1917. Разложение армии

Владислав Гончаров

1917. Разложение армии

От редакции 1925 года [1]

При составлении настоящего сборника было использовано главным образом делопроизводство Ставки, Канцелярии Военного Министерства и Кабинета Военного Министра.

Дела Ставки дореволюционного периода довольно полно отражают картину постепенного разложения армии; начало ее разложения также достаточно полно выявляется в документах, относящихся к совещаниям главнокомандующих в Ставке весной 1917 года и в первых донесениях начальников частей по этому поводу. Внутренняя жизнь старой армии и ее настроения в моменты окончательного разложения в эпоху так называемой керенщины ярче всего выявились в делопроизводстве Кабинета Военного Министра. Большинство публикуемых нами документов хранится в Военно-Морской секции Е.Г.А.Ф. в Москве [2] ; там же сосредоточены дела последних дней старой Ставки, кончая эпохой Брестского мира и последующего наступления австро-германских армий.

Несмотря на всю свою сложность и многообразие, процесс распада старой армии на всех фронтах проходил почти одни и те же этапы, поэтому в настоящем сборнике мы ограничились приведением лишь наиболее характерных документов, иллюстрирующих положение дел на всех участках.

В некоторых случаях в документах допущены сокращения, там, где Это не искажает их смысла и дает возможность избежать повторений или общих мест. Все эти сокращения оговорены специальными примечаниями.

Все публикуемые в сборнике документы появляются в печати впервые. Те же документы, которые хотя и имели прямое отношение к теме, но были уже опубликованы в др. изданиях (правда, число их очень невелико), упоминаются нами лишь в ссылках в соответствующих местах сборника.

Вместо предисловия

Причины того, что произошло с русской армией между февралем и октябрем 1917 года, – тема, крайне важная для понимания событий русской революции, и столь же мифологизированная. Советские историки, неустанно подчеркивая руководящую и направляющую роль большевиков в событиях 1917 года, тем самым давали аргументы в руки своим противникам, утверждавшим, что армию развалили предатели-большевики на деньги германского Генштаба.

Конечно, в реальности армии не разваливаются так просто и быстро. Причины разложения были более глубокими, а главное – внутренними. Этим причинам и посвящен сборник, который мы предлагаем вниманию читателей. Безусловно, он не является полным собранием документов по теме, даже среди уже опубликованных. Однако собранные в этой книге источники позволяют не только проследить процесс распада армии, но и выявить роль в этом процессе различных политических сил России. Кто чего желал, и что у него получилось – вот вопрос, который извечно волнует историков. Надеемся, что настоящий сборник хоть в некоторой степени позволит приблизиться к ответу на этот вопрос.

Одной из важнейших причин разложения армии стала существовавшая в ней глубочайшая пропасть между солдатским и офицерским составом. Если до войны и в ее начале эта пропасть носила в основном социальный характер (принадлежность к разным сословиям с разным общественным статусом, правами и возможностями), то уже в 1916 сюда добавилось кардинальное различие взглядов на цели войны. Патриотически настроенные представители образованного сословия рассматривали войну с геополитических позиций (германская агрессия, долг перед союзниками, Константинополь и Проливы). Но для большинства солдат эти понятия были пустым звуком: война шла на чужих территориях (Румыния, Галиция, Польша и Литва), а к иностранцам, что немцам, что англичанам, русский мужик привык априори относиться с недоверием. Крест над Святой Софией – это, конечно, хорошо, но лишь на первый год войны, и уж никак не на третий…

Основная солдатская масса устала от войны и не видела в ней смысла – это факт, который нельзя отрицать. И глупо обвинять солдат в отсутствии патриотизма, ибо с их точки зрения их России никто не угрожал – в отличие от 1812 года. А умирать за абстрактные ценности они смысла не видели. Как писал Я.А. Слащев в книге «Требую суда общественности и гласности» (Константинополь, 1921): «Нам приходилось слышать, да и теперь часто это передается из уст в уста, что фронт разложили большевики, и не будь их – мы бы не дошли до позорного Брестского мира. Я отнюдь не стану говорить, что партия большевиков не стремилась ликвидировать старую армию… но эта гибель была предрешена уже только потому, что старая армия сама умирала».

Ситуация усугублялась тем, что к третьему году войны, в связи с огромными потерями офицерского состава, началось массовое производство младших офицеров из отличившихся солдат или из получивших хоть какое-то образование мобилизованных представителей «нецензовых» сословий. Это вызвало «размытие» офицерского корпуса – все больше младших командиров теперь разделяло точку зрения солдатской массы, то есть у этой массы появились потенциальные лидеры.

В этих условиях продолжающееся участие России в войне стало представлять угрозу для стабильности не только режима, но и самого государства. Увы, большинство высокопоставленных военных этого не понимало и не хотело понимать. Вдобавок Февраль привел к власти политические силы, ориентированные в первую очередь на союзников.

Позицию высшего российского генералитета в первые послефевральские дни хорошо демонстрирует мнение командующих фронтами, высказанное ими в телеграмме военному министру от 18 марта (документ № 37):

«2) наступление вполне возможно. Это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром, 3) это наступление избавит вас от неисчислимых последствий, которые могут быть вызваны неисполнением Россией ее обязательств, и попутно лишит противника свободы действий на других фронтах… Настоятельно просим, чтобы никаких шагов перед союзниками в смысле отказа от выполнения наших обязательств не делалось, 7) армия имеет свое мнение, мнение Петрограда о ее состоянии и духе не может решать вопрос; мнение армии обязательно для России; настоящая ее сила здесь, на театре войны, а не в тылах».

Здесь интересен даже не страх перед возможными санкциями союзников (об этих же опасениях 12 марта писал Гучкову генерал Алексеев), сколько ультимативный характер требований – «армия имеет свое мнение», «мнение армии обязательно для России» и, наконец – «настоящая ее сила здесь, на театре войны, а не в тылах». Фактически генералы ставят правительству условия и угрожают ему военной силой! Однако если вспомнить, что именно армейская верхушка совершила Февральский переворот, потребовав отречения императора, то все становится на свои места – генералы почувствовали вкус власти и не собирались от нее отказываться. После этого неудивительно, что Временное правительство не доверяло высшему военному руководству, боялось его и поэтому приложило все усилия для лишения военного командования дисциплинарных полномочий. Но для нас важнее другое: крушение дисциплины в российской армии началось не снизу, а сверху, и изначальной причиной его были отнюдь не большевики, а именно высшие командиры.

Нельзя не отметить, что сам генерал Алексеев, организатор отречения царя, а впоследствии «отец» Добровольческой армии, в отличие от прочих политиков-февралистов, прекрасно понимал реальное положение страны. Еще 12 марта в своем письме к Гучкову (документ № 34) он отмечал: «Мы приняли на этих конференциях [в Шантильи и в Петрограде] известные обязательства, и теперь дело сводится к тому, чтобы с меньшей потерей нашего достоинства перед союзниками или отсрочить принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их». И далее: «Сила обстоятельств приводит нас к выводу, что в ближайшие 4 месяца наши армии должны были бы сидеть покойно, не предпринимая решительной, широкого масштаба, операции».

Увы, нельзя не сравнить этот документ с цитированным выше сверхоптимистичным письмом тому же Гучкову от 18 марта. Под письмом стоят подписи генералов Брусилова, Баланина, Щербачева, Каледина и Балуева – к сожалению, они свидетельствует лишь о кругозоре этих военачальников и неадекватности восприятия ими реальности.

Обращает на себя внимание последний пункт из резюме генерала Лукомского по совещанию в Ставке 18 марта 1917 года: « 6) Необходимо немедленно прекратить отправку союзникам пшеницы, которая нужна нам самим» (документ № 14). Таким образом, хлебные бунты в столице и в других городах вспыхнули тогда, когда правительство отгружало хлеб за рубеж, в уплату поставок военного снаряжения, которое было крайне необходимо… «для выполнения долга перед союзниками»!

Следует отметить, что первоначально, то есть в марте – апреле 1917 года, «пацифистические» настроения солдат выражались отнюдь не в требованиях немедленного окончания войны. Как правило, солдаты лишь выражали нежелание наступать (как мы видим, это нежелание разделял и сам Алексеев) либо уточняли, что не хотят воевать на чужих территориях, «считают бесцельным вести наступательную войну в Румынии, в России наступать согласны» (документ № 52).

