Канун

Но даже и въ такомъ видѣ эта связь ей страшно не нравилась. Съ Мигурской она никогда не сойдется: онѣ люди совершенно разной чеканки. Но, сдѣлавшись женою Льва, она, конечно, займетъ въ домѣ преобладающее положеніе. И что же ей останется? Покориться или уйти…

Уйти, это значитъ оставить брата подъ исключительнымъ вліяніемъ этой женщины. На это она никогда не согласится, потому что считаетъ такое вліяніе вреднымъ.

Значитъ, пришлось бы покориться, т.-e. помириться съ второстепенной ролью въ домѣ.

И вдругъ въ головѣ ея совершенно явственно прозвучали слова, сказанныя Львомъ Александровичемъ за обѣдомъ:

— «А ты займись устройствомъ кухни… Кухонную посуду купи»…

Холодная дрожь пробѣжала у нея по спинѣ. Вѣдь Левъ никогда ничего не говоритъ зря. Всякое слово у него имѣетъ значеніе. Да что же это? Намекъ на то, что въ будущемъ ея роль будетъ сведена къ занятію кухоннымъ хозяйствомъ?

Но эта страшная мысль какъ-то сама собой стушевалась. Нельзя даже на минуту допуститъ мысли, чтобы Левъ поступилъ съ нею такъ грубо.

И вообще, разсудивши хорошенько, она нашла, что поторопилась съ своими страхами. Просто — тамъ, въ родномъ городѣ, было одно, а здѣсь другое. Тамъ они жили въ собственномъ домѣ, и Лизавета Александровна застала квартиру уже вполнѣ отдѣланной и жилой. Здѣсь же надо устраиваться.

И вотъ Левъ вообразилъ, что она этого не съумѣетъ сдѣлать, что это для нея слишкомъ сложно. А, можетъ быть, просто ѣхалъ мимо магазина, увидѣлъ выставку и соблазнился.

Словомъ, она очень скоро успокоила себя. Но въ тотъ же день она поѣхала посмотрѣть казенную квартиру.

Она обошла всѣ комнаты. Это было въ воскресенье. Въ квартирѣ не было ни души. Но повсюду были признаки того, что здѣсь шла дѣятельная работа. Въ нѣкоторыхъ комнатахъ были со стѣнъ содраны обои, въ другихъ они были наклеены на половину. Всюду висѣли проволоки для электрическихъ проводовъ.

Чинили паркетные полы, въ кухнѣ же полы заново окрашивали. Въ обширной комнатѣ для ванны производились капитальныя работы. Здѣсь все дѣлалось заново.

Словомъ, оказалось, что Левъ Александровичъ позаботился рѣшительно обо всемъ и мысль о томъ, что онъ случайно заказалъ мебель, очевидно сама собой отпадала.

Въ этотъ день она не могла побывать въ мебельномъ магазинѣ, потому что онъ былъ запертъ, но на слѣдующій день она занялась этимъ прежде всего.

Ей показали модели и она нашла все страннымъ, несоотвѣтствующимъ ея вкусу, а, главное, ея плану.

Ей казалось, что квартира такого важнаго человѣка, какимъ представлялся ей теперь братъ, должна бытъ обставлена тяжелой солидной мебелью, въ какомъ-нибудь старинномъ стилѣ. А Левъ остановился на легкомъ модернѣ. Правда, фасонъ былъ очень нарядный и изящный, но онъ казался Лизаветѣ Александроввѣ въ высшей степени легкомысленнымъ и неподходящимъ для казенной квартиры.

Но изслѣдованія ея не остановились на этомъ. Она пожелала подробнѣе ознакомиться съ заказомъ. Ей дали списокъ.

И тугъ она шагъ за шагомъ дѣлала открытія. Обстановка была обозначена по комнатамъ. Тутъ были кабинетъ, гостинная, залъ, столовая, пріемная и… тутъ Лизавета Александровна стала въ тупикъ: три спальни.

Лизавета Александровна была до такой степени смущена и огорошена, что сдѣлала даже неловкость. Она спросила:

— Вамъ заказано три спальни? Это не ошибка?

