Мужчины из женских романов

Света не заметила, что набрала этот текст на компьютере. Опомнившись, перечитала, сама себе кивнула чуть встрепанной головой и распечатала. Положила лист с заявкой на свое будущее в сумочку – дома на видном месте такие шпаргалки обеспечивают тонус. Файл из умной, но негодной для хранения тайн машины удалила. Она ни с кем не собиралась делиться великими планами. Зато смела подозревать Нинель Николаевну, Павла Вадимовича, Пирогова, юриста, экономиста и даже уборщицу в непреодолимом желании покопаться в ее рабочем компе. Девочка явно была приспособлена к осуществлению своих задумок.

И вот уже сто двадцать дней Света исполняла собственную мечту. Целых четыре месяца. Да столько не живут в таких условиях! Была бы чужая мечта, давно сказалась бы нездоровой бездарностью, все равно кем, и уволилась. Любое дело состоит на три четверти из рутины, но не целиком же ею является. Дочке строгой учительницы, да еще математички, к образовательным тяготам не привыкать. Но столько без толку читать ей еще не доводилось.

Она начинала понимать отчима с его категорическими отказами слушаться маму, то есть, конечно, для него жену. Девушка теперь тоже сомневалась, что «поставить перед собой цель и каждый день делать к ней честный шаг, полшага, а если и этого не удается, глядеть в нужном направлении, не давая себя отвлечь» вообще реально. Надежнее было торговать бесплатными процедурами и лекарствами, а потом этими деньгами дать взятку и получить должность. На всякой карьерной лестнице есть площадка, где должен обосноваться настоящий специалист, безупречный знаток своего дела. Чтобы те, кто намерен лезть все выше и выше, были уверены в тылах. Чтобы могли взобраться к нему на плечи, наступить на голову, приговаривая: «Я ботинки снял, я на секунду, вы не отвлекайтесь, работайте». А он и рад работать, и рад, что не испачкали грязными башмаками. Отчим такое место нашел и крепко за него держался. Его впору было уважать. Но до этого Света еще не дозрела. Еще во всем должна была оказаться права ее мама, а не отец избалованной сестренки.

И упорный истопник продолжал маячить в сознании. Потускнел, сделался мельче, но не исчез. Света уже оговаривалась: человек может преуспеть, если успех зависит только от него самого. А если от качества самотека? Можно сутками терпеливо, кротко, смиренно выуживать нечто нужное, ну хоть приемлемое. При условии, что оно там есть!

Сначала она темпераментно изводила подруг и всех знакомых женщин вопросом: «Вам хочется читать серию «Новый настоящий роман»? Лично я ее вижу так-то, эдак-то и еще ого как». Они были не слишком довольны зарплатами, не очень удовлетворены своими и чужими мужьями, образованны, горазды рассуждать о невероятном повороте цивилизации, хотя как уж она, бедная, за время своего существования ни крутилась. Они вяло скорбели о коллапсе искусства вообще и литературы в частности. И имели вредную нынче привычку кормить мозг не только сахаром. Поэтому им хотелось. Тогда девушка признавалась, что неустанные труды ее вот-вот обеспечат им такое удовольствие. Они заранее благодарили. Но обещанное «вот-вот» явило свойство неимоверно растягиваться. Думая об этом, Света представляла, как в детстве сучила изо рта жевательную резинку. Истончаясь, белая полоска на глазах серела, теряла блеск, некрасиво дырявилась и наконец рвалась. И два липких ошметка повисали на подбородке и пальцах. У Светы давно не получалось взять в толк, как она снова засовывала эту гадость в рот и жевала. Сейчас мгновенно вывернуло бы наизнанку. Ну да дети – звереныши небрезгливые. А взрослые ассоциации «дела жизни» с рвотным рефлексом опасны.

Поговорить с Димой было просто некогда. Едва открыв вечером дверь, он «жадно приникал к ее истосковавшимся губам и твердо увлекал в постель, обнажая на ходу доступные его ловким рукам части тела». Этой фразой девушку едва не убила очередная авторша. Помнится, у Светы возник один насущный вопрос: части чьего тела он обнажал на ходу? И три второстепенных: сколько у него рук, откуда они растут и как далеко была постель. Но романистка не заморачивалась уточнениями – у всех есть своя сексуальная фантазия, пусть представят. Светина фантазия была целиком отдана нормальному Диме, поэтому на мутанта с лишними парами обезьяньих конечностей ее не хватило. Зато, к своему ужасу, она никак не могла избавиться от этой цветистой замены внятного «целовал и тащил к дивану». То есть не совсем тащил, а так, давал понять, куда двигаться, и она сама… Но это не имеет отношения к романам.