Взаимное недоверие солдат и офицеров подробно описывается в докладе членов Государственной думы Янушкевича и Филоненко, посетивших Северный фронт в начале марта 1917 года (документ № 35). Этот документ особенно характерен тем, что отражает первые «послефевральские» настроения в армии и при этом выдержан в оптимистических тонах. Депутаты признают, что известный «приказ № 1» оказал отрицательное влияние на дисциплину, но в то же время пока еще ни словом не упоминают о существовании какой-либо большевистской или иной «радикальной» агитации в армии. Да и низкую дисциплину они склонны приписывать в первую очередь «зеленым» (крестьянским) частям, особо отмечая, что части, составленные из городских рабочих, дисциплинированы и революционно настроены. Вину за взаимное недоверие солдат и офицеров депутаты склонны возлагать на монархически настроенную часть офицерства, особо отмечая озлобление солдат на командиров, отказывающихся убирать из служебных помещений портреты свергнутого царя. Кстати, сам факт подобных настроений показывает, насколько Николай II в последние годы своего правления был непопулярен у большинства подданных – причем именно конкретный правитель, а не монархия как институт. «Спрашивали: арестован ли Романов со своей семьей? Как только сказали, что арестован, стали кричать „ура”, качать и так далее». Характерно также процитированное депутатом Янушкевичем высказывание одного из офицеров, не названного по имени: «Все-таки я эту сволочь сек и буду сечь, а если он что-нибудь сделает, то я всыплю ему 50 розог!» Понятно, что к таким «отцам-командирам» отношение у солдат могло быть только одно…

Первое упоминание о деятельности большевиков проскальзывает лишь в отчете об апрельской поездке на фронт членов Государственной думы (документ № 51), при этом отношение большевиков к войне формулируется так: «Армия будет драться до конца… только в случае выяснения истинных намерений наших союзников, дабы России была дана гарантия, что борьба идет не за капиталистические цели союзников» . Чуть ниже: «Успех нежелательной пропаганды в пехотных частях лежит в том, что он бьет по самому больному месту. Все устали воевать – большевистская пропаганда проповедует скорейшее прекращение активных военных действий (оборонительная война и мирный конгресс)».

И далее отчет грустно отмечает: «Сравнивая дух армии в настоящее время и в первые дни революции при посещении Сев. фронта, к сожалению, приходится констатировать, что та пропаганда, которую вела Германия у нас в тылу через своих вольных и невольных провокаторов и шпионов, а также пропаганда на фронте, под видом перемирий и братаний, сделала свое губительное дело. Солдаты более не рвутся в бой, чтобы доказать, как русский гражданин защищает свою свободную Россию, а идут разговоры лишь об обороне, да и то с боязнью защитить мифические английские и французские капиталы».

Итоги Первой мировой известны – и мы-то прекрасно знаем, что финансовые интересы Англии и Франции были не мифическими, а вполне реальными…

Здесь крайне интересно проследить реальную политику большевиков по отношению к войне и армии. К сожалению, многие годы изучение этого вопроса вместо анализа сводилось к повторению набора дежурных формулировок; увы, ситуация не изменилась и сейчас – просто выводы и формулировки приобрели обратный знак. Не следует забывать, что к Февралю РСДРП (б) была довольно малочисленна и вдобавок вплоть до апреля лишена руководства, находившегося в эмиграции. Тем более слабы были ее позиции в армии. То есть в первые два месяца после революции большевики имели крайне мало возможностей широкого воздействия на солдатские массы. К примеру, первая большевистская газета на Северном фронте, «Окопная правда», начала выходить только с 30 апреля 1917 года – первоначально как орган исполнительного комитета 436-го Новоладожского полка, затем (с 7-го номера) – как орган русской секции и военной организации при Рижском комитете социал-демократии Латышского края [3] .

Позиции большевистского руководства относительно войны и армии посвящены документы № 44, 45, 46 и 53 – начинающиеся знаменитыми «Апрельскими тезисами». При внимательном рассмотрении этой подборки, особенно в совокупности, возникает ощущение, что большевики на самом деле не знали , что делать с армией, и скорее подлаживались под нее, чем вели за собой. Тем более что в армии «пользуются симпатиями подделывающиеся под требования массы» (документ № 186).

Да, большевики были против войны, и эта позиция была последовательной, занятой еще в 1914 году, а не вызванной политической конъюнктурой. Большевики были единственной партией, выступавшей за скорейшее прекращение войны, – и это обеспечивало им потенциальную поддержку солдатской массы. Но во всем остальном они тоже не знали, что делать с армией. Поддержка братания, судя по всему, была вызвана популярностью этого явления на фронте, а отнюдь не какими-то коварными планами по разложению армии, тем более что братание постепенно разлагало и войска противника – в большей степени австрийские, в меньшей германские.

Интересен и такой факт: с начала осени, после Корниловского мятежа, большевистские комитеты все чаще начали противодействовать распаду армии. Иногда они при этом вступали в прямой конфликт с солдатами, иногда дело оканчивалось идиллией: осенние сводки о настроениях солдат отмечают и «отрадные факты» – так, «полное соглашение достигнуто между командным составом и ревкомом 12-й армии, где командарм Новицкий и все комкоры беспрекословно подчинились власти ревкома» (документ № 184).

Часто приходится слышать мнение, что причиной падения дисциплины стало отсутствие репрессий против нарушителей. Однако документы опровергают это убеждение: как сообщал генерал Брусилов на совещании в Ставке 17–18 декабря 1916 года, в 7-м Сибирском корпусе «люди отказывались идти в атаку; были случаи возмущения, одного ротного командира подняли на штыки, пришлось принять крутые меры, расстрелять несколько человек, переменить начальствующих лиц, и теперь корпус приводится в порядок» (см. документ № 8). Заметим, что еще 15 июня 1915 года, будучи командующим 8-й армией, генерал Брусилов издал следующий приказ: «…Сзади нужно иметь особо надёжных людей и пулемёты, чтобы, если понадобится, заставить идти вперёд и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что ещё хуже, сдаться в плен» [4] .

Дальше – больше. В середине декабря 1916 года в частях 2-го и 6-го сибирских корпусов 12-й армии начались волнения, связанные с отказом солдат участвовать в предстоящем наступлении (Митавская операция). Солдаты отказывались идти в атаку, ссылаясь на то, что отсутствуют штурмовые лестницы, гранаты не взрываются из-за негодных капсюлей, при этом потери в ротах при атаке доходили до 30–40 %. Отказавшемуся наступать 1-му батальону 17-го полка 5-й сибирской дивизии (2-го Сибирского корпуса) в личном разговоре с командиром корпуса генерал-лейтанентом И.К. Гандуриным был обещан перевод на тыловые работы. Но как только солдаты сдали оружие, от них потребовали выдачи подстрекателей, пригрозив расстрелом каждого пятого. Солдаты батальона отказались, после чего из их состава были произвольно выбраны 24 человека, отданных под военно-полевой суд и приговоренных к расстрелу; сам батальон был расформирован. Несколько позже из состава 17-го полка под суд было отдано еще 167 человек, все унтер-офицеры и ефрейторы разжалованы в рядовые, а командир полка Бороздин отстранен от должности [5] .

25 декабря проводивший следствие в 14-й Сибирской дивизии генерал-лейтенант Довбор-Мусницкий в рапорте на имя Николая II сообщал: «В боях под Ригой 23 и 25 декабря стрелки некоторых рот 55-го Сибирского стрелкового полка отказались идти в бой и на увещевания офицеров грозили последним оружием… По моему приказанию в 15 часов 25 сего декабря 13 стрелков 5-й и 7-й рот расстреляны стрелками тех же рот в присутствии моем и представителей от всех рот и команд полков дивизии, находившихся на вверенном мне участке. Расстрелянные уроженцы преимущественно Пермской, Томской, Владимирской и Петроградской губерний. Дознание производится. Порядок восстановлен» . Таким образом, 13 человек были расстреляны без всякого суда. Николая II начертал на докладе Довбор-Мусницкого: «Правильный пример» [6] .

26 и 27 декабря в 55-м полку были арестованы еще 68 человек, из них 61 предан военно-полевому суду, который приговорил к расстрелу 37 человек. Смертный приговор утвердил временный начальник 14-й Сибирской дивизии генерал-майор Чаплин. 37 солдат были расстреляны 5 января 1917 г. в деревне Егансон [7] .

На том же совещании 17–18 декабря генерал Эверт упоминал случай в 3-й армии, когда после беспорядков, вызванных выдачей денег вместо сахара [8] , в одном полку было расстреляно 7 человек. Тогда же генерал Рузский отметил важную деталь, которой впоследствии будет суждено сыграть немалую роль: «В Петрограде, например, бедный стонет, а богатый все может иметь. У нас нет внутренней организации». И далее: «В Петрограде полная дезорганизация. Соборы, учебные заведения, 700 000 рабочих, – все просят снабжать их».

Однако и солдатская масса далеко не была единой. Все сводки о настроениях войск дружно отмечают, что кавалерия надежней пехоты, а наиболее надежной является артиллерия. Последнее неудивительно – артиллеристы находились на удалении от фронта и не рисковали своей жизнью в наступлении; с другой стороны, в артиллерии служили самые образованные и квалифицированные офицеры, которые пользовались наибольшим уважением солдат. Следует заметить, что артиллерийские части сплошь и рядом использовались в качестве карательных – например, для разгона огнем «братающихся» на нейтральной полосе. В итоге недоверие пехотинцев к артиллеристам достигло таких масштабов, что 18 августа 1917 года приказом верховного главнокомандующего было предписано «впредь… артиллерию не назначать в отряды, долженствующие усмирять пехотные части одного с ней корпуса или дивизии…» [9]

То, что артиллерия и казаки показали себя самыми лояльными, не означает, что они везде и всегда были самыми дисциплинированными. Доклад московского губернского комиссара военному министру от 10 июля 1917 года (документ № 192) рисует картину террора, который солдаты 5-го и 6-го отдельных тяжелых артиллерийских дивизионов при попустительстве своих офицеров навели на подмосковный городок Павловский Посад. Особо обратим внимание: солдаты здесь выступали под вполне реакционными лозунгами, а их «политическая» деятельность заключалась в беспричинных арестах местных жителей, хулиганстве на митингах и избиениях членов Совета рабочих депутатов.

Впрочем, гораздо чаще поступали жалобы на банальный грабеж, особенно в прифронтовой зоне, как дезертирами, так и солдатами определенных частей. Стоит заметить, что тут особенно отличались казаки: «В имении Кадфер у полузерников 1-й, 4-й и 5-й сотней 19-го Донского казачьего полка причинены убытки, оцененные в 4560 рублей, потравлены 21 десятина лугов и 10 десятин клевера, кроме того, около 45 пурных мест овса, 5400 пудов ржаной соломы, 21 сажень дров и 220 копен клевера» (документ № 208). Манеры поведения у казаков вообще были своеобразные: «В Екатеринодаре убит солдатами казачий офицер, стрелявший в них за словесное оскорбление его. Два дня тому назад избит казаками второй пластунской бригады в Эрзеруме войсковой старшина Кучапов» (документ № 203).

Интересно мнение адмирала Колчака: «Причина неудовлетворительности офицерского состава [флотской] авиации кроется в привлечении большого числа прапорщиков из армии, многие из которых просто уклоняются от службы в окопах» (документ № 105). Из сводки по Западному фронту за начало июля (документ № 148): 115-й полк 29-й дивизии – «В виду проявленного крайне враждебного отношения к офицерам большая часть таковых скрылась» ; 169-я дивизия – «часть офицеров подверглась насилию и, опасаясь кровавой расправы, ушла в штаб дивизии». Ну и совсем дивно звучит фраза из донесения командира 61-го полка полковника Травникова (документ № 110): «Много лучших солдат и офицеров уже бежало». Перепуганный угрозой расправы со стороны своих же солдат, полковник проговорился, обозначив критерий оценки: лучшие – это не самые храбрые и стойкие, а всего лишь лояльные .

Еще одна деталь. 1 июня Деникин доносит главковерху: «Другая причина деморализации этой [55-й] дивизии – продолжительное отсутствие ее начальника генерала Покатова, ныне представленного мною к зачислению в резерв» (документ № 109). После всего этого трудно обвинять в трусости, недисциплинированности и эгоизме только лишь солдат…

Донесение комиссара 2-й армии военному министру от 5 октября (документ № 182) дает один из примеров конфликта, судя по всему, являвшегося типичным: в условиях резко ухудшившегося снабжения исполнительный комитет 50-го армейского корпуса узнал от вестовых о том, что офицеры получают из столовой масло в качестве несанкционированного дополнительного пайка, и поднял по этому поводу скандал. В ответ командование корпуса обвинило членов комитета в том, что они сами требовали в офицерской столовой такого же дополнительного пайка. Председатель комитета, в свою очередь, оскорбился и потребовал отстранения от должностей командира и начальника штаба корпуса, в ответ начальник штаба тоже оскорбился и подал рапорт об отчислении.

Эта ситуация смотрелась бы анекдотом, если бы не отражала одну из глубинных проблем, раскалывавших армию: неравенство в снабжении и солдат и офицеров. Стремление скрыть это неравенство в условиях резкой нехватки продовольствия вызывало у «нижних чинов» еще большее раздражение.

Из июньского донесения командующего Юго-Западным фронтом генерала Гутора (документ № 106): «Замечается появление большого числа офицеров, работающих в угоду солдатам». Более того, вскоре командование обнаружило, что зачастую именно такие офицеры пользуются среди солдат наибольшим авторитетом, солдаты готовы не только подчиняться им, но и защищать их от начальства – то есть речь идет не о падении дисциплины и разложении как таковом, а о возникновении новой, «своей» иерархии. Яркий пример тому дает случай бунта в 299-м полку, начавшийся с того, что «3 августа 12-я рота отказалась принять назначенного нового ротного командира взамен устраненного явного подстрекателя неповиновения поручика Логинова» (см. документ № 140 и последующие). Дело кончилось трагически: «Командир полка, генерал Пургасов, расформировал 12-ю роту, арестовал ротный комитет и поручика Логинова. 12-я рота, захватив оружие, сорганизовала выступление оружием восьми рот. Командир полка успокаивал, убеждал, но был убит штыками, прикладами. Арестованные были освобождены, полк разошелся по местам стоянки». Итог бунта: «сводным [карательным] отрядом решено было 12-ю роту расстрелять». В итоге расстрела не произошло, но угрозой массовой экзекуции роту вынудили выдать «зачинщиков». Результат: «Выдано пока 15 участников преступления 12-й роты. Арестовано 214 человек 12-й роты и 28 солдат остальных рот, два офицера: поручик Логинов, капитан Гребенников».

Скорее всего, в условиях военного времени такой метод был единственно верным. Однако обратим внимание, что в Великой Отечественной войне до методов, которые применяла российская демократия в 1917 году – арестов целых рот и угроз массовых расстрелов собственных солдат, – дело не доходило…

Безусловно, «демократизация» армии и введение в ней свободы любой политической пропаганды не могли не сказаться на настроениях войск, резко ускорив объективно происходящие процессы. Однако эта демократизация была организована именно деятелями Февраля, предполагавшими с ее помощью вывести армию из-под контроля «реакционного офицерства». Одним из путей повышения боеспособности армии в таких условиях рассматривалось формирование ударных «революционных» батальонов, в которые должны были идти добровольцы как из армейцев, так и из гражданских лиц. Для привлечения последних генерал Брусилов предлагал принять закон, « чтобы все находящиеся на государственной и частной службе, поступившие волонтерами в ряды армии, сохранили свои должности и содержание, а в случае смерти за родину их семьям была назначена пенсия» (документ № 78). Заметим, что просто мобилизованным таких привилегий не предоставлялось. Возникает закономерный вопрос: а откуда можно было взять боеспособных добровольцев-мужчин для ударных батальонов, кроме как из числа уклонившихся от мобилизации? И этим-то уклонившимся сейчас предлагались привилегированные условия службы… Заметим, что умный Алексеев это прекрасно понимал, поэтому на инициативу Брусилова отреагировал весьма скептически: «Совершенно не разделяю надежд ваших на пользу для лихой, самоотверженной, доблестной и искусной борьбы с врагом предположенной мерой. Разрешаю только потому, что вы эту мысль поддерживаете» (документ № 75 и последующие).

Ну и наконец, нельзя не отметить такой пассаж (документ № 79): «Комкор сам считает счастьем одеть такой шеврон [ударника], когда все части славного 2-го гвардейского корпуса пойдут на призыв своего верховного вождя». Так что «верховный вождь» должен был появиться при любой власти – хотя «великий гражданин» с «бессмертным именем» (документ № 83) Александр Федорович Керенский на такую роль никак не тянул.

В этой обстановке всем было ясно, что в армии пора наводить порядок. Первым это попытался сделать Керенский, что вылилось в так называемые «Июльские события», ставшие переломным моментом в истории Русской революции. Воспользовавшись стихийно возникшей демонстрацией радикально настроенных частей Петроградского гарнизона и кронштадтских моряков, Временное правительство решило расправиться с конкурентами за власть «слева» и одновременно начать укрепление дисциплины как на фронте, так и в тылу. Большевики, для которых выступление 3 июля стало крайне неприятной неожиданностью и которые приложили все усилия, чтобы, рискуя своим влиянием на солдат и матросов, направить его в мирное русло, были ошарашены и оскорблены. Троцкий и Раскольников лично спасали лидера эсеров Виктора Чернова, вырывая его у разъяренной толпы – а вот теперь те самые эсеры обвинили их в организации переворота! О том, как глумились почувствовавшие свою силу представители «революционной демократии» над попавшими в цугцванг оппонентами, хорошее представление дают показания Раскольникова следственной комиссии Временного правительства (документ № 126). Неудивительно, что после такого эсеры стали для большевиков едва ли не более ненавистными врагами, чем монархисты.

Об Июльских событиях в Петрограде и участии в них частей гарнизона рассказывает документ № 125 – итоги расследования особой следственной комиссией участия в выступлении запасного батальона гвардии Московского полка. Уделив много места творившемуся в батальоне «разврату» и угрозам насилия над офицерами, следствие так и не доказало главного – факта участия батальона в вооруженном восстании. Например, унтер-офицеры Цейховский и Сиценко были обвинены лишь в том, что, «изготовив собственными средствами плакат с надписью „Долой Керенского и с ним наступление”, вынесли 3 июля с. г. этот плакат к выстроившемуся на полковом плацу с оружием в руках батальону и несли его впереди 3-й роты». Какой из действующих законов при этом был нарушен, следствие скромно не уточнило. Более того, оно даже вынуждено было вскользь признать, что первыми огонь по демонстрантам на Невском проспекте открыли именно лояльные правительству части. Единственным конкретным обвинением было утверждение, что унтер-офицер «Семенников 4 июля, участвуя непосредственно в вооруженном восстании батальона, с целью лишения жизни имевшимся при нем на винтовке штыком проколол раненого казака, каковым своим действием по возвращении роты в казармы хвалился перед солдатами». Но при этом ни одного свидетеля из числа «солдат 3-й роты» по имени не названо – и это в материалах следственного дела, которое должно опираться только на конкретные показания, а не на анонимные слухи!

Обратим внимание: наиболее очевидное обвинение – в неподчинении приказам командиров в военное время – ни одному из участников событий предъявлено не было. Солдаты обвинялись лишь в принуждении офицеров к тем или иным действиям – и офицеры этим угрозам подчинялись… Фактически основой правосудия 1917 года стал не закон, а сила, и это прекрасно понимали все стороны конфликта. Если приговоры не исполнялись, то не из-за «гуманности», а лишь по причине физической невозможности их осуществления. Там, где наказание было возможным, оно выносилось с нарушением всяких законов и процедурных норм, коллективно, во внесудебном порядке (см. документ № 129). И вводил такую практику не кто иной, как адвокат Керенский…

Однако попытка восстановить в войсках дисциплину потерпела полный провал. Почему? Комиссар Северного фронта В.Б. Станкович в своих записках пытается объективно разобрать этот вопрос – и не находит внятного ответа: «Комиссар армии не решается утвердить приговора, и дело пересылается в штаб фронта, где решение зависит от единодушия главнокомандующего и моего. Мы без споров решаем: помиловать. Мы ведь хорошо знаем, что это бытовое явление, что злого умысла здесь не было. И дело отнюдь не в нашей слабохарактерности. Филоненко, один из инициаторов введения смертной казни, сам не утвердил единственного приговора, который дошел до него. Ходоров был сторонником введения смертной казни сразу после наступления 10 июля – но я не уверен, было ли им использовано право предания военно-революционным судом, несмотря на то, что, несомненно, было желание сделать это… И я не знаю ни одного случая применения военно-революционных судов, который бы окончился применением смертной казни. Как трудно было выбрать кого-либо из перешедших черту, так трудно было найти лиц, готовых при этих условиях принять на себя санкцию смерти реального человека. И было большим вопросом, легко ли было найти исполнителей» (документ № 136).

Заметим, что факты исполнения смертных приговоров все же известны (см. документ № 119); кроме того, достаточно часто они заменялись 12-летней каторгой – что тоже не могло сулить осужденному ничего хорошего. Дело, очевидно, не в отсутствии наказаний, а в невозможности наказать всех виновных. Станкович сам отмечает трудность выбора «кого-либо из перешедших черту» – а таких было слишком много. Страх наказания действует только там, где это наказание неотвратимо. Коллективные наказания, к которым прибегало командование, воспринимались как слишком мягкие и «размазанные» по большому количеству солдат. Возможно, ситуацию могли спасти массовые расстрелы – но куда вероятнее, что они лишь спровоцировали бы немедленный взрыв во всей армии. Недаром Станкович отмечает, как нелегко было найти исполнителей для экзекуций. И вовсе не потому, что на войне людям было тяжело убивать себе подобных – просто вероятность стать жертвой ответных репрессий была слишком велика, и люди, знакомые с положением в окопах, ее вполне осознавали.

Вот как это происходило на Румынском фронте, где командование никак нельзя было упрекнуть в отсутствии твердости: «Восстали солдаты 637-го Кагызманского, 638-го Ольтинского, 640-го Чорохского и 16-го инженерного полков 160-й дивизии 16-го корпуса. Поводом к тому послужило осуждение трех их товарищей на смертную казнь за выступление против войны. Комендантская рота, которой было приказано привести этот приговор в исполнение, стрелять отказалась» (документ № 145). «Солдаты 10-го сибирского полка, узнав о приговоре стрелка их полка за вооруженный грабеж [к] смертной казни, потребовали выдачи приговоренного, угрожая в противном случае перебить всех офицеров штаба дивизии и весь состав суда» (документ № 186). Такое же описание неудачной попытки разоружения 703-го полка, в результате которой взбунтовалось еще три полка, дано в документе № 114.

Военное руководство пошло и дальше. Приказом главковерха Корнилова № 748 от 1 августа 1917 года (документ № 137) предписывалось «при проникновении для братания неприятеля в наше расположение в плен не брать, а прикалывать пришедших на месте и трупы их выставлять впереди проволочных заграждений». Следует заметить, что этот пункт являлся прямым и откровенным нарушением Гаагской конвенции 1907 года, и по нему можно судить об отношении «спасителя Отечества» к законам и обычаям войны, пусть даже зафиксированным международными соглашениями. Очевидно, что выполнять подобный приказ в здравом уме и твердой памяти никто не собирался – ведь, вдобавок ко всему, выполнивший рисковал быть повешенным в случае попадания в плен. Отдача приказов, одновременно преступных и невыполнимых, наглядно характеризует уровень мышления нового верховного главнокомандующего…

В конце июля у командования Западным фронтом возникла «светлая» идея лишать званий унтер-офицеров и фельдфебелей из состава расформированных частей (документ № 97). Нетрудно догадаться, что введение этой меры коллективного наказания ставило унтер-офицерский состав в случае волнений в части перед жестким выбором: либо поддержать офицеров, либо присоединиться к солдатам и возглавить их действия. Первое гарантировало ненависть остальных солдат и прямую угрозу жизни; второе – в условиях слабости власти, то и дело вынуждаемой идти на уступки, – давало хороший шанс сохранить чин и денежное содержание.

После провала попытки установить диктатуру «центра» стало ясно, что то же самое попытаются проделать как «правые», так и «левые». Но ситуация цугцванга опять сыграла свою роль. Первый шаг (Корниловский мятеж) был сделан правыми – и оказался провальным. Но подавление мятежа лишило Временное правительство сколь-нибудь серьезной опоры в армии, тем самым расчистив дорогу большевикам.

Однако в стране шли и другие процессы, важнейшим из которых стало пробуждение национального самосознания – точнее, выход на политическую арену национальных элит, которые ранее были отстранены от участия во власти. Наиболее массовой и влиятельной была украинская элита, вдобавок «украинизация» показалась военным хорошей альтернативой ширящейся большевизации.

Позицию русского генералитета относительно украинской самостийности выразил командующий Румынским фронтом генерал Щербачев в телеграмме Духонину от 16 ноября (документ № 97): «Считаю, что, учитывая современное положение вещей… необходимо всячески содействовать укреплению Украины, которая может дать силы для водворения порядка в тылу». Впрочем, еще 8 ноября, прикрывшись невозможностью «получить указания центральной верховной власти», но при этом «в сознании крайней необходимости проведения в жизнь вышеуказанных мероприятий» генерал Духонин одобрил соглашение с представителями Центральной Рады, оформляющее не только создание украинских частей, но и фактическую украинизацию Румынского и Юго-Западного фронта (документ № 98). Чуть позже генерал Вирановский откровенно признал причину такой уступчивости главковерха: «полное единение с Украиной – залог спасения большей и лучшей половины России» (документ № 101).

Впрочем, стремление к «украинизации» было объективным явлением и далеко не всегда насаждалось сверху. Так, сводка событий в частях Западного фронта (документ № 148) еще в начале июля отмечала такой факт: «Украинцы указанных полков… выделились в отдельные баталионы и, несмотря на уговоры начальников и членов фронтового комитета, не желают соединяться с ротами своих полков, чем вызывают враждебное отношение к ним прочих частей… В некоторых ротах солдаты требуют совершенного удаления оставшихся в них еще не выделенными украинцев офицеров и солдат».

До смертного противостояния «добровольцев» с «петлюровцами» оставался еще год. И за этот год должно было произойти еще очень и очень многое…

* * *

При подготовке сборника к новой публикации мы исправили явные ошибки, а для облегчения чтения привели ряд общеупотребительных слов и оборотов к современному написанию. При этом написание специальных терминов и географических названий изменениям не подвергалось для сохранения духа документов, в которых эти слова сплошь и рядом употреблялись с разночтениями («баталионы» и «батальоны», «Гатчина» и «Гатчино»). В некоторых местах текст документов для удобства чтения был дополнительно разбит на смысловые абзацы, в ряде случаев нами в квадратных скобках восстановлены пропущенные слова или части слов, без которых понимание текста затруднено.

При сохранении существующего деления сборника на главы был несколько изменен порядок документов в этих главах для большей хронологической стройности. Кроме того, в текст добавлен ряд документов, взятых из других источников [10] , что каждый раз отмечено отдельно. Во всех случаях у документов из сборника 1925 года сохранены прежние архивные реквизиты, их отсутствие или неполнота означают неполноту данных в первом издании.

В. Гончаров

Глава I Материальные и моральные предпосылки разложения старой армии

№ 1. Выдержки из дневников А.Н. Куропаткина [11] за 1914–1915 гг. [12]

19 августа 1914 г.

[…] Сейчас ушел наш земский начальник – Ал. Владимирович Арбузов, поручик запаса кавалерии. Взяли его в ополчение, в дружину, формируемую в Великих Луках. Ничего не было приготовлено. Люди – 1000 человек – хороши. Недавно дали им берданки. Снаряжения, обуви, одежды, еще нет. Назначен заведовать хозяйством. Не может добиться толку…

21 декабря 1914 г.

Сейчас передал мне волонтер, окончивший университет, Телегин, приехавший сегодня из действующей армии, окрестностей Варшавы, где он служит в 5-й батарее, кажется, 55-й артиллерийской бригады. Корпусом командует Гурко [13] . Армия 6-я . Командует ею, по словам Телегина, фон-дер-Флит (но он сидит в Петербурге) [14] . Пехота очень слаба составом. В двух баталионах 21-го турк. полка – 400 человек. Пехотная дивизия резервная дралась неважно. Укомплектования запаздывают. В его батарее идет большое воровство. Еще при стоянке в Стрельне батарейный командир продал 2000 пудов овса, который должен был скормить лошадям. Лошади теперь ослабели. Пища нижних чинов плохая. Хлеба мало. Мясо дают почти каждый день с супом. Каши не дают. Роют картофель. Все жаждут мира. В артиллерии потери небольшие. Артиллерии много, но прикрытия ее слабы. Немцы дерутся неважно, наши – тоже. Потери пехоты огромны. Немцы сдаются в плен с радостью. Надежда, что немцы сдадут, большая.

Шпионов из местного населения очень много […] Местное польское население относится к войскам сдержанно. По пути к Варшаве, на станции железной дороги, один из офицеров батареи зарубил за грабеж нижнего чина. Ударил сперва хлыстом. Тот хлыст вырвал и сломал. Нижние чины были возмущены и кричали: «зачем нам искать немцев впереди, когда есть среди нас немцы-изменники». Офицер носит немецкую фамилию. Офицера оставили в батарее. Несколько нижних чинов, кажется, расстреляли. […]

21 декабря 1914 г.

Приехал А.И. Гучков с передовых позиций. Очень мрачно настроен. Виделся с ним сегодня. Много рассказывал. С продовольствием не справляются в армии. Люди голодают. Сапог у многих нет. Ноги завернуты полотнищами. А между тем масса вагонов с сапогами стоят, затиснутые забитыми станциями. Вожди далеко за телефонами. Связи с войсками не имеют.

Убыль в пехоте, в офицерах, огромная. Есть полки, где несколько офицеров. Особенно тревожно состояние артиллерийских запасов. Читал мне приказ командира корпуса не расходовать более 3–5 снарядов в день, на орудие. Пехоте, осыпаемой снарядами противника, наша артиллерия не помогает.

(Вернандер мне говорил, что в расчетах о расходе снарядов и патронов ошиблись: снарядов расходовали в три раза более предположенного, а патронов – в 7 раз менее.)

Ружья не во всех частях приспособлены к стрельбе – новым придатком [15] . Укомплектования несвоевременны. Одна стрелковая бригада не получала укомплектования 3 месяца. Во время боев, когда германцы прорвались в мешок, на правый фланг прислали укомплектование 14 000 человек – без ружей . Эта колонна подошла чуть не в боевую линию и очень стеснила войска. Один из корпусов не получал укомплектования 1 1/2 месяца. (Вернандер говорит, что ген. Иванов назначил премию (денежную) за сохраненную винтовку и сохранил 300 000 ружей.)

1 февраля 1915 г.

Гучков снова приехал, и я провел у него обед и провел часть вечера.

Впечатление по армии более благоприятное, но забота не везде равная. Есть корпуса, где все еще голодают. Там были случаи возмутительные: целые роты, вместо контратаки, подходили к германской траншее и поднимали ружья – сдавались. Утомились лишениями и войною. В армии много говорят о том, что надо скорее изменить порядки. Вспоминают японскую войну, с признанием, что тогда порядка было много больше, несмотря на одну железную дорогу.

24 февраля 1915 г.

[…] Приехал из 10-й армии мой племянник – Нил Куропаткин. Командует 6-дюймовою батареею, полевою 4-х-орудийною. После 400 выстрелов из орудия что-то там испортилось, и батарею надо перевезти на починку в Петроград на 2 недели… Потерь у нее почти нет. Лошади в отличном виде. Люди накормлены.

Причины поражения 10-й армии объясняет так: конница была у нас замотала, а частью несла службу в траншеях. Немцы одновременно ударили с двух флангов: со стороны Вержболова и со стороны Лыка. Никто не ожидал. Правофланговый корпус Епанчина, почти без сопротивления, спешно отступил к Ковно, откуда и донес. Правый фланг 20-го корпуса у Гольдапа был обнажен. Со стороны Лыка 26 и 3 сиб. корпуса с недостаточным сопротивлением отошли к Гродно. 20-й корпус из 27 и 29 дивизий и резервный полк Булгакова остался один впереди. Охваченный со всех сторон, дрался упорно. Обозы и парки были отправлены назад. (Нач. дивиз. 3 сиб. кор. – Лашкевич бросил дивизию и бежал в Гродно. То же сделал Епанчин, бросив корпус, и бежал в Ковно.) [16] В 20-м корпусе ели кору. Патронов не хватило. Задержались под Липском, где, вероятно, и погибли. Можно было вполне выручить. К Гродно вовремя подошел 15-й корпус, вновь сформированный, вместо погибшего с Самсоновым. Отличная молодежь. Подошел 2-й корпус. Приказ о наступлении уже был отдан, но его отменили. Говорят, какой-то казак сказал, что Булгаков уже сдался. Связи не было никакой. Как только немцы порвали телефонную связь, ее не восстановили конницею. Командующий армиею Сиверс лежал в обмороке [17] , но не распоряжался. Деятельнее других был ген. Радкевич, к-р 3-го сиб. корпуса (который и назначен командующим армиею). Занимали в Восточной Пруссии отличную позицию. Немцами был учтен уход ко Львову 22-го корпуса у Лыка, который был сменен 28-й дивизией, очень растянувшеюся.

По мнению племянника, в этих несчастных боях 10-я армия потеряла до 150 орудий и до 20 000 пленными.

17 сентября 1915 г.

4-й день в Петрограде. Видел много интересных лиц. Общее впечатление: настроение пессимистическое. Раздражение внутренними делами превосходит недовольство ходом военных событий. Бранят всех и все. Распутинской истории придают трагический характер. Ненависть к А. Ф-не [18] все растет. Об армии самые тяжелые вести. Не винят нижних чинов, но указывают легкость сдачи. Оправдывают их тем, что укомплектования посылаются безоружными. За последнее время усиленно вырабатывают снаряды и отчасти патроны, но ружьями и пушками армии не обеспечены.

Вчера обедал и провел вечер у А.И. Гучкова. Приехал только что выбранным в Госуд. Совет от Хабаровска. Доволен, бодр физически, но настроен крайне пессимистически. Говорил, что Россию даже после победоносной войны ожидает революция.

Об армии, которую объезжает, говорил следующее: «Мы выставили в начале войны 5 милл. человек. Имели 5 милл. ружей. Сочли этот запас достаточным и прекратили выделку и переделали Сестрорецкий завод. Теперь попали в руки заказчиков. Обеспечены 16 т. ружей в месяц. Получили из Японии 400 т. ружей. Это была хорошая помощь. Австр. ружья от пленных не годны: испорчены. Заказано 4 милл. на сроки очень отдаленные. Патроны пойдут быстрее. Особенно удачны снаряды и пулеметы. Заказано пулеметов 20 000 в расчете по два на роту. Тяжелую артиллерию не можем получить. Приехал только что из Риги. Видел один из сибирск. корпусов. Еще силен: 17 тысяч. Но за ним стоит укомплектование к этому корпусу – 6 тыс. человек без ружей.

По мнению Гучкова, мы потеряли 4 милл. человек, из них около двух милл. пленными. Потеряли 2000 полевых орудий и 2000 крепостных. Начали войну, имея 6 т. пол. орудий. Теперь 4000. Некоторые полки переменили 4–5 составов.

Третьего дня ротмистр Вильницкий, адъютант военного министра, говорил мне, что в армии Смирнова, с выводом двух корпусов в резерв для укомплектования, осталось 9 т. штыков.

Фед. Фед. Трепов говорил мне, что в гренад. корпусе осталось 3000 штыков. Конница сохранилась хорошо, также и артиллерия. Все части войск действуют в зависимости от достоинства ближайших начальников. Роль начальников дивизий и полковых к-ров громадна. По мнению Гучкова, офицерский состав очень улучшился с японской войны. Большая сознательность. Самоотвержение. Много героев. На верхах плохо. Нижние чины начали войну с подъемом. Теперь утомлены и от постоянного отступления потеряли веру в победу.

Отсутствие патронов, снарядов, явное превосходство противников действуют вредно в моральном отношении, располагают малодушных к сдаче, иногда целыми частями…

Всем в тылу распоряжаются Данилов и Забелин. Командующие армиями лишены самостоятельности. Не могут распорядиться ни одним вагоном. Санитарная часть плоха. К наступлению наши войска не готовы.

О бывших неудачах Гучков, со слов старших начальников, рассказал: «Больше всех виноват в Самсоновской неудаче Жилинский. Войска попали в болото. Тонули. Паника. В Самсоновскую неудачу, считают, что мы потеряли 240 орудий».

Когда немцы вновь перешли в наступление против Ренненкампфа, встретили слабо. Начальствующие лица ускакали в тыл. Войска бежали, Ренненкампф потерял 120 орудий. В боях, где потеряли Лодзь, Шейдеман распоряжался плохо. Был сменен во время боя, вместе со штабом, что внесло беспорядок. Не знали, что делать. Ренненкампф, который со стороны Плоцка должен был отрезать немцам отступление, не нашел мостов. Обещался навести Данилов, и не исполнил. Переправившись, двигался со скоростью 6 верст в день. Обрушились на корпус Мищенко. Осталось у него 4000 человек. Его сменили, но совсем напрасно. Он свое дело сделал. Его не поддержали. Уезжал из Варшавы со слезами. К концу декабря немцы считали, что у них 250 000 пленных русских, и австрийцы, что у них – 60 000 пленных русских. По русским сведениям в плену у немцев – 90 000 русских.

№ 2. Из дневника генерала Снесарева [19] за 1916 год

21 февраля. Вчера уехал Николай Потапович [Худолей]. Шт[абная] жизнь тяжела не желанием и настроением, а бытом: свинством, крепостничеством, капризами, размахом личного эгоизма. Г. Келлер бросает Черячукину скомканные бумаги, Орлов (Николай Александрович) перед Кузнецовым чешет яйца, сидя в рубашке. Тут всякое настроение и подъем лопнут… Узнал, что Марк Семенович Черкесов – командир 9-го Донского полка, написал письмо… не виделись 32 года… Читаю Кнута Гамсуна «Мистерии». Написано сильно а la Достоевский, пикантно и талантливо. […]

Каломыя [20] . 18 июня 1916 г. Вчера ночью приехал сюда на автомобиле. Город милый, весь в зелени. Хотя был специальный приказ не грабить, много разграблено. С дикой жадностью ищется спиртное, и люди напиваются до одури. Сегодня был случай смерт. ранения одного интелл. русского, который вздумал остановить грабеж в соседнем доме. Убийцы – рядовой Скривского и унтер-офицер 76-го Кубан. полка – оба пьяные, выстрелили из винтовки в живот. Осталась жена и 7 детей (4 г. и 18-лет. мальчик); жена требовала смертной казни и в ее присутствии. […] От Аристарха Николаевича слышал (командир 47-го полка) эпизод: присуждены были к смертной казни два ниж. чина. Один из них перед моментом казни просил сказать слово. Ему было разрешено. Он выпрямился и сказал: «Братцы, я сделал скверно, не следуйте моему примеру. Лучше умереть честной смертью в бою, чем, как я, под расстрелом»… Сказал и спокойно подставил грудь…

Яремезе, 20 августа 1916 г. [Та же] красота и поэзия. Австрийцы утверждают, что здесь и в Ямне – красивейшие места в мире, сюда приезжают даже из Швейцарии. Хорошо, вправду. И по этим красотам ходят теперь одинокие женщины, дети и старики. Они выпрашивают хлеб за ягоды ли (малина), за продажную ли любовь. «Что тебе нужно?» – спрашивает солдат девушку после жарких поцелуев. «Хлеба», – отвечает почти ребенок, уже без стеснения оправляя свой костюм. Спрашивают, кто лучше – ваши или наши? Ребенок отвечает: «Ваши, они дают хлеб, а у наших нет у самих», т. е. наши лучше, т. к. не голодают. Перед моим балконом стена хвойного леса и на скале сделан из дерева олень, стоящий на утесе. Головы нет, но готовы многие стрелять. […]

Лучина, конный завод, 19 сентября. В Аккерманском (255) полку заметил недодачу в хлебе, около 1/2 фунта = 50 пуд., а по 20 коп. [продают] за фунт жителям. Это дает 400 руб. Сделано очень умно и запутанно. Полковнику Всеволожскому (бывш. командир полка) доложено: убавили и сала с 14 до 10 золотников [Интендантство предлагает]: нельзя ли убавить хлеб на 1/2 фунта (все равно не выдают) и на вырученные от Интендантства деньги за хлеб докупать сала… Но хлеба-то недодали, а сала также не прибавили. Кроме того, распустили слух, что солдаты делят хлеб как-то вприглядку. Приказал подполковнику де Витт произвести расследование; думаю, что это дело жидов, которых много в 255-м полку. (…) Из 20 ротных и батарейных писарей: 1 русск., 2 – немцы, остальные – жиды…

Бряза, 13 октября […] В 12 час. приехал корпусной командир Саввич (Сергей Сергеевич). Много говорили о делах, и в конце он разговорился, разошелся и заговорил о пережитом. Иванова (Николая Иудовича) [21] называет невеждой, лукавым и неискренним человеком. «Пишут из Ставки, что и там поняли, насколько он бесталанен… пишут мне те, которые прослужили с ним более 7 месяцев». «Зимнюю кампанию (в дек. 1915 г.) спроектировал и обдумал я, а Иванов – испортил: кисло доложил Государю, прибывшему для командования кав. группой Абраму Драгомирову бросил фразу: «Из этого ничего не выйдет», когда все было готово, сказал, что заносит по ту сторону Днепра… Занимался сплетней, подгашничаньем и девчонками; армии лишал всякого порыва («Я им покажу – сколько людей положили»). Вызвали Николая Николаевича, и все вертел, что Брусилов плох. Ник. Ник.: «Николай Иудович, если Брусилов так плох, удаляйте его хоть сейчас»… Иванов выслушал, но не сделал. Приехал Трепов и привез ему приказ Государя «подать на покой по болезни». Вероятно, это сделал Михаил Васильевич (Алексеев), который хорошо знал Иудовича. Человек, у которого, кроме бороды, нет ничего русского»…

Брусилов – человек настроения. Во время отступления бежал и нельзя было остановить, впал в панику (Трусилов), только и было по телеграфу делов, что с ним (впечатление Павлова в конце октября в Хирове). Хотели офицеры Ген. штаба его арестовать и приволочить во Фронт. Пролом весною 1916 г. – не его мысль, это сделали VII и, особенно, IX армия, предоставленные совершенно своим силам. Брусилов ломил на Ковель, уложил Гвардию, видя успех на юге, не поддержал его, продолжая долбить все туда же, пока не стали у него отбирать корпуса. «Даже ребенку было ясно, где главный удар… дай он туда два корпуса, и теперь мы были бы на Сане; обход слева заставил бы немцев бросить и Львов, и Ковель, и проч.». «Человек настроения… один день вопит, что не может держаться, а на другой день: «Всеми силами перехожу в наступление; предо мною что? Ведь сволочь!» Путного от Брусилова ничего не ждет и уверен, что он будет отчислен…

Алексеев – труженик, но в бытность Главнокомандующим (февраль – август) он был главным лицом в наших отступлениях и сдаче городов и крепостей… «Одного я не понимаю и теперь… Как он мог обнажить Владимирско-Волынское направление? Немцы и хлынули. Снял 13-ю армию, мы загинали-загинали, пока не сломались». Любит все в свои руки. «Я работаю так, как не нужно работать». Вступив, приказал телеграммы от всех армий в Ставку, но испугался кипы бумаг и через 2 дня отказался… «Но кого вместо него? Его положение очень трудно. Сам – слаб, много влияний. Во всяком случае он давно занимается этими делами, человек трудолюбивый и честный» (выпуска Академии 1900 г., вместе с Саввичем).

Бряза, 1 ноября. Сегодня передаю военно-полевому суду двух канониров 1-й батареи 37-й арт. бригады (Петр Немцов и Андрей Артьенко), обвиняемых в грабеже, изнасиловании и т. п. Завтра будет суд, а затем, вероятно, расстреляние. Делаю это спокойно для спасения других; их смерть – искупление. Если мы, решая ту или иную боевую задачу, заведомо предаем смерти десятки или сотни людей – лучших (лучшие чаще и гибнут), то что такое смерть двух мерзавцев? Средняя жизнь прапорщика после производства – две недели. Грустно-зло, но правдиво…

Бряза, 4 ноября 1916 г. Утром сижу за бумагами, а перед обедом долго гуляю по улице. С утра (еще с ночи) выпал снег и все кругом бело. Читаю Лермонтова и заинтересовался, что я знаю наизусть. Припомнил: «Дитяти», «По небу полуночи…», «Русалка», «У врат обители святой», «Тучки небесные». Больше не приходило в голову, что вспомнить. Думал над тем, что, чтобы поднять человека на бой, сделать его боеспособным, нужна широко захватывающая система, в которой ни от чего нельзя отказываться и в которую бы входили: привитие долга, внушение страха, привычка к порядку, вызывание понимания и т. п. Не нужно презрительно махать руками ни на смертную казнь, ни на порку. […]

Бряза, 7 ноября. […]

В 3 часа прибыл ген. Зайончковский [22] , которому я был представлен и который говорил много интересного…

Зайончковский говорил главным образом о пережитом в Румынии: «кошмар», как он повторял. (…) Жоффр признал «отчаянное положение Зайончковского» и отказывался от обещанных ему четырех бригад с тем, чтобы они были брошены к Зайончковскому, но Ал[ексеев] соглашался из Архангельска послать их на Северный фронт и, освободив 3-ю (или другую) стрелковую дивизию, прислать ее 3-му… Делал все, чтобы освободили, ругался, писал дерзкие телеграммы, не исполнял приказа короля и т. п. Просил прислать русских штаб-офицеров, ему отказали; французы прислали генерала и 50 офицеров Генер. штаба, и теперь там захвачено влияние. Мы прислали «Мертвую голову»… глупее не нашли. Интересно отметить неудачную с политич. точки зрения мысль послать сербскую дивизию (сначала дрались хорошо, а потом стали уходить с позиций, когда заметили несерьезность решения задачи… «Нас обязательно расстреляют»): пленные болгары говорили, что у каждого болгарина дрожала рука, когда она поднимала ружье на русского, но когда рядом с ним они увидели презренного торгаша румына, а с другой стороны – своего исторического врага серба, то они подняли руку и на русского. «Можно ли так по-детски решить вопрос?»…

О румынской армии говорит с полным презрением. Трусы, болтуны и полны самомнения, врут сколько влезет. Дисциплина слабая: позицию займут аванпостами, а всю дивизию оттянут верст на 15 назад в деревню: холодно, мол… Убегут назад верст на 20… и даже никому не скажут. С ними нельзя решать никаких тактических задач, просишь их хотя бы пассивно, но держаться, а начнешь со своими сербами маневрировать, они назад – или от артиллерийского огня, или без причины… Экипированы слабо: 1) телефонов нет, на батарею 100 метров линии; 2) попробуешь соединиться – мадам Минареску говорит с мадам Подареску… и ничего не поделаешь. Пришлось ставить часовых; 3) пушки постреляли (77-го года) и ушли за Дунай: расстреляли все патроны и больше нет.

Личный персонал описывает пренебрежительно: 1) или бахвальство, или паника… «Катастрофа, Ваше Превосходительство!»; 2) молодые офицеры на содержании, румянятся, и даже отцы сожалеют сына, когда он упустит богатую содержательницу: «Бедный мальчик!..»; 6) Выгнал одного за другим 6 генералов…

Насколько все это отвечает истине, сказать трудно: много личного элемента, немало хвастовства, но большая наблюдательность, политическая подготовленность и природный разум…

19 ноября 1916 г. Бряза. Для характеристики Румынской армии: 1) Зайончковский выслал своего офицера с двумя вестовыми, и они увидели роту румын; началось махание платком, а потом на колени: сдавались, думая, что болгарский офицер; 2) эскадрон улан Ея Величества (немецкий) взял в плен 1200 чел. + неск. пулеметов + орудия и т. п….

Бряза, 20 ноября. Я ложусь спать и уже думаю заснуть, когда мне говорят о прибытии двух полковых командиров: полковника Финкстена – 147-го Самарского полка, фон Нэрике – 148-го Каспийского. Я выхожу, и они меня поражают: они кислы, все критикуют, не верят в успех, не верят солдатам и т. п. […] Немецкие фамилии усугубляют дело. Я начинаю с ними спорить (другого пути вначале нет), вышучиваю их, поддеваю их «пессимизм» и понемногу сбиваю их с позиции. Мы расходимся спать в 2 часа, и я от волнения и массы ожидающих меня хлопот долго не могу заснуть… Я думаю над тем, неужто Потапов прав, что у нас много потерявших надежду? Положим, это внутренние немцы… Таких-то и надо выбрасывать.

Бряза, 21 ноября 1916 г. Вчера, видя, что автомобильные транспорты – Ее Величества и Земский – работают дурно, а шоферы создают разные предлоги: поломка, нет бензина – чтобы улизнуть от дела, я послал князя и велел сказать: если мне к ночи или завтрашнему утру не вывезут всех раненых, то всех шоферов я перепорю нагайками, а наиболее злостного прикажу расстрелять. Начались возражения: «Мы – Ея Величества, мы ведь приданы»… Князь: «Начальник дивизии полный властелин». Они: «Мы можем уехать». Князь: «Нач. дивизии прикажет стрелять…» Сейчас же принялись за работу: все нашлось и пришло в порядок.

Бряза, 1 декабря 1916 г.

[…]

По плану Германии Австрия с началом войны передала всю свою тяжелую артиллерию на Западный фронт, и потому-то мы так живо и победоносно прошли всю Галицию. В начале 15-го года Тосса [23] был в Берлине и грозил заключить сепаратный мир, если в Галицию не передадут весь тяжелый арсенал, с прибавкой своего, что и было выполнено, после чего нас и поперли из Галиции… У нас ничего не было, и против металла мы могли противопоставить только грудь человеческую.

(Публикуется по: Наш Современник, № 8 – 2004.)

№ 3. Письмо командующего отдельным корпусом жандармов генерала Джунковского начальнику штаба верховного главнокомандующего генералу Янушкевичу от 3 февраля 1915 года

Совершенно секретно

Милостивый государь Николай Николаевич!

Считаю необходимым сообщить вашему высокопревосходительству полученные много сведения об отступлении частей 3-го армейского корпуса через ст. Вержболово в день занятия этой станции немцами.

Части 56-й пехотной дивизии проходили через станцию вечером; в полном порядке шла лишь 56-я артиллерийская бригада, потерявшая до того в боях всего лишь 8 орудий; офицеры артиллерийской бригады были на своих местах.

К сожалению, пехотные полки дивизии шли без должного порядка.

Когда же на станции появилась неприятельская кавалерия, которой, по показаниям присутствовавших, было всего два эскадрона, и они, спешившись, открыли огонь, то в рядах 56-й пехотной дивизии поднялась неописуемая паника.

Имеются указания, что первыми бежали офицеры, за ними бросились и солдаты, часть из них разбежалась по окрестным полям, другая же, без всякого сопротивления, сдалась; эта часть ничтожной горстью спешенных немцев (человек 40, преимущественно мальчишек) была загнана в зал 3-го класса и там заперта до утра.

Знамена этих полков, по-видимому, удалось увезти: так, позже по дороге в Кальварию были встречены 2 солдата, везших на сапках уже сорванное с древка полотнище знамени, кажется, Коротоякского полка; в Кальварию было привезено одним офицером и знамя Юхновского пехотного полка.

Разбежавшиеся солдаты в полном беспорядке мелкими партиями брели к Кальварии, часть из них несла винтовки, другая побросала не только винтовки, но даже вещевые мешки.

Вся картина бегства 56-й пехотной дивизии из Вержболова свидетельствовала о совершенном расстройстве дивизии, видимо, деморализованной еще ранее; в этот критический момент не было видно не только старших начальников, но и младших офицеров; никто не распоряжался, раздавались неуверенные команды лечь в окопы, но безрезультатно.

Что же касается до тыловых учреждений на ст. Вержболово, то нельзя не отметить излишней пассивности в работе воинских чинов по своевременной эвакуации станции.

Лишь благодаря выдающейся энергии начальника станции Огурского, к сожалению, взятого немцами в плен, единственно по его почину, даже, по-видимому, без ведома коменданта, за несколько часов до нападения, со станции было вывезено два поезда с снарядами; военные же, видимо, больше всего опасались в своих действиях при эвакуации возбудить хотя бы намек в трусости, и эта боязнь быть обвиненным в трусости, очевидно, сковывала всякую энергию их, последствием чего и явился захват ничтожными силами немцев вагонов с интендантским грузом и двух санитарных поездов.

Уважающий вас, ваш покорнейший слуга В. Джунковский. 13/II 1915 года, № 274 г., Петроград.

(Военно-ученый Архив; дело № 372; л.76–77.)