И этимъ вопросомъ она показала, что какъ будто недостаточно посвящена въ дѣло.

— Да, три спальни, — отвѣтили ей:- одна мужская и двѣ дамскихъ.

Лизавета Александровна закусила губу и больше ни о чемъ не спрашивала; она только подробно изслѣдовала составъ обѣихъ дамскихъ спаленъ. Въ нихъ, въ особенности въ одной, были удивительно предусмотрѣны всѣ мелочи ежедневнаго обихода.

«Три спальни, три спальни», — это сведѣніе теперь заполонило ея голову и рѣшительно не давало ей покоя. Казалось бы, теперь уже все было ясно и не могло быть никакихъ сомнѣній.

«Три спальни. — Одна мужская и двѣ женскихъ»… Для кого же можетъ быть предназначена вторая женская спальня, какъ не для Мигурской?

Но, Боже мой, въ какомъ же качествѣ? Вѣдь о разводѣ еще не было и рѣчи.

А впрочемъ, если Левъ могъ заказать всю обстановку, не сказавъ ей объ этомъ ни слова, то она могла допустить, что помимо ея уже сдѣлана тысяча вещей.

Можетъ быть, они давно уже ведутъ разводъ, а, можетъ быть, тутъ все уже кончено? Ея воображеніе теперь шло смѣло и зашло очень далеко и она поставила въ душѣ своей даже такой вопросъ:- можетъ быть, они уже обвѣнчаны?

Это было совершенно невозможное предположеніе, — что человѣкъ съ такимъ положеніемъ, какъ Левъ Александровичъ, обвѣнчается тихонько, гдѣ-нибудь въ загородной церкви, и главное, главное — тайно отъ нея!

И когда, дня черезъ три послѣ этого, они опять обѣдали съ братомъ, то Левъ Александровичъ могъ бы замѣтить, если бы захотѣлъ быть внимательнымъ, что въ глазахъ ея была все время тревога. Однако, она ни однимъ словомъ не выказала передъ нимъ своихъ опасеній. По обыкновенію, она всѣ свои мысли спрятала отъ него.

Она сказала, что видѣла квартиру и модели мебели и что то и другое ей очень понравилось.

Съ героической покорностью она сообщила ему, что уже заѣзжала въ нѣсколько магазиновъ, гдѣ продается кухонная посуда, присматривалась, но ни на чемъ не остановилась.

И больше она ничего не прибавила.

И она, затаивъ въ себѣ недовольство и обиду, что считала своимъ долгомъ дѣлать всегда «ради брата», скромно занялась покупкой посуды. Оказалось, что не только кухонная, но и вообще вся посуда не была приготовлена. Такимъ образомъ ея полномочія расширились.

Они расширились еще больше, когда она однажды подумала о бѣльѣ. Оказалось, что Левъ Александровичъ совсѣмъ выпустилъ изъ виду эту статью: ни столоваго, ни постельнаго бѣлья онъ не заказалъ. Это доставило Лизаветѣ Александровнѣ особаго рода удовольствіе.

— Вотъ что значитъ устраивать хозяйство помимо меня.

Тогда она занялась и этимъ и, такъ какъ это было занятіе серьезное, то время ея было заполнено.

Кромѣ того она каждый день посѣщала казенную квартиру и поощряла работающихъ торопиться съ отдѣлкой и тамъ уже привыкли смотрѣть на нее, какъ на хозяйку. Узнали, что она сестра директора и курьеры при встрѣчѣ съ нею почтительно кланялись и называли ее «ваше превосходительство». Съ этой стороны она не имѣла основаній считать себя неудовлетворенной.

Она также заботилась о томъ, чтобы обстановка была поскорѣе исполнена. Для этого она часто заѣзжала въ магазинъ и поощряла.

И все это, въ самомъ дѣлѣ, было необходимо. Левъ Александровичъ, сдѣлавъ распоряженія и заказы, точно забылъ обо всемъ этомъ. У него было страшно много дѣла и ему было не до этого.