Одним июльским воскресным полднем двенадцатилетняя Света бездумно и завороженно глядела в окна дома напротив. В кухне то ли поздно завтракали, то ли рано обедали шестеро взрослых людей. Вот из-за стола поднялась молодая женщина в цветастом халатике и через полминуты появилась на балконе. Взяла банку с какими-то соленостями и двинулась обратно. А в комнате ее поджидал тоже молодой человек в синих трениках и голый по пояс. Света зыркнула в кухню – там осталось четверо в ожидании консервов. Женщина безбоязненно приблизилась к мужчине, а он вдруг начал отнимать у нее стеклянную трехлитровку, вроде в шутку, но потом все настойчивей. Девочка замерла, не понимая, свидетельницей чего стала. То ли джентльмен не в силах был позволить леди носить тяжести. То ли самый голодный член семьи хотел урвать какой-нибудь перчик-помидорчик раньше остальных. То ли изгою вообще не положено было есть домашние заготовки, и он отбирал их у посланных на балкон, а затем, не возвращаясь к садюгам, убегал из квартиры. Не успело девичье сердце наполниться жалостью к мученику бессолевой диеты, как он победил. Но вместо ожидаемого рывка с добычей к входной двери небрежно поставил банку на пол и занялся именно этой банальностью – целовал женщину и тащил к дивану в зале. Она отбивалась, и Света потянулась к телефону, чтобы вызвать милицию. Теперь сомнений не было – изнасилование. Однако сквозь распахнутые балконные двери и окна не доносилось воплей о помощи. Люди в кухне спокойно жевали. Да и жертва, приняв сидячее положение, скорее обнимала насильника, чем била кулаками. Досматривать это Света не пожелала. В голове вертелось слово «порнография». Хулиганы какие-то: средь бела дня, не в постели, не раздеваясь… Родня за стенкой, чавкая, ждет… Как они к ней вернутся-то? И когда?

Странно, неловкость от виденного давным-давно прошла, а от слов «приникал», «увлекал» и «обнажал» возникла и упорно держалась. Но, как бы то ни было, ей не удавалось обсудить с Димой свои трудности. В выходные ему часто приходилось работать, а если нет, они из кровати не вылезали. Как-то она сказала:

– Димка, я давно прочитала то ли у немца, то ли у австрийца… Имени не вспомню. Ладно, слушай. Мужчина приезжает из долгой командировки, жена его встречает дома, кормит, расспрашивает про дела. Все заботливо, мило, по-доброму. Он ей так же отвечает, а сам думает:

«Что-то у нас с ней разладилось, что-то не так. Люби мы друг друга, давно легли бы в постель». Мне тогда этот тип показался сексуально озабоченным животным. А теперь я боюсь дожить с тобой до такого супружества. Лучше смерть.

– Нам не грозит, – уверенно заявил Дима. – Чтобы так опуститься – сидеть, жрать, культурно беседовать и думать – надо быть каким-нибудь немцем. На крайняк австрийцем. Но ты, Светка, книжный червь. Не читала бы так много, не боялась бы ничего.

Вместо того чтобы успокоиться – национальность любовника выбрана правильно, – она обиделась. Назвать ее, желанную, юную и прекрасную, книжным червем – это нормально? Отозваться о чтении, в сущности ее профессии, как о бессмысленном, даже вредном занятии, допустимо? Намекать на то, что она живет в выдуманном кем-то мире, а в реальности не сильна, хорошо? Почему бы не выразиться иначе? Он других женщин обзывает червяками? И Света решила: как бы ни тянуло говорить с ним об ускользающей серии «Новый настоящий роман», она переломается молча. Вот получится, тогда он узнает. Ему станет стыдно. Очень. А она его простит. Великодушно.

И все свободное от приема звонков, разбора текстов и близости с Димой время упрямица искала «своих» авторов, «свои» романы. Попутно одарила Нинель Николаевну двумя синопсисами. Первый обещал «увлекательно описанную встречу юноши и девушки, больных гепатитом, в инфекционке». Их рассовывают в отдельные боксы. Они никого не видят, кроме медсестер и врачей, заходящих к ним почему-то в костюмах, похожих на противочумные целлофановые скафандры. Месяц ребята грезят друг другом, оплакивают прошлые свои дурости, и в итоге их кладут рядом в морге. Второй был куда забористее. Там мальчик после изображенных в натуралистических подробностях операций стал девочкой. И вдруг жарко влюбился в девочку же. Сначала рыдал, почему он больше не мальчик. А потом начал ее преследовать и требовать, чтобы она изменила пол. Она его, то есть ее послала, и он, то есть она, ее убил. Прочитав это, Нинель Николаевна тихо спросила:

– Издеваешься?

– Так странно же. Все странно, – ответила Света.

Павел Вадимович тоже не остался без самотечной истории. В ней молодой удачливый бизнесмен перетрудился и ощутил некоторую слабость. Доктор уверил его, что половые сбои, как все болезни, от нервов. И парень начал своеобразно восстанавливаться. Он изучал в Интернете блоги знаменитых женщин и представлял этих женщин, независимо от возраста, массы тела и сферы деятельности, с собой в постели. Заодно остроумно комментировал высказывания «публичных фигур» и реакцию своего детородного органа на ту или иную сентенцию.

– Толстой, Чехов и Достоевский тут точно ни при чем, – заверила Света.

