ТАСС уполномочен… промолчать

1. Аля-Брудзинский Евгений Ильич – старший инженер отдела, п/я 203, г. Днепропетровск.

2. Орлинский Виктор Вадимович – заместитель начальника отдела, п/я 203, г. Днепропетровск.

3. Ерченко Леонид Павлович – инженер, п/я 203, г. Днепропетровск.

4. Карайченцев Владимир Георгиевич – инженер, п/я 203, г. Днепропетровск.

5. Берлин Лев Абрамович – заместитель главного конструктора, п/я 203, г. Днепропетровск.

6. Концевой Василий Антонович – заместитель главного конструктора, п/я 203, г. Днепропетровск.

7. Жигачев Михаил Иванович – инженер, п/я 67, г. Харьков.

8. Коноплев Борис Михайлович – главный конструктор, п/я 67, г. Харьков.

9. Рубанов Иосиф Абрамович – начальник отдела, п/я 67, г. Харьков.

10. Вейберман Петр Яковлевич – «Арсенал», г. Киев.

11. Павленко Евгений Иванович – «Арсенал», г. Киев.

12. Бахрушин Василий Степанович – инженер-конструктор, п/я 2460, Москва.

13. Сергеев Борис Николаевич – инженер, п/я 6, Москва.

14. Фирсов Георгий Фролович – заместитель главного конструктора, п/я 6, г. Москва.

15. Леоненко Гавриил Александрович – инженер, п/я 6, Москва

16. Кошкин Василий Агеевич – ведущий инженер, п/я 14, Москва.

17. Бабушкин Анатолий Степанович – заместитель начальника цеха, п/я 10, г. Загорск Московской области.

Куреневский потоп

В истории Украины утро 13 марта 1961 года не было примечательно ничем. Передовицы газет, как обычно, пестрели радужными сообщениями об очередных и внеочередных победах, трудовая интеллигенция в тесном союзе с колхозниками и рабочими обсуждала исторические решения Пленума ЦК КПСС… А в это время в Киеве, в отрогах Бабьего Яра «заваривалась каша», впоследствии унесшая жизни 1500 человек…

Рассказывает историк А. Анисимов:

«Одиннадцать лет Бабий Яр заполняли пульпой, хотя внизу был огромный жилой массив.

Аварии могло не быть! Если бы была налажена служба гражданской обороны, если бы в колокола ударили значительно раньше, чем грянул гром… Если бы…

Два некролога «от имени и по поручению Горкома партии и Горисполкома», появившиеся в киевской «Вечерке» спустя неделю после катастрофы, официальное сообщение о результатах работы следственной комиссии в той же газете спустя месяц – вот и все, что «выдавили» из себя власти в отношении последствий куреневской трагедии.

В сообщении, между строк, можно было узнать, что шесть человек, «повинных» в аварии, осуждены к различным срокам лишения свободы, пострадавшим оказывается материальная помощь. Зарубежные «голоса», комментируя случившееся, в один голос сообщали о том, что авария – следствие безалаберности. Отечественные масс-медиа скудно списывали случившееся на разгул стихии. 13 марта в обиходе киевлян появилось новое слово «лавина».

Катастрофа, состоявшаяся в то роковое утро, конечно же, не была запланированной. Как всегда, сыграла свою роковую роль ссылка «на авось». Можно долго размышлять над тем, почему Петровские кирпичные заводы, одиннадцать лет гнавшие разреженную пульпу через трубопровод в отроги Бабьего Яра, не контролировали ситуацию, почему защитная дамба была земляной, а не бетонной, почему ее высота была на десять метров ниже нормы безопасности, почему вообще Бабий Яр заполнялся на высоте шестидесяти метров над уровнем огромного жилого и промышленного района столицы… Сегодня трудно объяснить здравым смыслом негласное решение властей уничтожить не только Бабий Яр, но и память о нем. Можно только догадываться, почему в ответ на «сигналы» граждан о грядущей аварии власти отвечали однозначно: все как всегда, весенние ливни делают свое дело, тают снега и т. д.

События, насколько их можно восстановить сегодня, разворачивались так. Прорыв дамбы произошел в 6.45. Через полтора часа ее размыло уже во многих местах, а в 9.20 – прорвало.

Начальная высота грязевого вала, или «лавины», достигла 14 метров (4-этажный дом), а скорость составила около 5 метров в секунду. В 9.30 пульпа добралась до Куреневки, покрыв площадь почти в 30 гектаров. Высота вала в районе улицы Фрунзе уменьшилась вдвое, но и этого оказалось достаточно, чтобы погибли сотни людей. Около получаса пульпа растекалась по району. Постепенно разжиженная масса стала твердой, как камень. Уже в таком виде ее высота достигала трех метров».

Вспоминает учительница Новгородская: «Утром прибежала соседская девочка и сообщила, что в переулке очень много воды, троллейбусы не ходят. Я села в автобус, салон которого был так переполнен, что меня буквально припечатали к задней двери. Проехав немного, автобус застрял напротив стадиона «Спартак». Вода стала достигать окон машины. Шоферы выбирались из застрявших машин и плыли на противоположную сторону, к ограде стадиона. В автобусе стоял страшный крик. Люди осознали, что погребены заживо. И вдруг все потемнело. На нас шел вал – сплошная пенящаяся масса серого цвета. Вал был выше домов и закрывал собой небо. Стоявший впереди меня человек (позже узнала, что это был главный режиссер киностудии имени Александра Довженко) на мгновение рывком раздвинул двери и шагнул вперед. Я – вслед за ним. Поток сбил меня с ног, но, чудом оставшись на поверхности и барахтаясь, я добралась до ограды стадиона. Когда я взобралась на нее, раздался взрыв – автобус, из которого я несколько мгновений назад выбралась, был объят пламенем. Кто-то выбил переднюю дверь, но спаслись только женщина и две девочки. У них сильно обгорели волосы. Остальные пассажиры сгорели заживо. В ужасе я подняла голову и увидела над собой купол Кирилловской церкви. Он величественно возвышался над буйством стихии. Я впервые в жизни попросила: Господи! Сохрани! Небо вняло мольбе. Я осталась жива. Не помню, как оказалась у дороги, не задетой лавиной. Остановила грузовик. Водитель с обгоревшими руками помог мне взобраться в кузов, где уже лежала девушка с обожженным лицом, спасшаяся из автобуса. Мы добрались до Павловской больницы. Из ее палаты вечером этого Судного дня меня забрали родные».

«Пережить этот день тем, кто находился в эпицентре аварии, посчастливилось немногим. Среди них оказался и я, – вспоминает Анатолий Леонидович Иванов, в то время – студент факультета журналистики Киевского университета. – Там, где нынче построен мостовой переход, бурлил мутный глинистый поток. Транспорт не ходил, но людям надо было ехать на работу, и каждый пробивался к Подолу, как мог. Мне удалось вскочить в кузов грузового автомобиля, развозившего колеса и покрышки для троллейбусов. В районе больницы, у стадиона, застряли и мы. Здесь со стволами в обхват человеческих рук уже падали тополя. Селевой поток был таким мощным, что перед нами перевернуло две пожарные машины. На кирпичном заборе трамвайного депо сидела молодежь и потешалась над тем, что водитель застрявшей в воде «Победы» открыл дверцу, и вода хлынула в салон. Селевой поток начал переворачивать машину.

А впереди, высотой примерно пять метров, шла лавина, на вершине которой несся хозяйственный скарб, развалины хат, которые стояли по краям Бабьего Яра. Помню в этом потоке женщину, которая прижимала к себе маленького ребенка. Огромный тополь рухнул, будто срезанный, зацепившись за балкон больницы. Первым по стволу полез юноша в форме ФЗУ, за ним – и я. Когда мы оказались на балконе и я взглянул на забор депо, насмешников на нем уже не было. Не было и трамвайного парка – все было покрыто жижей. Добротное дореволюционное здание больницы выстояло, но постройки, прилегающие к «Спартаку», были снесены.

Корреспондента РАТАУ-ТАСС Константина Шамшина, который снимал эту катастрофу сверху, от Павловской больницы, задержали сотрудники КГБ, и только вмешательство В.В. Щербицкого, знавшего его лично, позволило ему обойтись тем, что у него отобрали пленки».

Полковник милиции Евтюхин свидетельствует: «В 8.45 я подъехал с Куреневки к устью Яра и не смог проехать по улице, затопленной водой и илом по бровку. Чтобы перекрыть движение, поставил часового. В 9.15 вода поднялась до будки регулировщика, расположенной у спуска на улицу Фрунзе, а затем начала спадать. Около 9.30 внезапно обрушился многометровый вал».

Оперуполномоченный отдела Управления уголовного розыска города Киева Виталий Коломиец заступил в то утро на дежурство. Вот что он рассказывал: «Это был последний мой рабочий день перед преддипломным отпуском. Помню, погода была холодной и сырой, сильный ветер гнал свинцовые тучи. Вскоре после начала дежурства мне сообщили по телефону о затоплении в районе стадиона «Спартак», на улице Фрунзе и в депо имени Красина, сказали, что есть жертвы. Срочно выехали к месту происшествия, но смогли добраться только до середины Подольского спуска. Отсюда нам открылась страшная картина: граничащий оградой с Подольским спуском, стадион «Спартак» был затоплен слоем жидкой грязи с глиной настолько, что его высокой ограды не было видно, а стоящие вдоль ограды бетонные столбы выглядывали из этой массы лишь на полтора метра, так что видны были только фонари. Это селевое море растекалось очень далеко – был затоплен трамвайный парк. Над поверхностью этой массы кое-где выглядывали крыши затопленных вагонов. Сила удара селевой волны была настолько велика, что мгновенно снесла попавшиеся на ее пути трамвайные вагоны, как спичечные коробки, одноэтажные дома, соседствовавшие с парком. Здание Подольской больницы устояло. Часть больных спасалась от затопления на его крыше. Границ затопления даже с Подольского спуска определить было нельзя.

Вскоре сюда прибыли руководители горсовета, затем по тревоге штаба Гражданской Обороны города и военные с саперной техникой. Но даже ползающая и плавающая техника не могла передвигаться по жиже. Спасать людей можно было только вертолетами…

Было очевидно, что под этой толщей пульпы находятся сотни людей. Было отдано распоряжение о подготовке моргов к приему погибших, их опознанию и дальнейшему захоронению, о составлении списков погибших…

Я понял, что мое дежурство, начавшееся в то трагическое утро, продлится не один десяток дней и мой преддипломный отпуск придется отложить. Я был назначен старшим оперативной группы при морге областной больницы, в задачу которой входило опознание погибших на месте трагедии. Мы протоколировали документы, ценности, вещи, обнаруженные в карманах, фотографировали и дактилоскопировали трупы. В один из дней морг посетили председатель горисполкома Алексей Давыдов, прокурор Киева и представитель Генпрокуратуры СССР. В то время только в этом морге скопились тела пятидесяти погибших. После опознания они лежали на стеллажах голые – их одежда, пропитанная глинистым раствором и прилипшая к телам, просто срезалась санитарами. Увидев эту картину, председатель горисполкома дал указание директору универмага «Прогресс» (на этом месте – нынешняя «Украина») бесплатно выделить белье и костюмы для погребения всех погибших».

С погибшими определились сразу. Чтобы избежать политической окраски события, на предприятиях были запрещены гражданские панихиды, покойников хоронили на всех городских кладбищах и даже в области. Пострадавшие, лишившиеся жилья, получили ордера на квартиры, некоторым даже выдали талоны на приобретение в рассрочку телевизоров и холодильников. Бывали, правда, и приятные исключения. Только вмешательство председателя Совета министров УССР Владимира Щербицкого помогло решить вопрос о выдаче единовременного материального пособия женщинам, получившим вследствие аварии ожоги первой степени; иные, спустя много лет, пройдя несколько витков отечественной бюрократии, получили инвалидность. К сожалению, даже сегодня, через столько лет, оставшиеся в живых не получают пенсию по инвалидности, говорят, что не хватает трудового стажа… А где же ему взяться, если в то утро девчонкам было по восемнадцать…

Особая страница этой трагедии – Депо имени Красина. Только здесь «лавина» оборвала жизни 52 человек. Среди погибших – вагоновожатая Лидочка Лаврененко. Ее трамвай оказался на пути пульпы. В ближайшую субботу она собиралась отпраздновать свою свадьбу. Все обернулось иначе…

Время неумолимо. Уходят из жизни люди, пережившие то страшное утро. Даже спустя десятилетия оставшиеся в живых неохотно делятся воспоминаниями. Молчат и архивы. Очень немногое удается обнаружить после того, как по материалам следствия прошлась рука КГБ.

Здесь использованы материалы из фондов архива СБУ Украины. Это лишь часть того, что вошло в книгу-мартиролог «Куреневский Апокалипсис», первое полное документальное исследование о причинах и последствиях этой чудовищной катастрофы.

Засекреченный подвиг

Архивы КГБ раскрыли наконец подробности того, как пилот Виктор Мостовой спас шестьдесят человек…

21 августа 1963 года из Таллина в Москву, как обычно, вылетел рейсовый самолет ТУ-124 с шестьюдесятью пассажирами на борту. Через несколько минут стало ясно, что он не сможет вернуться обратно на землю. Во время отрыва от взлетно-посадочной полосы у самолета разрушилась передняя стойка шасси. Дефект был настолько серьезным, что исключал безопасную посадку.

О ситуации тут же сообщили службам «Аэрофлота». Из Москвы поступила команда – оставаться в зоне аэродрома и попытаться исправить поломку вручную. На беду летчиков, погода ухудшилась, и пришлось лететь в Ленинград. Синоптики передавали, что в аэропорту Шоссейная (ныне Пулково) погода безоблачная.

Над северной столицей экипаж вступил в радиообмен с местными диспетчерами и руководством аэропорта. На земле лихорадочно обсуждали различные варианты приземления: убрать полностью шасси или нет, садиться на бетонную полосу или на грунт. Самолет тем временем выполнял один за другим проходы на аэродром, затем обратным курсом на город, вырабатывая лишние тонны керосина. Инструкция предусматривает, что на аварийную посадку нужно идти с запасом топлива не более 300 кг.

Иван Мулкиджанов, один из руководителей МАК (Межгосударственный авиационный комитет), которому в 60-х довелось быть членом комиссии по расследованию этого громкого авиапроисшествия, рассказывал, что экипаж вел себя спокойно, без паники, четко выполняя указания с земли. Это было крайне важно в той ситуации. События разворачивались мгновенно.

Летчики разбили смотровое окошко в пилотской кабине и пытались вручную исправить поломку шасси. Командир экипажа Виктор Мостовой (Быковский авиаотряд) сидел за штурвалом, наблюдая за датчиками топлива. Вдруг внезапно заглох один из двигателей. Мостовой решил не рисковать и направил воздушное судно прямиком на Пулково. Когда они пролетали над центром города, случилось самое ужасное – отключился второй двигатель. Самолет с большой высоты стал стремительно падать, бесшумно, как гигантский планер. Кажется, не было ни одного шанса спасти людей. Вся страна замерла в ожидании беды. Замолкли даже голоса в радиоэфире.

По словам Владислава Кочетова, бывшего штурмана Пулковского аэропорта, остановка двигателей стала для Мостового и других членов экипажа полной неожиданностью. Ведь в баках еще оставалось 2,5 тонны авиакеросина. Позже Мостовой рассказывал: «Вижу, передо мной церковь. А купол выше меня. Думал все, конец. И тут заметил свободное пространство. Решил падать туда».

Свободное пространство оказалось Невой. Церковь – Пантелеймоновским храмом на улице Пестеля. Выполнив последний поворот, Мостовой начал планировать на воду сразу же за Литейным мостом. Счет времени уже шел на секунды. Гуляющие по Невской набережной наблюдали необычное зрелище: огромный пассажирский лайнер с выключенными двигателями глиссировал по поверхности воды, поднимая фонтаны брызг (кто-то утверждал, будто самолет ушел вниз и более 200 метров прошел под водой, а потом всплыл). Оказавшийся рядом фотограф и кинолюбитель успели даже заснять несколько кадров.

И тут экипажу уже в третий раз за последние несколько минут довелось пережить сильнейший стресс. Впереди, прямо по курсу, появился буксир с бревенчатым плотом на хвосте. Встреча с ним грозила неминуемой гибелью для всех.

Мостовой резко потянул на себя штурвал. 40-тонная махина взмыла вверх и, преодолев длинное препятствие, снова заскользила по воде. Самолет остановился буквально в 30 метрах от бетонных опор ближайшего моста. Когда обезумевшие от страха пассажиры открыли глаза, то увидели сквозь стекла иллюминаторов тихие невские волны…

История, как показывают события, на этом не закончилась. Капитан буксира, через который только что перескочил воздушный корабль, отцепил плот и бросился на помощь собратьям. Но при развороте он нечаянно задел кормой окно штурманской кабины. В салон хлынула вода.

Через разбитое окошко он передал летчикам канат и начал подтягивать лайнер к бревенчатой связке. Правое крыло ушло под воду, приблизив выход прямо с краю плота. По воспоминаниям свидетелей, пассажиры покинули самолет, даже не замочив ноги. Ни один человек не пострадал. А самолет через 15 минут затонул у самого берега Невы.

Специалисты военной экспедиции «Эпрон» подняли ТУ-124 со дна реки мощными понтонами и отправили в Ленинградский авиаотряд. Позже его использовали в качестве экспоната для обучения авиационных специалистов в Тамбовской области.

Председатель профсоюза летного состава «Быково-Авиа» Владимир Синицын в те годы был студентом Кирсановского авиационно-технического училища, куда привезли затонувший борт.

– Почти все ребята знали историю этого самолета, – рассказывает В. Синицын. – Мы изучали по нему конструкцию летательных аппаратов, двигателей и т. д. В салоне долгое время было сыро.

Не слишком удачно сложилась судьба экипажа. Разбором полета занималась комиссия Министерства гражданской авиации. Была очень серьезная проверка, поскольку следовало кого-то наказать. Конструкторы-туполевцы сразу обнаружили, что самолет взлетал в Таллине с перегрузкой в 300 килограммов, но отмели претензии к КБ и авиапромышленности. 300 г – мизерный перегруз, запас был гораздо больше.

Что интересно, проверяющие не нашли ничего героического в действиях летчиков. Напротив, посчитали, что экипаж вел себя «безграмотно и в полной растерянности». Когда подняли самолет, выяснилось, что у него баки абсолютно пустые. Топливомер «обманывал» на те самые 2,5 тонны, которые показывал датчик в момент остановки двигателей. И с таким дефицитом топлива экипаж летал несколько лет, с самого начала эксплуатации. Кто-то из членов высокой комиссии предложил лишить всех членов экипажа личных свидетельств и убрать из авиации. Но за них заступился известный конструктор Туполев. А после коллективного письма пассажиров летчиков даже наградили орденами.

Рассказ о случившемся и любительские снимки попали в ленинградские газеты, потом – в центральные. Власть решила, что поведение пилотов можно считать подвигом. Но спустя какое-то время историю стали замалчивать. То ли обнаружили вину летчиков в случившемся, то ли личность Мостового не укладывалась в действующие стандарты. О нем вообще перестали вспоминать – целых 35 лет.

Сегодня уже нет в живых и ленинградского фотографа-любителя, которому удалось запечатлеть уникальные кадры на пленке. Говорят, он в конце жизни рассказывал, что после публикаций в прессе к нему пришли сотрудники КГБ и забрали пленку, пригрозив, чтобы никому не рассказывал.

С годами эта история стала забываться. Спросите сегодня у любого авиационного работника средних лет, что он знает о единственном в мире случае удачной посадки пассажирского самолета на воду, случившемся в Ленинграде. В ответ лишь пожмут плечами.

– Мы обратились с этим вопросом в музей истории Института гражданской авиации, – рассказал корреспондент «Новых известий» С. Бицоев. – Вежливый чиновник извинился, у них нет сведений. История давнишняя, никто не давал указания «подобрать материал». Затем связались с Центральным музеем авиации и космонавтики. Результат аналогичный. Тут даже удивились нашему вопросу, он оказался «не по профилю».

Начали звонить ветеранам гражданской авиации, которые, может быть, работали с пилотом. В компании «Быково-Авиа» удалось найти человека, летавшего с Мостовым в 60-е годы. Но позднее их связи прервались.

Во «Внуковских авиалиниях» – правопреемнице 200-го летного отряда, где в последнее время работал Мостовой, много ветеранов, есть даже свой совет ветеранов авиации. Но ни один из тех, с кем удалось поговорить, не смог нам помочь. Сам случай помнят, но где летчик и что с ним стало, не знают.

Поскольку все документы, касающиеся ленинградской истории, изъяли сотрудники бывшего КГБ, мы решили связаться с ФСБ России. Сотрудник центра общественных связей М. Кириллин попросил прислать официальный запрос.

Наконец, потеряв всякую надежду, начали сами обзванивать всех москвичей по фамилии Мостовой. В телефонной базе данных таких оказалось 28 человек. Поразительно, но среди них нашелся даже авиатор, однако, увы, не тот.

Ленинградский феномен сегодня незаслуженно забыт.

P.S. После публикации заметки «Засекреченный подвиг» («Новые Известия» № 200 от 22 октября 1998 г.) в редакцию позвонил москвич Евгений Голымкин. Он сообщил, что был знаком с неизвестным автором документальной хроники, которому удалось заснять редчайшие кадры стремительного падения лайнера на Неву. Это сотрудник Ленинградской студии кинохроники Николай Иванович Виноградский. В молодости они тесно общались. Чем оператор занимается сейчас и жив ли вообще, Голымкин не знал. Столько лет минуло.

– Мы решили попытать удачу и позвонили на студию кинохроники в Санкт-Петербурге, – продолжил свой рассказ С. Бицоев. – К счастью, Виноградский оказался жив, здоров, но уже не работает. Пожилая сотрудница любезно предоставила нам его домашний телефон.

Признаюсь, набирал номер с некоторым волнением. Представьте реакцию пенсионера, давно сидящего без любимого дела, которому неожиданно напомнили событие 35-летней давности, при котором он еще и пострадал. Николай Иванович оказался человеком общительным и с удовольствием рассказал о драматическом дне 21 августа 1963 года, когда пассажирский самолет, у которого один за другим отказали оба двигателя, едва не рухнул на город.

– Я в тот день был на съемках строительства железнодорожного моста, – рассказал Николай Иванович. – И вдруг, вижу, со стороны собора Александро-Невской лавры на малой высоте летит огромный пассажирский лайнер в мою сторону. Автоматически расчехлил камеру и начал снимать. Вначале думал, что пилот хочет пролететь между двумя опорами моста, как Чкалов. Смотрю, пошел на снижение к поверхности воды от Большеохтинского моста. В разные стороны рассыпались фонтаны. Самолет заскользил по воде, как глиссер. Съемка была против солнца, и мириады брызг создавали радужную цветовую гамму. Вокруг – облако, а в середине – контуры фюзеляжа, как в тумане. Красота неописуемая. Я чувствовал, что снимаю что-то необыкновенное, но еще не понимал, что происходит.

По словам Виноградского, самолет остановился буквально в двадцати метрах от бетонного монолита железнодорожного моста. К тонущим развернулся буксир с бревенчатым плотом. Для того чтобы снимать дальше, нужно было перейти на другой берег. Но дорогу через мост преградил молодой охранник с ружьем. И тут Николай Иванович совершил поступок, о котором, по его словам, жалеет до сих пор. Он отобрал у охранника ружье и, выбросив затвор, бросился дальше.

– Честно говоря, боялся, что солдат может выстрелить в спину, – рассказывает он, – потому что меня нельзя было остановить.

Об этом эпизоде никто не узнал. И солдатик, скорее всего, подобрал затвор и постарался забыть о случившемся. К тому времени буксир подтянул самолет к бревенчатой платформе. Виноградский продолжал снимать. На набережной собралось много народу. Подъехало партийное начальство, какие-то люди в штатском…

В этой суматохе от зоркого взгляда начальства не ушел рослый оператор, снующий с камерой повсюду. Недалеко остановился автобус с иностранными туристами, которые тоже с интересом щелкали фотоаппаратами. Неожиданно один из присутствующих секретарей ленинградского горкома партии (его фамилию он уже не помнит) набросился на Виноградского:

– На кого вы работаете, зачем снимаете?

Гнев партработника спровоцировал «штатских». Они стали вырывать камеру у кинооператора. В завязавшейся потасовке 60 метров пленки с исключительной съемкой выпали из кассеты кинокамеры и покатились в реку.

Через некоторое время Виноградский все же собрался, достал новую кассету и уже издали продолжал съемки. Удалось сделать неплохие кадры: испуганные пассажиры ступают на плот, не промочив ноги; самолет, набрав в салон воды, уходит вниз и т. д.

Через месяц в студии опять появились люди в штатском, произвели обыск и забрали оставшуюся пленку. Посоветовали никуда не обращаться. Николай Иванович и не собирался, боясь огласки неприятной истории с охранником. Вот так нелепо и бездарно были утеряны уникальные кадры посадки самолета на воду. Впрочем, они вполне могут храниться в архивах КГБ.

Почему подвиг пилотов Ту-124 в свое время не был оценен по достоинству? Ни один из них так и не был награжден. Мостовой – еврей, и именно это обстоятельство было решающим для авиационных чиновников, сознательно умолчавших и засекретив событие. Так считали его близкие.

С годами всем стало ясно, что причина в другом. В Советском Союзе крайне редко случались (официально) авиационные происшествия, тем более в туполевской фирме. Нельзя было признать ошибку ведущего конструкторского бюро страны или завода-изготовителя, хотя их вина очевидна. Остановка двигателей произошла из-за «обмана» топливомера. Легче всего обвинить экипаж и списать на него и неправильные показания датчика, и дефект шасси, что и сделали чисто по-советски.

В течение нескольких дней после публикации в редакцию «Новых известий» звонили разные люди, работавшие вместе с Мостовым, знавшие семью летчика и его историю. Не было только звонка от сотрудников спецслужб, чьи предшественники в свое время изъяли «компрометирующие» советскую авиацию материалы. Было бы интересно узнать, сохранились ли какие-то кино– или фотодокументы в архивах ленинградской «лубянки».

В 1989 году Мостовой вместе с женой, дочерью и внуком уехал в Израиль. Об этом рассказал Валерий Наумович Шустер, работавший в начале 80-х в институте имени Губкина вместе с Жанной Мостовой, супругой Виктора Яковлевича. Дальнейшая судьба героя «Засекреченного подвига» ему неизвестна.

Вскоре, однако, в редакцию позвонила двоюродная сестра летчика Е.В. Лайнер. Она сообщила о том, что год назад после продолжительной болезни Виктор Яковлевич Мостовой умер в Израиле и похоронен в городе Кирьят-Гат. Евгения Владимировна оставила домашний адрес и номер телефона Мостовых.

Наш звонок не вызвал удивления в семье Мостовых. Жанна Мироновна была в курсе публикации и выразила вначале недовольство.

– Как же вы печатаете материал, не пообщавшись с нами. Ведь в Москве у нас много друзей, они могли бы помочь в дальнейших поисках.

Впрочем, настроение быстро сменилось, и она начала рассказывать о событиях 35-летней давности, которые помнит до мельчайших подробностей.

– После того драматического полета Виктор говорил, что за эти 14 секунд (ровно столько длился полет после отказа двигателей до полной остановки самолета) перед ним прошла вся его жизнь. Страха не было. Только переглянулись со вторым пилотом Васей Чеченевым и стали лихорадочно искать место приземления, хотя было ясно, что аварии не избежать. Главное – не упасть в жилой массив. И в этот момент показалась голубая полоска реки, куда и направили самолет.

Сразу после происшествия, по словам Ж. Мостовой, действительно, стоял вопрос о наказании летчиков, хотя действовали они строго по инструкции. В составе комиссии по расследованию были горячие головы, готовые списать на пилотов все дефекты Ту-124, считая, что они находились в полной растерянности и действовали безграмотно. Тогда с письмом в ЦК КПСС обратились спасенные пассажиры. Государство решило наградить весь экипаж орденами Красного Знамени. Но этого не случилось.

Руководство «Аэрофлота» в этой ситуации было гуманнее. Виктор Мостовой и радист Виктор Царев (он позже погиб в автокатастрофе), в знак признания их заслуг, получили двухкомнатные квартиры в пятиэтажном доме на улице Вавилова. Тогда это был царский подарок. Второй пилот Василий Чеченев, по слухам, тоже не был обойден вниманием начальства.

С пассажирами злополучного рейса семья Мостовых дружила долгие годы. А некоторые из них даже приезжали на свадьбу дочери Виктора и Жанны через десять с лишним лет. С москвичкой Верой Лазуркиной и ее супругом Олегом Милоновым (они оба были на борту самолета) Мостовые встречались вплоть до отъезда в Израиль.

Виктор Михайлович вырос в интеллигентной семье, где не очень приветствовали его страсть к опасной профессии летчика. Не получив благословения родителей, он продал свой фотоаппарат и, купив на вырученные деньги билет, уехал в Бугуруслан поступать в училище гражданской авиации.

После окончания получил назначение в Ереванский авиаотряд. Летал вначале на маленьком Ли-2, затем на Ил-14. Позже переучился на реактивные самолеты и сначала был вторым пилотом в Быковском авиаотряде, затем первым.

Закончил карьеру летчика в 45 лет в 200-м авиаотряде. До 1988 года трудился начальником смены в аэропорту «Внуково». Ушел на пенсию после инфаркта.

В те годы нельзя было продавать жилье, и Мостовые уехали в Израиль, оставив государству с трудом заработанные квартиры: свою и дочери.

На чужбине все пришлось начинать заново. Попали в небольшой и очень жаркий городок для социально нуждающихся. Виктор Яковлевич был уже болен. Местные власти не торопились давать ему инвалидность, что обеспечило бы семье какие-то социальные гарантии.

Пришлось пойти на завод. По словам жены, он трудился в тяжелых условиях. Что делал? Отрезал кончики рулонов ткани на текстильном комбинате, получая за это гроши. Через четыре года получил второй инфаркт. А умер от рака поджелудочной железы.

Сейчас Жанна Мостовая с дочерью Леной и внуком Максимом живут втроем в городе Кирьят-Гат.

Последний прыжок Евгения Урбанского

Гибель в автокатастрофе молодого актера Евгения Урбан ского, снискавшего всесоюзную славу в 1960-е годы после фильмов «Коммунист», «Чистое небо», «Большая руда», породила массу всевозможных сплетен и пересудов. Одни твердили, что актер захотел заработать лишние 70 рублей и согласился исполнить опасный трюк самостоятельно, другие – что он и вовсе был пьян. Но так ли это было на самом деле?

В 1965 году режиссер А. Салтыков предложил Урбанскому главную роль в фильме «Директор», рассказывающем о судьбе директора автомобильного завода Зворыкина, прообразом которого был основатель ЗИЛа Иван Лихачев. Съемки должны были проходить в Москве и в пустыне Каракумы под Бухарой, где проходил один из участков исторического автомобильного пробега 1933 года.

По окончании съемок в столице участники группы в ноябре 1965 года вылетели в Узбекистан. Трагедия с актером произошла 5 ноября.

Известно, что все рискованные трюки в картине Урбанский исполнял сам, хотя у него и был постоянный дублер – спортсмен Юрий Каменцев. Вот что рассказывал спортсмен Ю. Марков, который в тот роковой момент находился в машине вместе с Урбанским:

«На съемочную площадку, в сорока километрах от Бухары, мы выехали рано утром… Снимали проезд автоколонны по пескам. Согласно сценарию машина Зворыкина должна была промчаться прямо через барханы, обогнать колонну и возглавить ее. Наиболее сложный кадр в этой сцене – прыжок машины с одного из барханов. Опасного в этом не было ничего, но мы все же предложили, чтобы снимался дублер. Женя подошел к кинокамере, посмотрел в глазок и сказал, что получится отличный крупный план и он его ни за что не уступит. Первый дубль прошел нормально. Но второй режиссер, который вел в этот день съемку, предложил сделать еще один…

Машина легко рванулась с места, промчалась по настилу, на миг повисла в воздухе и вдруг накренилась и стукнулась передними колесами о песок. В следующее мгновение меня оглушила тупая боль… Чьи-то руки тащили меня по песку. Когда я открыл глаза, увидел перевернутый «газик», а под ним – Женю…»

А вот что вспоминал Юрий Никулин:

«Об артистах много врут. Вот я прочитал в газете: актер Урбанский погиб на съемках потому, что в его машине заклинило дверцу. Дескать, по сюжету его машина летела с обрыва, а он должен был в последнее мгновение из нее выпрыгнуть, а дверцу заклинило.

Я сидел в Союзе кинематографистов у Кулиджанова, только разлили коньяк – звонок. Кулиджанов поднял трубку и вскрикнул: «Как?! Как это произошло?» – пришло сообщение о смерти Урбанского. Мы очень любили его…

Погиб он по-другому. Машина должна была подпрыгнуть на ходу. Урбанский снимался без дублера, потому что за трюковую съемку платят вдвойне. Сделали один дубль, оператор сказал: прыжок не очень смотрится, надо, чтобы машина подпрыгнула выше. Подложили кирпичей под песок. Машина никак не могла перевернуться. Потом проверяли: такой исход был вероятен в одном из тысячи случаев. Надо было, чтобы определенным образом совпали скорость движения, сила ветра, угол наклона горки, угол поворота, вес машины – и все это вдруг совпало. И машина перевернулась. Урбанский сидел рядом с водителем. Если бы он нагнул голову – остался жив. А он откинулся назад – и перебило позвонки, в больницу привезли мертвым…»

Вот мнение Алексея Баталова:

«Когда про Урбанского сказали, что он погиб, потому что был пьяный, ничего обиднее представить себе нельзя. Я один раз чуть не поругался с залом, чего никогда не делаю, потому что сплетня про Урбанского чудовищно несправедлива. Я-то знаю, что он был наидобросовестнейшим актером, что если он полез в эту машину, которая стала его могилой, то только для того, чтобы эти самые зрители поверили в его героя…»

Так или иначе, но съемки фильма «Директор» сразу были прекращены, а группа распущена. Режиссера А. Салтыкова отлучили от работы на полтора года. Добиться разрешения ставить «Директора» ему удалось только в 1969 году. Тогда в роли Зворыкина снялся Николай Губенко.

Евгению Урбанскому было всего 33 года. Он так и не смог увидеть свою дочь, родившуюся через несколько месяцев после его гибели.

Гибель Владимира Комарова

Трехместный корабль «Союз-1», пришедший на смену «Востоку», стартовал 23 апреля 1967 года. На борту находился только один космонавт – совершавший свой второй космический полет Владимир Комаров, его дублером был Юрий Гагарин. По программе на следующий день на орбиту должен был выйти другой такой же корабль, с экипажем, которому предстояло состыковаться с «Союзом» Комарова. Однако этого не произошло, поскольку на «Союзе-1» не раскрылась одна из панелей солнечных батарей, что ставило под сомнение возможность стыковки. В таких условиях бортовая электроэнергия израсходовалась бы в первые сутки полета вместо запланированных трех.

На Земле тем временем уже заседала Госкомиссия, которая приняла решение отменить старт второго корабля и поручила баллистикам просчитать подходящий виток для посадки Комарова.

Утром 24 апреля на борт передали распоряжение о посадке. На восемнадцатом витке Комаров сориентировал корабль. Тормозная двигательная установка включилась где-то над Африкой, двигатель отработал расчетное время, несколько позже у юго-западных границ страны снижающийся корабль вошел в зону радиовидимости наземных станций слежения. После этого связь с «Союзом» вдруг резко прервалась. Нараставшее напряжение прервал спокойный голос Комарова, доложившего, что все в порядке. Журналисты отреагировали на это бурным восторгом, начался оживленный обмен мнениями.