№ 4. Выдержки из протокола совещания главнокомандующих в Ставке 1 апреля 1916 г

Военный министр [24] . Принятые нормы мясного довольствия нельзя выдавать по двум причинам: 1) ввиду затруднительности подвоза и 2) ввиду недостатка мяса.

Чтобы выйти из создавшегося положения, намечено установить выдачу мяса по 1/2 фунта на фронте и треть фунта в тылу. Это даст значительную экономию. Является вопрос, чем заменить урезку мяса? Можно было бы выдавать норму мирного времени и к ней прибавить 12 золотников крупы, 4 золотника бобовых, 5 золотников жиров и 12 золотников сахара. (Далее военный министр делает выдержки из «Справки по вопросу о мясном довольствии».)

Дополнением к мясному довольствию предлагалась рыба, в частности сельди, но войска их отвергают. Насколько в действительности сельди хороши в пище – я сказать затрудняюсь, сам не пробовал применить на практике.

В общем, от получения сельдей войска уклонились. Остается мясо. При настоящем составе армии в сутки требуется 110 тысяч пудов, а если уменьшить дачу, как предложено, то ежедневная потребность уменьшится до 73 тысяч.

(В.-уч. Арх.; дело № 703.)

№ 5. Письмо главного начальника Петроградского военного округа С.С. Хабалова министру внутренних дел А.Д. Протопопову 1 ноября 1916 г

Милостивый государь Александр Дмитриевич.

Директор департамента полиции обратился ко мне с письмом от 25 сего октября за № 110080, в котором сообщает, что, по слухам, петроградские рабочие с целью выразить протест против предания военному суду виновных в буйстве нижних чинов 181-го пехотного запасного полка, готовятся будто бы объявить общую забастовку и совместно с рядовыми означенного полка, рассчитывающими на поддержку и некоторых других расположенных в окрестностях столицы воинских частей, намереваются якобы проявить активное выступление.

Сообщая о сем, директор департамента полиции, ссылаясь на то, что казармы 181-го пехотного запасного полка расположены в рабочем районе и что это обстоятельство несомненно более всего способствует нежелательному сближению солдат с рабочими, по поручению вашего превосходительства просит о переводе упомянутого полка из настоящего места его расквартирования в какое-либо иное, не находящееся в непосредственной близости с фабриками и заводами помещение.

По настоящему вопросу считаю необходимым высказать, что при настоящем переполнении войсковыми частями как Петрограда и его окрестностей, так и других пунктов округа и при полнейшем отсутствии соответствующих помещений, пригодных для размещения 181-го пехотного запасного полка, численность которого превышает 12 000 нижних чинов, перевод этого полка ныне же в другое место является совершенно невыполнимым, особенно принимая во внимание существующие в этом полку эпидемии сыпного и возвратного тифа.

В ближайшем же будущем, при переводах войск из Петрограда с целью разгрузки столицы от избытка населения, 181-й пехотный запасный полк будет первым переведен из Петрограда.

Вместе с сим считаю долгом добавить, что агентурные сведения о настроении нижних чинов названного полка по имеющимся у меня сведениям не соответствуют действительности.

Примите уверение в совершенном уважении и преданности вашего покорного слуги.

С. Хабалов

(Ф. Совета министров, д. № 564, 1916 г. Публикуется по: Большевизация Петроградского гарнизона в 1917 году. Сборник документов и материалов. Л.: Ленинградское областное издательство, 1932 (далее – «Большевизация Петроградского гарнизона…»). С. 20.)

№ 6. Справка главного полевого интенданта для верховного главнокомандующего от 16 декабря 1916 года

Секретно. В собственные руки.

...

СПРАВКА

О положении продовольственного дела на ближайшее время

(январь – февраль).

1) Суточная потребность фронтов в продуктах по расчетам главного полевого интенданта составляет:

Муки – 720 вагонов.

Крупы и заменяющих ее припасов – 146 вагонов.

Жиров – 57 вагонов.

Соли – 38 вагонов.

Сахару – 40 вагонов.

Овса или ячменя – 1090 вагонов.

Сена или соломы – 760 вагонов.

Эту потребность министерство земледелия по количеству имеющихся и ожидаемых к поступлению продуктов может удовлетворить: в муке, соли, сахаре, зерновом фураже и сене полностью; в крупе в размере 116 вагонов, т. е. менее на 21 %, и в жирах 47 вагонов, т. е. менее на 10 %.

Дабы не идти на заведомую недодачу продуктов, предполагается установить отпуск крупы в тыловом районе в 32 золотника, а жиров в войсковом районе на 8 золотников, а в тыловом (в том числе все организации рабочих и проч.) по 6 золотников, выдавая нижним чинам за недобор деньги, как это практикуется для сахара.

Так как запасов муки на фронтах нет, то полагалось бы рекомендованную дачу в 2½ фунта хлеба считать обязательной .

2) Суточная потребность фронтов в мясе составляет 146 000 пудов, а министерство земледелия при полном напряжении может дать только 100 000 пудов, но обещает высылать дополнительно, сверх установленной нормы, рыбу, вследствие чего необходимо установить в войсковом районе обязательно 1 рыбный день в неделю, а в тыловом 3 рыбных дня.

3) Ввиду крайней загруженности железных дорог Юго-Западного фронта планом предусмотрено, что потребность в мясе этого фронта (кроме 9-й армии) может быть удовлетворена подачей не более 10 % живого скота, а все остальное количество подачей мяса в замороженном виде, солониной или копченым, причем левый фланг армии будет получать мясо в вагонах-ледниках. Необходимо, чтобы армии обязательно принимали битое мясо и не требовали подачи живого скота.

4) Для удовлетворения суточной потребности Румынского фронта требуется всего 423 вагона, между тем как единственная железная дорога Бендеры – Рени может дать не более 200 вагонов. Положение этого Фронта очень тяжелое и необходима правильная напряженная организация подвоза на транспортах и войсковых обозах.

Генерал-лейтенант Егорьев

Заведующий особым делопроизводством

полковник Калиновский

16/ХII 1916 г., № 7278. (В.-уч. Арх.; дело № 703.)

№ 7. Из воспоминаний солдата-фронтовика П.А. Карнаухова о случаях братания с противником накануне Февральской революции

На фронте [Юго-Западном] зимой 1916 года было спокойно. На передовой линии случалось, что солдаты, видя противника, уже не стреляли. Тем же отвечали и австрийцы. Иногда австрийцы кричали: «Пане! Кончайте войну!» И звали к себе русских, а русские – австрийцев. У нас еще с октября 1916 года на нашем участке началось братание с неприятелем, за что, конечно, немало влетало от офицерства, а в январе братание у нас уже стало обычным явлением. Доходило до того, что наши солдаты обменивались разными вещами, давая хлеб, сахар и получая ножичек, бритву.

(История Гражданской войны в СССР. Том первый. М.: ОГИЗ, 1935. С. 39–40.)

№ 8. Выдержки из протокола совещания главнокомандующих в Ставке 17–18 декабря 1916 года

Генерал Рузский … Рига и Двинск – несчастье Северного фронта, особенно Рига. Это два распропагандированных гнезда.

Генерал Брусилов . Действительно, 7-й Сибирский корпус прибыл из Рижского района совершенно распропагандированным, люди отказывались идти в атаку; были случаи возмущения, одного ротного командира подняли на штыки, пришлось принять крутые меры, расстрелять несколько человек, переменить начальствующих лиц, и теперь корпус приводится в порядок.

Генерал Эверт. Где бы ни готовился удар, необходимо обеспечить войска продовольствием. Надо пополнить запасы базисных и продовольственных магазинов, которые теперь исчерпаны. Вместо того, чтобы иметь месячный запас, мы живем ежедневным подвозом. У нас недовоз и недоед, что действует на дух и настроение. Местные средства также исчерпаны. Надо принять меры пополнить базисные магазины. Раскладка сокращена так, что дальше идти нежелательно. (Приводит пример, бывший в 3-й армии, когда из-за выдачи денег вместо сахара вышли в одном полку беспорядки, окончившиеся расстрелом 7 человек.)

Генерал Рузский. Северный фронт не получает даже битого [мяса]. Общее мнение таково, что у нас все есть, только ничего нельзя получить. В Петрограде, например, бедный стонет, а богатый все может иметь. У нас нет внутренней организации.

Генерал Шуваев . В начале войны на довольствии было 1 300 000, а теперь 10 миллионов. К ним надо добавить и до 2 миллионов рабочих; ведь все дать армии и не дать работающим на армию нельзя. Я еще раз повторяю, что надо принимать все меры, но и отдавать себе также отчет в действительности.

Генерал Рузский . В Петрограде полная дезорганизация. Соборы, учебные заведения, 700 000 рабочих, – все просят снабжать их.

Генерал Гурко. В Сибири много мяса, но подавать его нельзя, так как для этого необходимо 150 пар паровозов, каковых у нас нет. Железные дороги плохо работают, так как всех рабочих убрали на фронт еще в начале войны. Паровозы не чинятся… [25]