлась. Оказалось, счастье – это не только возбуждающая борьба двух любящих намыленных тел за место под душем, но и отсутствие начальства, когда ты превысила должностные полномочия. Оба старших редактора окопались гораздо выше Светы в издательской иерархии. А кроме них и нет никого. И похоже, не будет. Да, Пирогов торжественно благословил ее на ловлю новых романов в самотеке. На открытие авторских имен. Но только один из многочисленных кретинов Аранской понял бы это как разрешение действовать в обход редактора отдела женской прозы.
Бесстрашная девушка трусила. Предположим, сунется она к Нинель Николаевне со своими амбициями и идеями. И услышит про недостаток опыта. Самое обидное, никогда не узнаешь, на самом деле «ее» романы были плохи или матерая Нинель просто выжигает вокруг себя лес, чтобы замечать конкуренток на дальних подступах. «Павел Вадимович строит мне глазки. Не ответить ли ему тем же, не заручиться ли союзником в битве с профессионалкой? Такая специалистка в дамской беллетристике найдет где трудиться до пенсии. Это меня в нормальное издательство возьмут лет через десять. Нет, если она отнесется благожелательно, то кто ее тронет. А если не сможет доказать, что запрещает мою серию в интересах дела, тогда – война», – мучила себя отличница, которой негде стало преуспевать. Она готова была поклясться, что Нинель Николаевна ей симпатична. Помнила, как выслушала жалобы мамы на рьяную молодую учительницу, которая повадилась критиковать ее, и возмутилась: ничтожество, бездарность, на кого замахивается, уволить к черту. Мама, кстати, в праведном гневе убедила директрису, что этой сопливой интриганке в их коллективе не место. Но стоило девушке представить, что ей из вредности не разрешат даже попробовать, как ярость затмевала разум. Самый тяжкий грех – не дать человеку шанс вовремя, когда он чувствует, что горы свернет. Пусть провалится, но тогда сам будет виноват и только тогда станет умнее. И хватит твердить молодым, что владелец рискует своими деньгами. У нормального бизнесмена должны быть отложены суммы на десять проигрышей ради одного выигрыша. «Нинель Николаевна и не пыталась меня разыгрывать, – истерила Света. – Она ясновидящая. Это мы с ней странно встретились и странно разойдемся. Занесло меня сюда беспричинно, а унесет из-за отсутствия перспектив».
Воительница давно заперла дверь и семенила – разношенные босоножки почему-то натерли пальцы – к метро. Она не замечала лета. В мегаполисе вообще только одно время года, определяемое множеством нецензурных слов. Постепенно злость утихла. Но этот океан уже понял, что способен на шторм не по своей воле. Света велела себе подготовиться к бою – изучить все, что редактировала Нинель Николаевна. Потом аргументированно доказать: «Новый настоящий роман» будет востребован не старыми перечницами, а ее ровесницами, которым еще читать и читать до своих первых операций на глазах. И дочерям рекомендовать. Более того, надо создать фокус-группу из приятельниц и дать им рукописи Елизаветы и Жанны. Они ответят на вопросы анкеты, она сделает выводы. И обязательно нужен еще один автор. С тремя способными российскими бабами можно начинать что угодно.
Поделиться книгой: