По ком воют сирены

— Ну, ты как не меняй свою внешность, я‑то тебя все равно узнаю, — усмехнулся Смирнов.

— Это ты, а ты ― исключение. А больше никто. С того момента, как я сегодня зашел в управу по временному пропуску, ни один человек со мной не поздоровался. Хотя…

— Что, и кореш твой Серегин тоже тебя не признал?

— По внешнему виду нет. Пришлось самому обозначаться.

— Ну, ты…

— Именно я. — Тихон улыбнулся и сел в одно из двух кресел, стоящих в углу кабинета рядом с журнальным столиком.

Полковник Смирнов нейтрально крякнул, встал из‑за своего рабочего стола и присел в кресло напротив Тихона.

— Вообще‑то, Олег, согласно последним нормам этики, такое расположение говорит о максимальной лояльности и безграничном доверии хозяина кабинета к посетителю. И демонстрировать его должен я. То есть…

— Понимаю. Я должен был дождаться приглашения, — Тихон легко вскочил и с нарочито подобострастным видом занял прежнее место. — Давай начнем с начала. Хмурь брови, Петрович…

— Прекрати паясничать. Когда ты уже…

— Никогда, — Олег снова плюхнулся в кресло.

— Вот я этого и опасаюсь.

— И абсолютно напрасно. Опасаться неизбежного, по меньшей мере, неразумно.

— Олег, остановись. По поводу последнего задания… Ты молодец. Четко все исполнил. Как по нотам…

— Судя по наличию и кнута, и пряника, дело серьезное и срочное. Не томи, Петрович, рассказывай, что там за тема нарисовалась.

Полковник со вздохом встал, прошел к столу, взял тоненькую папку и вручил ее Тихону:

— Ознакомься, торопыга. Лишаешь удовольствия почувствовать себя начальником. Нет, чтоб как все нормальные сотрудники, внимательно выслушать, покивать с пониманием, принять адекватно и критику, и похвалу…

— Петрович, ты же знаешь, я в предварительных ласках не нуждаюсь, со мной можно просто и сразу, — отозвался Тихон, не поднимая головы от нескольких листков, исписанных разными почерками.

Полковник замолчал и, чтоб не мешать подчиненному изучать документы, отошел к окну, закурил.

— Здесь, судя по всему, планируется чистый экономический развод. Правда, на большие бабки. Но это сути не меняет. Кидок на лавэ, он и есть кидок на лавэ. Наш‑то отдел здесь, каким боком цепляется? Не пойму что‑то, — через несколько минут подал голос оперативник.

— Не все так просто, — Смирнов перестал созерцать ландшафт за окном и сел в кресло. — В столицу съезжаются интересные, даже, в какой‑то степени, уникальные люди. И, как я уже сказал, это именно наши клиенты. Ознакомишься более детально, войдешь в тему, сам все поймешь. Есть еще и другой аспект…

— Ага, — протянул Тихон, — я догадался, типа политический.

— Ну, назовем его условно так. И хохмочки свои оставь. Генерал санкционировал операцию еще вчера. Ты должен понимать…

— Все понял. Не надо лишних слов, хотя бы в этом кабинете. После длительного, очень длительного, а именно — двухдневного отдыха опять начинаю работать под прикрытием. Кто я буду теперь?

— Вот его дело. Ознакамливайся со спецификой. — Смирнов взял со стола увесистую папку. — Краснеть не придется, субъект примечательный. Давно за ним охотились. Брать будем на днях, перед самым твоим внедрением. Успеешь день другой в камере с ним пообщаться.

— Да–а-а–а-а. Личность колоритная. — Тихон пролистнул несколько заглавных станиц. — Я так могу и забыть, кто я есть на самом деле.

— Я думал, ты уже давно забыл.

— Да нет, пока местами помню. Не все, конечно, — озорно улыбнулся во все тридцать два зуба Тихон.

— Я наслышан. Привычек ты своих не меняешь. Не успел подругу в постели толком согреть — за парашют и в воздух.

— Твоя осведомленность, Петрович, меня не удивляет и не шокирует уже лет пятнадцать. Так что на какой‑то особый эффект не рассчитывай. Однако я серьезно сомневаюсь, что это тебе Нинка сказала. Она на меня никогда, слава Богу, не жалуется. А уж в этом вопросе — тем более. Повода не даю.

— Что она только нашла в тебе? — скривился полковник. — Такая красивая, молодая, интеллигентная…

— Умная, — поддакнул Тихон, продолжая улыбаться. — Университетское образование. Филолог.

— Вот, вот. Ты жениться на ней думаешь? Сколько лет девчонке голову морочишь?

— Восемь, — неуверенно пожал плечами майор. — Или семь. Надо посчитать. А что? Нас все устраивает. Разлука любовь цементирует.

— Это тебя устраивает. А она делает вид. Подстраивается, потому, что любит тебя, балбеса, безмерно. А что чего цементирует, я бы тебе сказал…

— Скажи.

— Ну ладно, — махнул рукой полковник. — Это бесполезно. Я вообще‑то про две бутылки «Хеннесси», которые за Захара тебе обломятся, хотел сказать. А про твою личную жизнь, ляпнул так, ни к селу ни к городу, — он саркастически усмехнулся и прищурился.

— А это для меня новость. Расколол я его минут двадцать назад. Совсем коллеги расслабились. Сами расколоть не смогли, — скривился Олег. — И еще никакого коньяка не видел.

— Увидишь. Серегин забегал, про твои психологические изыски рассказывал. Так я ему сказал, чтоб меньше «Хеннесси» тебе не покупали. Заслужил.

— А объем?

— Что объем?

— Ну, пол–литра, семьсот пятьдесят, литр?

— А это я не учел, извини, — соболезнующе развел руки Смирнов.

— Ха, так они купят двухсотграммовые. Стопудово.

— Да ну, брось. Они так с Карповым восхищались твоим методом. Оба. Взахлеб. Обещали все исполнить в лучшем виде…

— Обещать, Петрович, не значит жениться. Хорошо если двести, а то «Хеннесси» есть и в стограммовой таре…

— Так, ладно. Иди ознакамливайся с материалом.

— Все понял. Пошел вживаться в образ.

— Идет год за три. Не забывай. Все ж не просто так мантулишь.

— Утешение слабое. Особенно если учесть, что я уже на пенсии. Если так пойдет и дальше, то через небольшое количество лет у меня будет честно заслуженный двойной пенсионный стаж. Интересно, а деньги тоже удвоятся? Суммы выплат там будь здоров. Лишний блок сигарет в месяц, как‑никак. Это вам не хухры–мухры.

— У юриста проконсультируйся. Потом, когда время будет, — полковник протянул руку, давая понять, что аудиенция окончена.

— Всенепременно, Петрович. Как только, так сразу, — Тихон стиснул грабарку шефа и молниеносно отдернул руку, тем самым, избежав медвежьего захвата:

— Нет уж, такое нам не подходит. Эта конечность мне нужна, причем, не только как память о босоногом детстве. Я в ней еще иногда держу пистолет. А он периодически спасает жизнь, и не только мою.

— Иди, Олег, — Смирнов с досадой махнул рукой, указывая на двери, — как только ты меня всегда выкупаешь? Не пойму.

— По глазам, Петрович. По глазам. До свидания.

— Счастливо. Успехов тебе.

Тихон, уже взявшись за ручку двери, по традиции обернулся и посмотрел в суровое лицо полковника. Было такое ощущение, что эта маска воина не способна никогда изменяться под влиянием каких‑либо эмоций. Посерьезневшее лицо Олега тоже было бесстрастно. Невозможно было даже предположить, что какие‑то мгновения назад эти два человека шутили, смеялись и подначивали друг друга.

Несколько секунд они пристально смотрели в глаза друг другу, затем обменялись едва заметными кивками, и Тихон выскользнул за дверь.

Сека

Мужчина лежал на кровати, на ворохе скомканных простыней. Он был абсолютно голый. Верблюжье одеяло неширокой полосой прикрывало небольшую часть бедер. Его грузное немолодое тело причудливо украшали шрамы и татуировки. Полосы от ножевых порезов, рваные края затянувшихся пулевых отверстий, красные строчки порванных каппеляров на месте бывших гематом причудливо гармонировали с размытыми рисунками, выполненными синей тушью.