Павел Вадимович уставился на нее с веселым недоумением. «Они меня разыграли со своим «Караваном», шлягером номер один в 1927 году, и цитатами из «Анны Карениной», «Чайки» и «Идиота», – панически заметалось в голове. Девушка покраснела.

– Она извращенка, – поддала ей жару в щеки Нинель Николаевна, снимая очки, будто четкого образа Светы не вынесла бы.

– А эт-то даж-же хорош-шо, – пропел Павел Вадимович.

– Вы о чем друг с другом говорите? – справилась с желанием зареветь и сразу разозлилась девушка.

– Ты знай себе читай, – мягко усмехнулась Нинель Николаевна. – Читай, забыв про гордыню и тщеславие. Мы все посылаем себя в вечность самотеком – мыслью, словом, делом. И, волнуясь, ждем ответа. Догадываешься, чей ты символ?

– Не только символ, но и образ, и подобие, – серьезно закивал Павел Вадимович. – Не пугай ее, Нина… Нинель Николаевна. Указали же на сайте: связываемся только с авторами заинтересовавших издательство романов. Так что отвечать всем не надо.

– А то тебе из вечности регулярно отвечают, Паша… Павел Вадимыч, – добродушно передразнила она.

– Мне? Как в анекдоте, регулярно и с удовольствием. Получаю отказ за отказом…

Редакторы захохотали. Света глядела на них покрасневшими безумными глазами. А ведь еще недавно саркастический намек на то, что она, как Господь Бог, решает чью-то участь, развеселил бы и ее. Сейчас же возникло подозрение, что люди смеются над ней, и только. «Так расшатываются нервы, так становятся инвалидами», – мрачно подумала она.

– Света, а тут мощное начало, – сказала вдруг Нинель Николаевна. – Девушку, в которую влюбится герой, еще не привезли на «скорой». Пока в соседних боксах инфекционной больницы умирают двое восемнадцатилетних парнишек – один от гепатита, второй от ВИЧ. У них, скажем так, разные общественные и политические взгляды. Условно говоря, панк с фашистом. Перегородки до потолка не доходят, они спорят и ругаются целыми днями. И как-то ночью юноша, что физически сильнее и агрессивнее, панк, заметьте, лезет к фашисту. Не удерживается на перегородке, валится к нему в кровать, и начинается драка из-за судеб родины. Им кажется, что они мутузят друг друга по-настоящему, а на самом деле оба еле шевелятся… Это женщина пишет? Слушай, я посмотрю внимательно…

Света мигом забыла, что собралась на пенсию по инвалидности. Подумала: «То-то. Я филолог-русист, а не школьница после секретарских курсов. У меня золотая медаль и красный диплом. И я просмотрела все, что рекомендовала, синопсисом не ограничилась». Заговорила она неохотно:

– Сюжеты, конечно, не вчера освоенные, но пока не засаленные. Вирусы-убийцы, смена пола и жизнь в Интернете – давно реальность, а не фантастика. Люди, которые об этом знают, скоро окажутся в домах престарелых со своими ноутбуками и мобильными телефонами. А мы все заменим почтовых лошадей машиной, поездом или самолетом и ищем новизну. Молодые пишут о том, как сегодня живут, без робости. Нет времени дружить, нет сил любить, все широко контактируют…

– Мы догадывались, Света, поверь, – сложил маленькие холеные кисти перед легко задрапированной жирком грудью Павел Вадимович.

Она наконец широко улыбнулась:

– Читайте, коллеги, смело читайте, я дряни не подкину.

3

Чудо происходит в одно мгновение, в одно касание, хоть ждать его приходится долго и трудиться в ожидании на износ. Но оно не в том, что мечта осуществилась. Удача – штука цикличная, ритмичная, бродит кругами и обязательно с каждым сталкивается. Просто циклы у одних длинные, у других короткие, у кого-то желания успевают измениться, у кого-то нет. Доплетается усталая запыхавшаяся судьба до человека и говорит: «На!» А он ей: «Мне это уже неинтересно». Она бросает к его ногам посылку, чертыхается, вздыхает и тащится за следующей. Нелегка участь почтальона. Настоящее же чудо в том, что миг счастья перечеркивает годы отчаяния, переписывает их коротенько набело. Потому что отныне они имеют смысл.

Наконец и Свете подфартило. Редакторы уверяли, что из тысячи рукописей стоящей оказывается тысяча первая. А девушка в семнадцатой признала ту, что ей нужна. Но еще на шестнадцатой она металась по узкой острой грани нервного срыва. Полюбопытствовала, с чего это в любовных романах женщины такие безынициативные.

– Закон жанра, – откликнулась Нинель Николаевна. – Читательницам в жизни надоедает быть потным кузнецом собственного секса с неухоженным истеричным упрямым ослом. Или ухоженным равнодушным безвольным мулом. И они хотят, чтобы в книге молодой полубог все делал сам. Да еще и закон возраста. Юных дев соблазняют, а зрелые женщины вынуждены сами соблазнять мужчин. И для первых, которым надо замуж, а не потрахаться, и для вторых, которым надо потрахаться, а не замуж, это довольно унизительно. Потому что как бы исключает любовь. Что-то я разошлась, довели проклятые графоманки. Извините за лексику, но с кем поведешься, от того и наберешься.

– Ничего, мы же филологи, – сказала благодарная за урок Света.

– Какая небрежная фраза! Какая увещевательная! – воскликнул Павел Вадимович. – И как свысока!

Похоже, его задели откровения старшего редактора, но вызвериться было безопаснее на младшем.

– Она не моя. Когда-то Гинзбург, вернувшись из лагерей, беседовала с Ахматовой и Чуковской, употребляя табуированные слова. Лидия Корнеевна сделала ей замечание. А Анна Андреевна заступилась: «Перестань, Лида, мы же филологи».

– Так и надо было рассказать эту историю, а не присваивать себе чужое, – впал в раж непримиримости спец по мужской прозе.

– Еще вы не диктовали мне, что, как и когда говорить, – прошипела взбешенная девушка. – Еще я не закавычивала вам цитаты жестом. – И она несколько раз согнула-разогнула в суставах поднятые над кулаками заячьи ушки указательных и средних пальцев.

– Начинает кусаться, – в излюбленной манере обсуждать Свету при Свете подключилась Нинель Николаевна.

Она знала, что делала. Павел Вадимович обрел случайно утерянное благодушие и привычно нараспев загудел:

– Эт-то даж-же хорош-шо.

Поборница равноправия выскочила из комнаты…

У Светы была редкая особенность восприятия. Ей трудно давалось начало любой книги. Первые десятка полтора страниц были дыбой. Каждый автор, даже великий, безобразно палачествовал. Она прорубалась сквозь текст кайлом необходимости прочитать его, как шахтер. И оставляла за собой груды земли, то есть слов, которые могли не пустить ее назад и обречь на гибель. Но, пробившись в широкий коридор сюжета, девушка оживала. Она хлопала в ладоши при виде нехитрых прикрас, истово крестилась от страха, когда ее задевали мрачные тени, была не прочь дружить со всеми героями, кроме слишком уж мерзких. То есть читала как одержимая. А закрыв книгу, несколько дней говорила стилем писателя. Более того, думала его стилем. Те, кто ее знал, заключали пари, определяя, кого она на сей раз начиталась. С теми, кто не знал, она предпочитала в это время не общаться. Хватит, однажды, не успев отойти от Платонова, принимала извинения соседа, который залил ей кухню и ванную. Тот диалог без содрогания не вспомнишь. А как-то дворник трогательно посоветовал ей, молодой и красивой, жизнь впереди, не губить себя водкой с утра. Можно только вечерком с устатку одну малюсенькую рюмочку. А она трезвая, но после Лескова, силилась выяснить у него что-то по просьбе бабушки.

Захлебнувшись самотеком, девушка этого лишилась. И то сказать, какие у утопленницы могут быть особенности: вода она и есть вода, труп он и есть труп. Ему не до стилистики.

– Ты с чтением окончательно завязала? – интересовались друзья, скучавшие без прежних развлечений. – Тряхни стариной, проникнись кем-нибудь, а мы отгадаем.

– Тсс, я сейчас в роли Жизели, – приглушенно отговаривалась она. – Балет – дело молчаливое. Хотите, станцую?

Люди не раз видели Светку на дискотеке, поэтому уверяли, что как-нибудь скрепя сердце перебьются.

В редакторской она тоже безмолвствовала, глядя в монитор. Перебесилась в коридоре после стычки, извинилась и угомонилась. «Здравствуйте», «да», «нет», «до свидания» – вот и весь ее рабочий словарь. Нинель Николаевна и Павел Вадимович мудро не навязывали общение, но стали часто предлагать ей кофе. Так больному надоедают из лучших побуждений: «Это мытые фрукты. И те тоже. И яблочки только что кипятком обданы. Все мытое, кушай». Через неделю дежурного «спасибо, мне не хочется» они прозрели:

– У тебя отвращение к кофе. Чаю заварить?!

Но и от него девушка уныло отказалась. Влезла в очередное электронное послание. Вот что за люди эти авторы? Ни синопсиса, ни сведений о себе. Она, видите ли, Елизавета Алексеева, но даже любить и жаловать не просит. Зайди на сайт, Лизок, ознакомься с требованиями издательства. Нет, шлет как бог на душу положит. Повезет – не повезет. Храбрая такая, все тебе по фиг, играй в русскую рулетку! Ладно, Свете нужна эта призрачная серия, она все хоть по диагонали, но читает. Другие сразу отметут. В лучшем случае дадут знать, что роман не подошел, хотя даже не открывали его. Ну, позаботься о себе сама немного, суть-то изложи. Нет, ее флаг – название аршинными буквами. «Я верю, он меня тоже любил». Верь, хотя долго на этом не продержишься.

В Свете бушевала вымотанная наемная труженица, а на мониторе пестрела лента скользящего снизу вверх текста. На пятидесятой странице девушке надоело это мельтешение. «Надеюсь, к этому месту Елизавета уже расписалась. Отсюда и начну просматривать. Держись, Алексеева, не оправдаешь моих редакторских чаяний – я тебе принципиально не отвечу», – мысленно грозила она. Но безалаберно поставившая на лошадку содержания, а не формы Елизавета родилась под счастливой звездой. За полсотни страниц она довела своих героев до тахты и заставила хорошенько покувыркаться. Иначе с чего бы им спать как убитым, сплетя руки и ноги, к моменту появления Светы? Алексеева тоже стояла рядом и увлеченно обращала внимание читателя на то, что загорелый парень ровно дышит в темечко белокожей девушке, а та согревает дыханием его мускулистую грудь. Близится полночь. Громко тикают старинные напольные часы. Люди потребляют кислород, запасы которого бесперебойно восполняются через распахнутое в душистый майский сад окно. Комаров еще нет. «Вопль души про отсутствие кровососущих насекомых ей, бесспорно, удался, – для порядку заметила Света. – Наверное, досаждали автору во время секса. Женщина снизу, мужчина очень занят, над ухом противное з-з-з, она инстинктивно отмахивается… Пережив такое, человек имеет право характеризовать обстановку спальни комарами».

В соседней комнате звонит телефон. Девушка просыпается и, не удосужившись распутать все, чем они сплелись, выпархивает из объятий юноши. Невесомо перемещается к враждебному аппарату, снимает трубку и еле шелестит в нее: «Слушаю». А затем как подкошенная валится в громадное белоснежное кожаное кресло, обитое золотыми гвоздиками. Оно явно диссонирует с простецкой, крепко сколоченной, если устояла под молодыми любовниками, тахтой. Наверное, Елизавета притащила его на своем горбу из чьего-то особняка – заняла на ночь для украшения интерьера. Как бы роскошная мебель не очутилась под девичьей голой попой, обе с достоинством терпят друг друга. А героиня прячет нежное лицо в прозрачных – наверное, такова ее индивидуальная реакция на стресс – ладонях. И, вот уж чего от нее никак не ожидаешь, принимается думать: «Почему я такая невезучая? Он – мой первый мужчина за год! Он удовлетворил меня впервые в жизни. А я уже в поисковиках набирала «фригидность лечение». Господи, за что? Почему такой кайф обязательно надо сломать? Гадина судьба, никак не дает расслабиться. Почему бы не перенести этот ужасный звонок на завтра? Завтра мама приедет. Это она – Ксюша большая, это она должна помнить Ксюшу маленькую. И то смутно, они лет двадцать пять не виделись. Как все жестоко, как несправедливо». Претензии ушли по адресу, и мысли иссякли. В состоянии полного отупения девушка ерзает в кресле, вероятно массируя задний ум. И наконец превращается в человека – легендарные семейные воспоминания одолевают.

Году в шестьдесят пятом прошлого века Министерство легкой промышленности вместе с какими-то другими министерствами построило дом. И получили в нем по однокомнатной квартире в разных подъездах две молодые женщины – инженеры на трикотажной фабрике. Волей-неволей пришлось им сдружиться. Бабушка героини Лена жила с четырехлетней дочкой Ксюшей. Дедушка же много пил, за что его в новое жилье не пускали. В ожидании развода он захаживал в подъезд и дико буянил, требуя встречи с собственным чадом. Но бабы подъезда не желали такого соседа и были всецело на стороне «бедной Ленки». Поэтому грозили дебоширу милицией сами или посылали мужей его урезонивать и гнать на улицу.

Арина была на несколько лет старше и уже прошла через все это. Развелась с алкоголиком, увела у морально неустойчивой женщины непьющего Петю, оформила с ним отношения, поселила четырнадцатилетнюю дочь от первого брака Катю у своей матери, родила Пете дочку Ксюшу и растила ее ко времени переезда уже год. Так и оказались во взрослом дружеском кругу две девочки с одинаковыми именами. Правда, Аринина была Оксаной, и представляли ее: «Ксюша маленькая». А в метрике Лениной стояло – Ксения, и звалась она Ксюшей большой. Когда они выросли, знакомых шокировало, что эти детали опускали. Почему-то возникло чувство, будто от них утаивали истину.

Лена была склонной к полноте невысокой красавицей с отличной фигурой и типично славянскими чертами лица. Арина была женщиной не столь миловидной, но породистой, что часто встречается в рабоче-крестьянских семьях. И очень нервировала окружающих природной стройностью и ростом под метр восемьдесят. Лена – отвратительная хозяйка, с фабрики не вылезала, инженерила – мужчинам не угнаться. А Ксюша большая здоровьем не отличалась. От непрерывного сидения на больничных листах по уходу избавляла злая вороватая нянька. С годами и другие милейшие люди подтянулись. И какую бы должность Лена ни заняла, сколько бы ни получала, денег всегда не хватало. Зато у Арины дом блестел и одуряюще пах едой. Ксюша маленькая не болела ни в яслях, ни в детском саду, ни в школе, ни в институте, ни после него. Мать умела пресекать любые хвори на этапе насморка какими-то отварами. Она талантливо экономила и копила – сберкнижка никогда не пустовала. Арина первой купила телевизор, и Лена с дочкой ходили к ней смотреть фигурное катание. Работала, естественно, поменьше и похуже, но справлялась. И наловчилась вязать варежки, шапки и шарфики из обрывков пряжи. Вообще-то этим по домам занимались работницы и уборщицы – все их чада и домочадцы щеголяли в ярких, полосатых, очень длинных носках. Инженерам свои изделия презентовали по доброте. И только Арина без стеснения опускалась до народа, уподоблялась, но не до конца. Потому что орудовала спицами прямо в кабинете. Лена неодобрительно ворчала, мол, Арина, кажется, не только семью одевает, но и приторговывает самовязом. Однако, когда та приносила в сентябре очередной теплый набор для Ксюши большой, хвалила умелицу и благодарила.