Однако веселый настрой прервало сообщение из района приземления: «Космонавт требует врача». В тот момент никто на Земле, кроме спасателей, не мог поверить в трагедию, но она уже произошла. Ее подробности стали известны только к вечеру 24 апреля. Произошел отказ парашютной системы, купол полностью не раскрылся. Владимир Комаров погиб мгновенно в момент удара «Союза» о землю, несшегося к ней с огромной скоростью. Двигатель мягкой посадки не смог погасить столь стремительное падение. При ударе спускаемый аппарат лопнул, внутри возник пожар. Только когда огонь забросали землей, спасатели смогли обнаружить останки человека.

Тайна операции «Дженифер»

Тайна гибели советской дизельной подводной лодки (ПЛ) в свое время стала не только поводом для международного скандала, но и источником возникновения разных легенд и слухов. Однако советская печать долгое время хранила гробовое молчание о событиях, происходивших в Тихом океане.

Вот что рассказал о них Анатолий Тихонович Штыров – контр-адмирал, в прошлом первый заместитель начальника разведки ТОФ, заместитель начальника военно-морского управления командования войск на юго-западном направлении:

– Известно, что ПЛ «К-129» вышла на неплановое боевое патрулирование из пункта базирования на Камчатке 28 февраля 1968 года. На борту лодки находились 3 баллистические ракеты типа Р-13 с ядерными боеголовками и две торпеды в ядерном оснащении. Командовал ПЛ капитан 1-го ранга Владимир Кобзарь Иванович, один из опытнейших подводников того времени на Тихоокеанском флоте. Однако 8 марта лодка не донесла предусмотренным в боевом распоряжении коротким условным сигналом о проходе поворотной точки маршрута.

Первым это зафиксировал оперативный дежурный на ЦКП ВМФ и объявил тревогу. Были проведены длительные поиски кораблями и авиацией флота (с переброской на помощь даже авиации Северного флота) в обширном районе от точки получения последнего донесения ПЛ и далее по ее маршруту, но все безрезультатно. Вскоре поисковые действия были свернуты – лодку сочли погибшей. Об этом ЧП на всех уровнях наших «инстанций» предпочитали помалкивать.

В то же время американцы сообщили СССР об обнаруженном ими «масляном» пятне в одном из районов океана, который совпадал с маршрутом нашей ПЛ. Одновременно США заявили, что донными акустическими обнаружителями их БГАС системы «Цезарь» якобы зафиксирован и запеленгован «грохот», который соответствует звукам от разлома раздавленного сжатием воды прочного корпуса подводной лодки, погрузившейся на глубину свыше предельно допустимой. Странно, однако, то, что точных координат этого «шума» американцы командованию ВМФ не сообщили.

Данные разведки свидетельствуют о том, что во время выхода ПЛ «К-129» на патрулирование в Авачинском заливе действовала «на дежурстве» атомная многоцелевая ПЛА ВМС США «Суордфиш», которая, вполне вероятно, могла установить скрытное слежение за вышедшей из базы нашей ПЛ. За этот период данная американская ПЛА в базах ВМС США не отмечалась. Однако доподлинно известно, что 11–12 марта, то есть через 3–4 суток после невыхода ПЛ «К-129» на связь, ПЛА «Суордфиш» ночью прибыла в ВМБ «Йокосука» (Япония) со смятым корпусом боевой рубки. За ночь в режиме повышенной секретности был срочно произведен ремонт рубки (рихтовка, наложение заплат, покраска), и с рассветом ПЛА «Суордфиш» спешно покинула базу. Позднее стало известно, что весь экипаж ПЛА дал подписку о неразглашении некой тайны. Был ли этот факт связан с гибелью ПЛ «К-129», тогда еще было загадкой.

Можно предположить, что ПЛ «К-129» была непреднамеренно протаранена следящей американской подводной лодкой. Именно непреднамеренно, поскольку американцы не дураки, им тоже жить охота. Возможно, при столкновении американская ПЛА ударила лобовой частью своей боевой рубки советскую ПЛ в районе ее 3-го отсека (центральный пост). Принимая огромные массы воды, ПЛ «К-129» не смогла справиться с быстрой потерей плавучести и затонула на глубине свыше 5200 м в точке с координатами Ш=40±06’ сев. 179±57’ зап. (от Камчатки – 1230 миль, или около 2300 км). Впоследствии эта точка фигурировала в официальных документах как точка «К».

Позднее, когда тайное стало явным, представители США на различных брифингах и встречах упорно отрицали факт столкновения и тарана ПЛ «К-129» американской ПЛА. Бесспорным является тот факт, что американцы знали место советской ПЛ с точностью до 1–3 миль. Такую точность могла обеспечить только их ПЛА – виновник столкновения и гибели ПЛ «К-129», так как никаких других судов в этом районе не было. В последующем стало также известно, что в период 1968–1973 годов американцы обследовали глубоководными батискафами состояние корпуса и положение затонувшей ПЛ «К-129» (лежала на ровном киле). На основании обследования был сделан вывод о возможности подъема ПЛ. Этот вывод и был положен в основу замысла операции, получившей кодовое название «Дженифер».

Ее главной целью было проникнуть в «святая святых» нашего ВМФ – в его шифрованную радиосвязь (в разведке это называлось «расколоть» шифры), особенно в радионаправлении «берег – подводные лодки». Гибель советской ПЛ и точное знание места ее затопления американцы сочли благоприятным случаем попытаться вскрыть всю систему развертывания и управления нашего ВМФ, а именно: подняв ПЛ, извлечь из нее шифрдокументы, боевые пакеты, аппаратуру засекреченной радиосвязи (ЗАС) и пр. С помощью шифров они намеревались прочитать весь радиообмен ВМФ СССР за несколько лет (от последней даты смены шифрдокументов). Но маячила еще более соблазнительная перспектива – возможность найти ключевые основы разработки наших новых шифров, которые считаются в мире «абсолютно стойкими». Как говорится, игра стоила свеч: о возможности проведения, а тем более успеха подобного рода «тайной операции» всегда мечтали все разведки мира без исключения. Кроме того, американцы очень интересовались нашим ракетным и торпедным оружием с ядерными боеголовками.

Операция «Дженифер» проводилась в строжайшем секрете. В полном объеме в ее замысел были посвящены только президент США Ричард Никсон, директор ЦРУ Уильям Колби и миллиардер Говард Хьюз – главный спонсор всей операции, на подготовку и проведение которой ушло без малого 7 лет и было затрачено около 350 млн долл. Для подъема ПЛ было построено специальное судно «Гломар Эксплорер», водоизмещением 36 000 тонн с особыми системами обеспечения глубоководных работ и устройствами для подъема. На завершающем этапе операции планировалось поднять ПЛ в кратчайший срок и непременно при условии отсутствия в районе разведывательных и следящих сил советского флота.

Сегодня доподлинно известно, что специалисты США подняли не всю ПЛ. Кормовая ее часть по линии разлома корпуса от тарана в центральном посту (3-й отсек), включая 4-й и все кормовые отсеки, вывернулась из клешней лап захвата «Эксплорера» и опустилась на дно. Как это, возможно, происходило – показано в известном телефильме Евгения Киселева. Однако американцы сочли главную задачу операции выполненной, поскольку интересующие их шифрдокументы, боевые пакеты, аппаратура ЗАС-связи и пр. должны были находиться, как на всех подводных лодках, во втором командирском отсеке. «Гломар Эксплорер» с док-камерой под днищем, где находилась поднятая носовая часть нашей ПЛ, убыл в район Гавайских островов (о. Мауи).

Как писали американские газеты, из носовой части ПЛ якобы были извлечены тела около 60 погибших подводников, за шесть с лишним лет почти не тронутых тленом – на такой глубине кислорода нет. Куда делись погибшие подводники, извлеченные из корпуса ПЛ – если они действительно были извлечены, – неизвестно. Но шестеро погибших были перезахоронены американцами в море по принятому в ВМФ СССР ритуалу: тела накрывали Военно-морским флагом и играл гимн Советского Союза. Похороны были засняты на цветную кинопленку, которую затем запрятали в сейфы ЦРУ.

Впоследствии, когда тайное стало явным и между МИД СССР и Госдепом США началось «фехтование» на дипломатических «шпагах», эти предусмотрительные действия США сыграли свою роль. МИД СССР направил первую ноту США: «Ваши службы в нарушение международного морского права тайно подняли часть нашего корабля». Ответная нота Госдепа США: «Вы не объявили о гибели вашей ПЛ, следовательно, по нормам международного права – это ничейное, бросовое имущество». Тут же МИД СССР направляет вторую ноту: «Вы надругались над нашими погибшими подводниками, нарушили их братскую могилу». Госдеп США в ответ: «Ничего подобного – ваши моряки захоронены по всем правилам, принятым в ВМФ СССР, соблаговолите получить копию киносъемки». В результате нашим дипломатам и крыть было нечем.

Из поднятой носовой части ПЛ американцы извлекли оборудование и две торпеды с ЯБЧ (ядерной боевой частью). Но главной цели операции они не достигли: шифры так и не были найдены. Причина оказалась банальной и неожиданной одновременно. Дело в том, что командир ПЛ капитан 1-го ранга В. Кобзарь был высокого роста и постоянно мучился в своей тесной и маленькой каюте, к которой прилегала шифр-рубка. Во время ремонта ПЛ в Дальзаводе (1967–1968 гг.) он упросил главного строителя, и тот в отступление от проекта перенес шифр-рубку в четвертый (ракетный) отсек. Несмотря на разразившийся скандал, ЦРУ США собиралось все же поднимать и кормовую часть ПЛ. В то же время Главнокомандующий ВМФ Сергей Горшков приказал установить «боевое дежурство» в районе точки «К» вплоть до бомбежки района при появлении «посторонних». Дежурство сняли только после того, как по решению Конгресса США было запрещено ЦРУ производить подобные операции.

Подозрительное «топтание» в районе точки «К» судов «Гломар Челенджер» и «Гломар Эксплорер» своевременно привлекло внимание разведки ТОФ, и она вовремя начала бить тревогу по поводу подозрительной деятельности спецслужб США в районе гибели ПЛ «К-129», а также организовала по мере возможностей слежение за деятельностью этих специализированных судов в океане. Кроме того, были установлены конкретные координаты гибели ПЛ «К-129» и подлинная цель операции «Дженифер».

В район работы «Эксплорера» командованием ТОФ направлялись разведывательные корабли, попутные суда и даже океанский буксир с группой наблюдения. Но все их донесения гласили о том, что «Эксплорер» продолжает «винтить трубы», как видно, ведет поиски нефти.

Надо сказать, что Главный штаб в лице разведки ВМФ скептически отнесся к «потугам» тихоокеанцев. Начальник разведки ТОФ Владимир Домысловский, уловив «настрой» начальства и поняв, сколько хлопот и неприятностей принесет ему эта «затея», участвовать далее в ней отказался. Командующий ТОФ Николай Смирнов, в свою очередь, тоже заметил скепсис со стороны Москвы и не пожелал без разрешения главнокомандующего ВМФ «связывать» себе руки. Когда в специальном докладе А. Штыров, заместитель начальника разведки ТОФ, доложил о том, что американцы готовятся поднять советскую подлодку (в то время он оставался за начальника разведки ТОФ), и преложил принять меры, он категорически отказался выделить боевые корабли для отправки в район точки «К». Однако когда в середине января 1974 года «Эксплорер» снова был запеленгован в районе точки «К», пришло понимание того, что надо что-то делать.

Все это время Главный штаб ВМФ продолжал относиться скептически к «блажи» тихоокеанцев и не вмешивался в нее. Командование флота также решило предоставить разведке флота сомнительную возможность решения проблемы своими силами. В течение марта – июня удалось «выбить» у командования ТОФ три парных вылета разведывательных самолетов Ту-95РЦ. Правда, они смогли достигнуть района точки «К» по дальности полета только «на укол»: в условиях сплошной облачности самолеты лишь подтвердили присутствие в районе только крупной радиолокационной «засветки» и… вернулись на базу.

Отметим, что все эти наши «потуги» могли только фиксировать нахождение объекта в районе, но никак не противодействовать американцам. И здесь А. Штыров, будучи ВРИО начальника разведки ТОФ, пошел ва-банк и направил за своей подписью в Москву шифровку на имя начальника разведки ВМФ, которая по своим дальнейшим последствиям стала своего рода «громоподобной». В ней говорилось, что «анализ деятельности спецсудна США «Гломар Эксплорер» в районе точки «К» дает основание полагать, что некоторые ведомства США завершают подготовку и в ближайшие сроки могут предпринять подъем со дна Тихого океана советской ПЛ «К-129»… В северной части океана кораблей флота нет, развернуть их из баз ТОФ не представляется возможным. В настоящий период КРТР ТОФ «Приморье» выполняет задачи в районе атолла Кваджелейн (КРТР «Приморье» действовал по планам ГРУ Генштаба). Учитывая, что в программе пусков МБР с мыса Канаверал руководство США делает значительный перерыв, прошу вашего разрешения переразвернуть корабль в район точки «К» с задачей слежения за действиями сил США в целях принятия дальнейших решений. К началу возобновления пусков МБР КРТР «Приморье» будет возвращен в район атолла Кваджелейн».

В ответ пришла шифровка: «ВРИО начальника разведки ТОФ. Обращаю ваше внимание на более тщательное выполнение поставленных задач. Начальник разведки ВМФ И. Хурс». На языке штабов это означало: «Не лезьте со своими глупостями, выполняйте задачи, которые вам поставлены директивой на текущий год». В результате «Эксплорер» приблизительно около месяца оставался без слежения. И вдруг – сенсационный взрыв в иностранной прессе: «Соединенными Штатами поднята со дна Тихого океана советская подводная лодка». Советская печать хранила гробовое молчание.

После разразившегося вокруг операции «Дженифер» международного скандала главнокомандующий ВМФ Сергей Горшков был вызван в ЦК КПСС, где имел очень неприятный разговор. Возвратившись в Главный штаб ВМФ, он, разъяренный, вызвал на связь командующего ТОФ (командующим уже был вице-адмирал Владимир Маслов). Обычно сдержанный, на этот раз Горшков не стеснялся в выражениях: «Ну что, товарищ Маслов? Прос…ли подводную лодку?» – «Никак нет, – отвечал Маслов. – Я только что принял флот и ко всему этому никакого отношения не имею». – «Это что же? По-вашему, я прос…л лодку?» – и далее в таком духе продолжал Горшков.

Сразу после этого разноса последовало приказание начальника разведки ВМФ: «Немедленно представить всю фактуру событий: кому и какие давались приказания, кто и о чем доносил? Все отразить в журнале боевых действий с приложением карты обстановки. Все передать по фототелеграфу в Москву».

Началось судорожное вычерчивание «карты обстановки» – все в черной туши. А из Главного штаба ВМФ звонки: «Что вы тянете резину? Главком не будет ждать!» В это время к А. Штырову подошел начальник спецсвязи разведки ТОФ подполковник Федор Уклеин: «Помните ваш доклад начальнику разведки ВМФ и его унизительный ответ?» И тут издерганный, взмыленный и рассвирепевший от накаленной обстановки Штыров сделал непростительный для опытного штабника шаг: «Давай сюда обе шифровки!» И обе они легли на карту; вошедшие в раж чертежники к тому же обвели их черной тушью. Карту, еще недостаточно просохшую, разрезали на полосы, которые стал поглощать фототелеграф. А на той стороне подгоняемые начальством разведчики ворвались в кабинет Горшкова с этими полосами, не читая разложили их на столе перед главкомом и благоразумно отступили: «Вот, товарищ главнокомандующий. Это все тихоокеанцы виноваты… Мы здесь ни при чем». Как потом рассказывали очевидцы, Горшков надел очки и… на последующие три дня между разведкой ВМФ и разведкой ТОФ, а также по линии командных пунктов прекратились все виды связи, как после ядерной войны.

Спустя трое суток А. Штыров оказался по каким-то делам в кабинете начальника штаба флота вице-адмирала Владимира Сидорова, который, поздоровавшись с иронией, все же дружелюбно произнес: «Ну что, герой… Доказал свою правоту?» – «Доказал, товарищ адмирал». – «Москва тебе это не простит». – «А я это уже понял…»

Вскоре после этой скандальной операции «Дженифер» главные действующие в ней лица сошли с мировой арены: Ричард Никсон был по «уотергейтским делам» снят с поста президента, директор ЦРУ Уильям Колби ушел с этого поста, Говард Хьюз сошел с ума и отправился в «лучший мир». Ну а А. Штыров вскоре был выдавлен из системы разведки ВМФ и перешел в Оперативное управление штаба флота, где занялся вопросами боеготовности и боевой службы сил ТОФ.

Такова правда о трагедии в океане и связанных с ней потугах американцев по подъему нашей ПЛ «К-129». Надо отдать должное спецслужбам США – задачу по подъему они хоть и не в полном объеме, технически и организационно решили блестяще. Разведка ТОФ своевременно разгадала их замыслы, установила конкретные координаты гибели ПЛ «К-129» и вскрыла цель операции «Дженифер».

Трагический полет «Союза11»

Полет корабля «Союз-11», с космонавтами Г.Т. Добровольским, В.Н. Волковым и В.И. Пацаевым на борту, проходил с 6 по 30 июня 1971 года. Главная задача была выполнена – автоматическое сближение со станцией «Салют-1», стыковка и переход экипажа в орбитальную станцию прошли успешно.

Однако без происшествий не обошлось. На орбитальной станции случился пожар – загорелись силовые кабели, повалил едкий дым. Космонавты едва успели перебежать в спускаемый аппарат и уже готовились к срочной эвакуации. Но огонь выжег находившийся поблизости кислород и затух. Когда дым рассеялся, экипаж облегченно вздохнул, никто и подумать не мог, что ждет космонавтов в момент приземления. Хотя нет, жена Георгия Добровольского, на квартире которой собрались утомленные длительным ожиданием жены космонавтов, предчувствовала беду. Когда было объявлено, что задание выполнено и корабль возвращается на землю, женщины, уверенные в благополучном исходе полета, по традиции расставили на столе цветы, стали открывать шампанское, но жена Добровольского вышла из угловой комнаты и сказала: «Нет, девочки, торжества не будет… Будет траур».

29 июня в 21.28 по московскому времени «Союз-11» отстыковался от «Салюта». 30 июня в 1.35 после ориентации «Союза» была включена тормозная двигательная установка. Отработав расчетное время и потеряв скорость, корабль начал сходить с орбиты. Полет спускаемого аппарата завершился плавным приземлением на ровную степную местность центрального Казахстана западнее горы Мунлы. Одновременно с кораблем совершил посадку вертолет поисково-спасательной службы.

Спускаемый аппарат находился в обычном послепосадочном состоянии. Все свидетельствовало о нормальной работе средств приземления. Но когда встречающие открыли люк, их взору предстала ужасная картина: космонавты находились на своих рабочих местах без признаков жизни. Врачи из группы спасателей были в полной растерянности, они даже предположить не могли, что космонавты мертвы. Тела их были теплые, казалось, что трое просто потеряли сознание. Пробовали даже делать искусственное дыхание, но все оказалось напрасным.

Анализ записей автономного регистратора системы бортовых измерений показал, что с момента отделения бытового отсека – на высоте более 150 километров – давление в спускаемом аппарате стало падать и через 30–40 секунд опустилось практически до нуля. Воздух истекал так, будто было открыто отверстие клапана дыхательной вентиляции. На основании этого комиссия пришла к однозначному выводу: при отделении бытового отсека несанкционированно сработал клапан дыхательной вентиляции, предусмотренный на случай, если корабль совершит посадку на воду или приземлится на землю люком вниз. По неизвестной причине клапан открылся на большой высоте, практически в вакууме. Естественно, воздух ушел из корабля в считанные секунды.

Кто-то из специалистов утверждал, что надо было закрыть «дырку» рукой и все бы обошлось. Но сделать это не так просто, как кажется. Все трое находились в креслах, пристегнутые ремнями, – так положено по инструкции во время посадки – и дотянуться до клапана не могли. Да и не успели, поскольку не сразу оценили ситуацию. Все решили секунды.

После долгих испытаний и моделирования различных ситуаций комиссия выдвинула версию самопроизвольного открытия, ставшую единственной. На этом расследование закончилось.

Впоследствии на техническом комплексе был забракован прибор, применявшийся для проверки цепей пиротехники. Он пропускал повышенный ток обтекания в испытываемые цепи. Могло ли это обстоятельство быть связанным со случившимся и объяснить его реальные причины – речь шла о версии подрыва клапана при наземных испытаниях, – установить не удалось. Официального объявления о причинах аварии так и не последовало.

«Глобус1», «Чаган», «Бутан»…

19 сентября 1971 года обитатели нескольких деревень Ивановской области неожиданно почувствовали, как земля уходит у них из-под ног. Задребезжали стекла в домах, замычали коровы в хлеву.

Однако толком испугаться никто не успел. Колебания почвы продолжались всего несколько секунд и закончились так же неожиданно, как и начались…

Через несколько дней из слухов, которые передавались из уст в уста, местные жители узнали причину этого необычного «природного явления».

Поговаривали, что где-то под Кинешмой военные взорвали какую-то страшную бомбу и якобы что-то у них не получилось. Район взрыва быстро оцепили солдаты, и входить туда не разрешалось никому.

Оцепление вскоре было снято, но запрет на посещение ягодных мест сохранялся еще долго…

Что на самом деле случилось в тот сентябрьский день, жители Ивановской области, а вместе с ними и остальное население России узнали лишь спустя двадцать лет, когда был снят гриф «Секретно» с многих событий советской эпохи…

Как это часто бывает, тогдашние сообщения «сарафанного радио» во многом соответствовали действительности.