Среди этих рисунков легко угадывались: голова рычащего тигра; нож в руке, запястье которой сжимает стальное кольцо кандалов с фрагментом цепи; обоюдоострый кинжал, обвитый змеей; трефовая масть в контуре игральной карты.

Удивление у праздного обывателя обычно вызывала только одна татуировка — римский легионер в полном боевом облачении: в короткой тунике, подпоясанной широким ремнем, сандалиях на бечевках до колен, шлеме с высоким гребнем, с мечом и щитом в мускулистых руках. Остальные рисунки вызывали широкую гамму чувств: от плохо скрываемой брезгливости до откровенного страха. И только знающему человеку многое могли рассказать эти размытые символы.

Например, гордый стан римского легионера понимать следовало так: тело, на которое нанесен этот символ, принадлежит лицу, склонному к хулиганству, жестокости и садизму. Значит, шутить с этим человеком не стоит. Но понимали истинный смысл немногие.

Чего было больше — повреждений кожи насильственным путем или добровольным, сразу сказать было сложно. Уж больно причудливо переплеталось все это на теле лежащего мужчины. Причем, характерные белые пятна, оставшиеся после вывода татуировок, занимали тоже не последнее место.

Если шрамы были разной степени свежести, и последним багровеющим рубцам можно было дать от силы полгода, то все татуировки были выполнены довольно давно — пару десятилетий назад — никак не меньше. И первые, и вторые очень явственно характеризовали эту личность в целом.

Человека, лежащего на кровати, обычно все знакомое окружение называло Секой. То, что изначально его именовали Игорем, он помнил, а вот свою настоящую фамилию, как и возраст, вспомнить получалось не всегда, а если и удавалось, то с большим трудом.

Вырос Сека в рабочем послевоенном поселке среди шахтных стволов и терриконов. Босоногое детство не радовало приятными воспоминаниями. Дважды судимого отца, горняка–забойщика, прирезали в пьяной драке, когда Игорю было около пяти лет. Его образ был смутно–размытым, а вот запах его он помнил до сих пор. Кисловато–приторная, самогонно–табачная, резкая вонь становилась чуть ли не осязаемой при любом воспоминании о папаше.

Быстро спившаяся мамаша пошла по мозолистым шахтерским рукам практически сразу же после смерти мужа. Пошла, пошла, и не вернулась. Сгинула неизвестно где. Ребенок остался совсем один. Родственники не давали о себе знать Может, их и не было вовсе. Но, как известно, природа пустоты не терпит. Воспитанием занялась улица. Результат был закономерен. С малолетки Игорек вышел Секой, вполне сформировавшимся босяком при понятиях, с папиросой в зубах и финкой за голенищем сапога. С тех пор прошло почти четыре десятка лет, но понимание жизни и ее законы оставались для него неизменными.

Мелькали годы, как в калейдоскопе. Он давно сбился со счета, сколько времени прошло за забором, сколько на воле. А напомнить уже было некому. Подельники как юных, так и зрелых лет давно уже вручили монеты старику Харону и затерялись за вратами Аида.

Грабежи, разбои, водка, перестрелки, колючая проволока, изоляторы, рестораны, золото, море, пальмы, деньги, наркота, следаки, шлюхи, суки, вохры, кровь подельников, мусоров, жертв и… своя. Все смешалось.

Многое стерлось из памяти. И это не удивительно. При такой динамичной жизни запомнить все просто невозможно. Сейчас уже вполне реально было считать себя заслуженным пенсионером определенного движения. И, как следствие, смело требовать талоны на усиленное питание, льготный проезд в общественном транспорте, поздравительные открытки и подарки к памятным датам. Только от кого? От какой государственной инстанции? В какое учреждение петицию подавать? В исполком по фактическому месту жительства? Или по прописке? Так нет же ни постоянного места жительства, ни, тем более, прописки.

Сека усмехнулся ходу своих мыслей. Но как‑то вяло, нехотя. Эти размышления занимали небольшую часть мозга, остальная была занята совсем другим. Был другой объект, которому он уделял большее внимание.

В одной руке он держал пульт от телевизора, которым непрерывно переключал каналы, в другой дымилась сигарета. Но и за телевизором наблюдал вполглаза. Все его внимание занимало обнаженное женское тело в двух шагах от кровати. Оно было великолепным. Молодое, гибкое и прекрасное…

Девушка не смотрела в его сторону. Она была полностью занята собой. В данный момент ее ничто не интересовало в окружающем мире. Наблюдая за ее телодвижениями, Сека усмехнулся, вспомнив, как несколько дней назад состоялось знакомство с этой красавицей…

Он сидел в летнем кафе и приканчивал вторую пол–литровку водки. Занятие это стало уже привычным. Практически ежедневно, едва начинало темнеть, он отправлялся в одно из пяти летних кафе, располагающихся неподалеку.

Периодически, в зависимости от состояния души, знакомился с посетителями этих непретенциозных заведений. Собутыльники и собутыльницы попадались самые разнообразные. Подстать городу. Мелкие каталы, инженеры, студенты, слесари, официантки, непризнанные гении в широком ассортименте — от поэтов и философов до доморощенных политологов с четким видением своего плана вывода страны из кризиса.

Иногда встречались уникальные экземпляры. Запомнился разговор с одной молодой парой. Ребятам было года по двадцать три, они учились в институте, а подрабатывали в неком престижном заведении. Он охранником, она официанткой. В разговоре Сека ввернул легендарную фразу Остапа Бендера: «Может, вам и ключ от квартиры, где деньги лежат?» Заметив в глазах визави непонимание, поинтересовался:

— Вы что, Ильфа и Петрова не знаете?

Слава Богу, в советских тюрьмах проблем с библиотеками не было, а времени читать у Секи там более чем хватало.

Он ожидал услышать в ответ что‑то типа: «Ах, ну да! Это же «Двенадцать стульев»! Не тут‑то было. Подрастающее поколение заявило на полном серьезе:

— Понимаете, Игорь, наш кабак другим людям платит. Эти фамилии нам ничего не говорят.

— Больше вопросов не имею, — только и смог пробормотать изумленный Сека.

За последние месяцы общение под рюмку водки за пластмассовыми столиками под теплым южным небом было его единственным развлечением. Днем он отсыпался, смотрел телевизор, а с вечера до утра предавался полностью своему любимому пороку.

Вынужденное бездействие тяготило его, но он помнил старую зэковскую истину: береженого Бог бережет, а нетерпеливого конвой стережет. Поэтому хлестал водку, пользовался услугами недорогих женщин, коих вокруг было великое множество, и терпеливо ждал известий.

Город ему нравился — тупой, тихий, забыченый. После жестокого и циничного и колючего промышленного центра, где они с подельниками натворили много лихих дел, это причерноморское болото расслабляло и засасывало. Даром что областной центр. За те несколько месяцев, которые Сека провел здесь, он ни разу не почувствовал себя некомфортно.

Правда, в самом начале, когда только приехал и снял квартиру, опасения у него были. Но они скоро развеялись. Да, с выбором укромного места он не ошибся. А выбрал его по одной простой причине — с этим областным центром его ничто не связывало. Абсолютно.

Как работают менты по розыску особо опасных преступников, он знал прекрасно. Впервые Секу подали во всесоюзный розыск еще тогда, когда он не достиг совершеннолетия. Сколько раз с тех пор менты рассылали фотостаты с его физиономией во все концы страны, вспомнить было просто нереально. Так что к своим годам опыта в этом вопросе он поднабрался и делил эти мероприятия на две категории: розыск пассивный и розыск активный.

В первом случае идет оповещение всех сотрудников милиции с рассылкой фотографий в каждый, даже самый захудалый, райотдел (а по головотяпству в половину оговоренных инструкцией инстанций оповещения могут и не разослать). С этого момента о разыскиваемом просто забывают, пока он сам где‑нибудь по глупости не встрянет.

Скажем, в пьяной кабацкой драке менту челюсть сломает. И тогда у него проверят документы (если поймают и дотащат до отделения, конечно), сверят с ориентировкой и захлопают в ладоши. Незамедлительно доложат по инстанции: «в результате проведенных оперативно–розыскных мероприятий задержан особо опасный преступник имярек, находящийся в розыске».

Тому, у кого челюсть оказалась слабой, грамоту выпишут, а непосредственному начальнику пострадавшего дадут премию в сумме, эквивалентной блоку сигарет и трем бутылкам водки. Так или иначе, но палку они срубят. А если повезет, так и в должности или в звании повысят. Опять‑таки —медальку могут к груди прикрутить. Зависит это от калибра преступника.

Во втором случае к выше описанным мероприятиям добавляется план–метод «Паутинка». В местах наиболее вероятного появления преступника выставляются наблюдатели, в местах просто вероятного появления (скажем, где живут дальние родственники) предупреждаются участковые, активисты, штатные сексоты и т. д. При таком раскладе шансов встрять, конечно же, гораздо больше. И совсем не обязательно для этого вести себя нагло и вызывающе. Можно просто лопухнуться и заявиться не в то место и не в то время.

Так вот, в этой тихой пристани, не было у Секи ни знакомых, ни родственников, ни, насколько он помнил, подельников, да и сам город за свои пятьдесят без малого лет он видел пару раз, и то проездом. Именно поэтому пересидеть первое время он решил здесь. Пересидеть по–тихому. Это была суровая необходимость. Потому что в связи с его последними подвигами искать Секу должны были не просто активно, а очень активно.

То, что ориентировки на него, безусловно, в этот город пришли, его не смущало. Никто ничего «за так» в этой жизни не делает — принцип старый и верный. Ни один мент специально его персоной заниматься не будет. Это верняк. Главное, самому не встрять по–глупому.

Поэтому свои ночные бдения Сека старался проводить тихо и спокойно. Общался, в основном, с молодежью. Сколько было лет его собеседникам–собутыльникам? Где‑то между восемнадцатью и двадцатью восемью. Более точно определить возраст в нынешнее «продвинутое» время он даже не пытался. Раньше было проще. Человек открывал рот, произносил пару фраз, и сразу было понятно, сколько ему лет и что он видел в жизни. Это касалось, естественно, мужчин. С женским полом всегда было хуже…

После нескольких предложений произнесенных лицом человеческого рода женского пола (именно так определяет этих существ словарь Даля) в большинстве случаев продолжать общение с этим лицом охота пропадала.

Вздохи, охи, хриплые крики, междометия, мольбы о пощаде, экспансивные телодвижения и прочие сопутствующие действия — пожалуйста, вперед. Но выслушивать их досужие разглагольствования, поддерживать светскую беседу или терпеть эмансипированные выпады — увольте. Суть женщины — лежать на спине, ну или… стоять на коленях. С этой твердой жизненной позиции Секу ничто не могло сбить уже давно. И вдруг появилось это странное существо…

Она бежала по улице, хлопая яркими трехцветными шлепанцами. Длинные каштановые волосы развевались, встречный ветер причудливо путал завитые прядки. Короткая маечка туго обтягивала молодую спелую грудь. Шортики песочного цвета, шнурочек–поясок с двумя кокетливыми кисточками на узкой и гибкой талии. Во всем этом не было бы ничего удивительного, если бы не фактор времени. На дворе была ночь. Сека взглянул на циферблат — два часа десять минут.

— Эй, красавица, куда так спешишь? — без всякой надежды окликнул из темноты пробегающую девчонку.

Та остановилась и, улыбаясь, повернулась к нему лицом. В свете фонаря, висящего над подъездом, она выглядела крайне эффектно.

Боясь спугнуть удачу, подошел ближе, изо всех сил стараясь не дышать в ее сторону, зная по опыту, что на алкогольные пары, особенно в темное время, суток у женского пола страх на уровне подсознания. Взглянул в прекрасное юное лицо. В глазах девушки читались вежливое ожидание, готовность помочь и… ничего больше: ни страха, ни удивления, ни замешательства.