Лена пребывала в одиночестве года четыре и только потом вышла замуж. А на старости лет опять развелась. Арина со своим Петюней надышаться друг на друга не могли. Она уже директорствовала, но все так же вставала в пять утра, чтобы приготовить ему завтрак, а он до пенсии столярничал. И ни одной серьезной перебранки. Разве что, когда она выпивала в гостях лишнего, осуждающе бурчал. Но поскольку сам по мере сил пытался от нее не отставать, то вскоре начинал спотыкаться. И Арина, подхватив его под мышки, волокла к остановке, громко распевая народные песни и требуя: «Петюня, ты вступай вторым голосом». Надо сказать, что по сравнению с Арининым баритоном голос у мужа был первым. Старшая девочка Катя окончила педагогический. Она пошла в мать всем. И через несколько лет они, выпив и съев по полведра за чьим-нибудь юбилейным столом, уносили на плечах своих мужей, гнали впереди хорошо организованный клин Катиных детей и пели, пели. А рядом в ногу шагала Ксюша маленькая, собравшаяся поступать в энергетический институт, почти догнавшая мать с сестрой в росте и весе. Ей еще не давали водки. Но вареную и копченую колбаску она с младенчества самозабвенно любила.

Как все умельцы согреть водочкой зябнущую от жестокости мироустройства душу, Арина утеплялась еще и цыганскими песнями. Будто ей, уютно-семейной и руководяще-партийной, не хватало вольной воли. Советский народ был гораздо интереснее, чем принято думать. Арина добывала на черном рынке пленки запрещенной Аллы Баяновой и врубала первый громадный катушечный магнитофон во всю ивановскую, чтобы сквозь треск и хрип расслышать обожаемый голос. Она презирала стукачей. А когда царственная немолодая уже Баянова появилась на телеэкранах, когда узнали об эмигрантской судьбе, многие оторопело бормотали: «Так мы ж еще году в семидесятом ей подпевали… «Я ехала домой»… И все остальное. Ну дает Арина. Диссидентка чертова».

Лена стала сначала главным инженером, потом директором фабрики. Затем главным инженером управления. Чуть позже его начальником. Арина истово поддерживала молодую дружбу, хотя, конечно, отношения женщин неуклонно стремились от личных к деловым. Но Лене тоже были нужны свои люди на предприятиях, и она сделала Арине неплохую директорскую фабричную карьеру. Той стало некогда вязать, отныне подчиненные бабы дарили ей готовые изделия с заранее обговоренными сочетаниями цветов. Лена подозревала, что Катя и Ксюша маленькая обеспечивают мать заказами, но тогда это было уже в порядке вещей. Ей самой присматривали кабинет в министерстве. И тут сменилась власть. И строй. Потрясенная деяниями новых хозяев жизни, Лена не стала ничего, кроме квартиры, приватизировать. Хотя заводик-другой могла легко. Билась с разрухой и воровством, пока хоть какие-то госструктуры существовали. И вскоре со стоном «Откуда же вы, суки алчные бездарные, повылезали» ушла на пенсию. Арина по возрасту жила на нее уже лет десять.

Ксюша маленькая работала в энергетике, была женой и мамой. Катя переквалифицировалась в детского психолога, сохранила семью, дождалась внучку. Арина, привыкнув к гипертонии и не умерев в ходе операции на почках, все так же вставала с рассветом, драила трехкомнатную квартиру и обихаживала любимого Петюню. Ее идеальная дача кормила три семьи. Она сильно похудела и заметно пожелтела кожей, но была идеально ухожена. С каким цветом волос, с какой прической и маникюром закрыла за собой дверь кабинета на фабрике, те же и возобновляла регулярно на дому у семидесятилетней парикмахерши. Вечерами они с Петюней закусывали горячим ужином по три рюмки водки. Разве что курила Арина с недавних пор сигареты, а не беломор. Она созванивалась и встречалась с «нашими с работы». То вправляла мозги свекровям и свекрам дочерей, то пела с ними, по-русски, по-прежнему, выпив. У нее внуки ходили по струнке: задурит кто-нибудь, отправляли с дневником на недельку к бабушке. И еще она жалела Лену. Та умерла от инфаркта, не выдержав унижения никчемностью.

А месяц назад Ксюше большой позвонила Катя и сказала: «Мама мыла яблоки в ванне. И умерла.

Упала уже мертвая. Придешь на похороны? Она так ничего, только лицо посинело». Ксении Сергеевне не хотелось – отвыкла от этих людей и забыла их. Но Арина была частью памяти о Лене. И она проводила ее в последний путь. И вот Катя позвонила снова: Ксюшу маленькую, давно уже Оксану Петровну, насмерть сбила машина. Невзирая на высшее образование, Арина забивала сознание чушью. Верила, к примеру, что мертвец в течение своих законных сорока дней может потребовать в компанию кого-то из близких. А готова ли была сама, прихватив на тот свет дочь, осиротить внуков и обречь Петюню на жуткие муки? Горчайшая ирония.

Теперь дочь Ксении Сергеевны мерзнет голая в дурацком белом кресле и плачет. Разве так бывает? Разве это не страшилки для малоразвитых и необразованных гражданок? За стенкой лежит в ночном забытьи парень, о котором она всегда мечтала. Им было так хорошо. Завтра она собиралась познакомить его с мамой. Ей жалко Арину, Катю, Ксюшу маленькую, Ксюшу большую, Петюню. Она понаслышке знает эти имена. Но в орбите стрясшейся беды много людей ей неизвестных. И она оказалась с ними, раз ревет, вместо того чтобы спать под боком у любимого. Почему все так глупо и неправильно? Почему чужая смерть гробит ее жизнь?..

Света издала небывалый звук, что-то среднее между хлопотливым кудахтаньем и урчанием голодной кошки, обнаружившей вдруг сырое и, главная радость, едва начавшее тухнуть мясо.

– С тобой все в порядке? – вскинулась Нинель Николаевна.

Павел Вадимович не отрывал глаз от клавиатуры. Он явно не мог вообразить, что такое можно издать горлом, и остерегался смущать девицу. А когда та радостно сообщила: «Более чем», недоверчиво на нее покосился. Свете было не до реакции окружающих. Если бы ей дано было вопить, рычать, лаять, мяукать, каркать и гоготать одновременно, никакой морозильник приличий не заморозил бы ее голосовые связки. Но она лишь хрипло прокашлялась.

Давно ли матерые редакторы говорили, чтобы не отвлекала их пробами пера? Требовали от авторов хоть зачаточного профессионализма? А она искала вот такую Елизавету Алексееву. Казалось, ее фразы бились в истерике от первого соприкосновения с непоправимостью людской участи. И чихать ей было на то, что кто-нибудь сочтет историю про Арину безвкусной выдумкой. Она еще не умела выдумывать. Все случилось на самом деле. Ее расстроенная мама предалась воспоминаниям. А у дочери, неожиданно для нее самой, они превратились в связный трогательный рассказ. Чувствовалось потрясение молодости, которой впервые довелось изложить словами чью-то цельную, настоящую земную жизнь. Тут летал восторг открытия: я могу! И плескалось слезное разочарование: значит, великие литературные образы – это не отшлифованные писательским вкусом каменные глыбы и не мозаика из кусочков цветного стекла? Никто, впав в транс вдохновения, не оформляет своей энергетикой загадочный бесплотный эфир? То есть герои романов – люди? Обалдеть!

Но не только смятение неискушенной Елизаветы передалось алчущей читательнице. Ее личное дрожало в унисон. До мелочей знакомо вскользь упомянутое отселение Кати к бабушке. Каково девчонке там жилось, как рыдалось, когда представляла себе весело ужинающих и даже не вспоминающих ее маму, сестренку и отчима, не описано. Но Света-то понимает. У нее даже челюсти свело. Не дай бог мамы не станет, что-нибудь ужасное произойдет с сестрой, и отчим останется один. Он будет старый, больной, раздавленный горем. Может возненавидеть Свету и даже ее мужа и детей за то, что они живы. А вдруг его удар хватит и понадобится уход за лежачим, мычащим невесть что? И ведь не бросишь. Или черт с ним? Загадала Алексеева загадку всем неродным дочерям.

Прошло еще минут десять, пока Света вспомнила, что ищет «новый настоящий роман» о любви. Елизавета в шарады с падчерицами не играла, а описывала, как судьба испортила ее героине единственную упоительную ночь с лучшим мужчиной. Тоже еще та ситуация. Если на себя примерить, исстрадаться можно. «Я победила, – удивленно и нервно думала Света. – Я нашла в самотеке искреннее повествование. Алексеева не притворяется более искушенной, чем есть на самом деле, это замечательно. А то понапишут: героини красивые, умные, богатые, сексуальные, опытные. И ломаешь голову, почему они ведут-то себя с мужчинами как распоследние кретинки. У меня будет такая серия – все ахнут». Знать бы ей, чем все кончится. Но, знай все или хотя бы большинство что-то заранее, жизни бы не было.

Счастливица хитро улыбнулась и послала «Я верю, он меня тоже любил» на свой собственный электронный адрес. Ее добро! Дома успокоится и разберется. Все равно от Димы потребовали исполнения сыновнего долга. Проще говоря, отец с матерью уехали развеяться за город к друзьям и обязали серьезного первенца охранять ночью легкомысленного великовозрастного братишку. Она не замечала, что Нинель Николаевна и Павел Вадимович, налюбовавшись ее гримасами и наслушавшись детского сопения, переглядывались и улыбались еще хитрее.

4

Утром Света возмущенно твердила Диме:

– Твои родители воспользовались случаем и дали понять, что я тебе не жена и они могут отозвать тебя в любую минуту. Я так расцениваю их поведение. Хочу себя обмануть, но не получается.

– Не говори ерунды, остынь, начни мыслить здраво, – предлагал выбор действий он. – Ты же знаешь моего братца, за ним нужен глаз да глаз.

– Знаю. Ему двадцать четыре, он не пьет, не курит, не колется и еще девственник. Ему было год, а тебе шесть, но ты варил ему манную кашу, кормил, сажал на горшок, укладывал спать, то есть полноценно нянчился, пока мама с папой работали. Потом ты водил его в школу, делал с ним уроки и сносил насмешки своей компании – он ходил за тобой хвостом и всем мешал. В институте ты чертил за него, переводил тысячи английских знаков, писал рефераты и курсовые, а потом диплом. Что еще от тебя может быть надо?

– Пойми, мама воспитала его неженкой, как девочку, о которой мечтала. Так настойчиво ограждала от влияния быдла, то есть всех, кто не говорил при ней вполголоса об искусстве, что у него не случилось друзей. Он нормальный во всех смыслах парень, но ему еще не доводилось ночевать в квартире без родителей. Его тишина угнетает. Он может не поужинать, не заснуть и впасть в депрессию.

– Так пусть включит музыкальный центр, телевизор, компьютер, выпьет бутылку пива, в конце концов. Поговори с ним по телефону, давай по очереди разговаривать – то ты, то я, колыбельные петь. Или давай вместе нагрянем и вместе станем его пасти. Он же в курсе, что ты живешь не один.

– А ночью? Как ты себе это представляешь? Одинокий взрослый мужик с прекрасным слухом. А мы будем не только скрипеть кроватью. Нам душ нужен, туалет.

– Дим, ты стесняешься?

– А ты?

«Нет», – чуть не ответила Света. Ей было все равно, где, что и как, лишь бы с ним.

– Представь, что это тебя твоя мама попросила остаться с сестренкой. Ты взяла бы меня? – настойчиво взывал к ее разуму Дима.

И опять пришлось сдержать честное «да». До Светы медленно доходило, что он считал неприличным близость, когда за тонкой стенкой храпят родственники. Прав, конечно. Одно дело, если выбираешь, оставить любовника на улице на ночь или взять с собой, другое, если у того нормальная своя постель. С этих позиций девушка выглядела маньячкой. «А как же моя бабушка? – сердито подумала она. – Не только не родственница, но и не человек?» На глаза навернулись слезы, пришлось быстро отвернуться.

– Не будем устраивать революцию в моей семье, ладно? – Дима явно начал подбирать слова. – Зачем являться к целомудренному мальчику с женщиной? Мои родители меня не поймут.

– Но ты заскочишь сюда вечером? Утром? Тебе же надо будет переодеться, – отступила Света.

Он собирался и вечером и утром. Но обиделся. Нельзя быть такой мелочной собственницей. Как знакомить ее с мамой, которая сразу понимает, кто перед ней? Поэтому ответил сухо:

– Мы всем начальствующим составом проводим мозговой штурм. Это допоздна. А моей одежды дома полно.

Девушку передернуло от слова «дома», и, расстроившись вконец, она отступила:

– Удачи тебе. Смотри, чтобы малыш не ковырял пальчиком в розетке. Ладно, ладно, шучу. Просто мне тоже без тебя муторно.

– Да разве я хочу охранять брата! – крикнул Дима и наскоро показал, чего хочет на самом деле.

Убедил, Света поверила.

Но, вернувшись из издательства и оглядев съемную жилплощадь, на которой было совсем немного мужского тряпья, опять загрустила. Возлюбленный явился сюда с единственной сумкой. Она думала, вещизмом не страдает. А он, оказывается, в мамочкином шкафу все оставил. Бабушка ее учила: «Никогда никуда мужика одного не пускай, разве что на работу. Везде ходи и все делай вместе с ним». Она попробовала. Действительно, готова была угробить свой вечер у телевизора с братьями. Дима ее отшил, причем грубовато. Бабуле легко советы давать. Легче, чем приютить. Впрочем, зла друг на друга они не держали. И Света набрала номер кладезя женского опыта. Тот был настолько мудр, что сам закрылся крышкой, не дав внучке в него плеваться. А теперь, когда она признала, что им с Димой лучше живется вдвоем, открылся.

– Я тебе сейчас такое расскажу! Это уму непостижимо! – прорвало девушку.

Бабушка выслушала и сказала:

– Он – мамсик. Его не исправишь. Скоро разбежитесь.

– К-к-какой мамсик?