Однажды за обѣдомъ онъ вдругъ вспомнилъ и сказалъ:

— Однако, надо бы справиться насчетъ квартиры. Скоро-ли ее отдѣлаютъ?

— Она будетъ готова черезъ три дня, — сказала Лизавета Александровна.

— Тебѣ развѣ сообщили?

— Но я ѣзжу туда каждый день. Еслибъ я этого не дѣлала, такъ затянули бы работу на мѣсяцы.

— Неужели? А, вотъ я этого не зналъ… что ты тамъ бываешь… Что же, это очень хорошо! Да нужно и съ мебелью поторопить.

— Я дѣлаю это чуть не каждый день.

— Какъ? И это?

— Да что же тутъ удивительнаго, Левъ? Надо удивляться не этому, а тому, что ты хотѣлъ обойтись безъ меня. Вѣдь это же такъ естественно, чтобы я занималась всѣми подобными вещами. Ты заваленъ работой, тебѣ не до того.

И, наконецъ, были готовы и квартира и мебель. Лизавета Александровна получила объ этомъ заявленіе съ той и другой стороны и сообщила Льву Александровичу.

Тутъ Левъ Александровичъ увидѣлъ себя въ необходимости сказать ей о томъ обстоятельствѣ, которое въ сущности дѣла не было для нея новостью.

При устроеніи квартиры все это такъ или иначе должно будетъ обнаружиться. А онъ не хотѣлъ ставить себя въ неловкое положеніе передъ сестрой. И наканунѣ доставки мебели въ квартиру у нихъ былъ разговоръ.

Это было вечеромъ, часовъ въ десять. Левъ Александровичъ отпустилъ отъ себя довольно рано дѣлопроизводителя, который былъ у него съ дѣлами, приказалъ приготовить у себя въ комнатѣ чай и послалъ записку Лизаветѣ Александровнѣ.

«Не хочешь-ли попить со мною чаю? Я свободенъ».

Лизавета Александровна, разумѣется, тотчасъ же пришла и начала хозяйничать за чайнымъ столомъ. Это былъ такой рѣдкій случай, что братъ приглашалъ ее къ себѣ.

При томъ же она догадывалась, что чай — только предлогъ, а что онъ хочетъ что-то сказать ей.

И Левъ Александровичъ не особенно долго подходилъ къ предмету. Онъ присѣлъ къ столу, взялъ налитый стаканъ чаю и сказалъ:

— Итакъ, завтра начинаютъ устраивать въ квартирѣ меблировку…

— Да, они обѣщали, — сказала Лизавета Александровна, чувствуя въ этихъ его словахъ начало разговора.

— Да, ну, такъ вотъ. Я и хочу сказать тебѣ, Лиза… Есть одно обстоятельство.

Лизавета Аленсандровна замерла съ чайникомъ, наклоненнымъ надъ чашкой и возвела на брата вопрошающій взоръ.

— Есть одно обстоятельство, о которомъ я долженъ сообщить тебѣ… Видишь-ли, я никогда не говорилъ съ тобой о моихъ отношеніяхъ къ Натальѣ Валентиновнѣ.

— Никогда! — чрезвычайно твердо сказала Лизавета Александровна и отрицательно покачала головой.

— Да, но это потому, что мы съ тобой вообще какъ-то мало говоримъ о нашей внутренней индивидуальной жизни. У насъ этого нѣтъ… Ну, я скажу такъ: мы безъ этого отлично обходимся и это не мѣшаетъ нашимъ братскимъ отношеніямъ быть превосходными.

— Да, пожалуй…

— Но это возможно тогда, когда рѣчь идетъ о душевныхъ состояніяхъ; когда же оно переходитъ въ фактъ, сопряженный съ нѣкоторой перемѣной жизни, мы должны измѣнитъ этому правилу.

— Да, конечно, Левъ, — исправно подавала свои реплики Лизавета Александровна.

— Ну, такъ вотъ видишь, теперь именно и произошелъ фактъ, который внесетъ нѣкоторыя перемѣны въ нашу жизнь. До сихъ поръ мы жили вдвоемъ, теперь будемъ жить втроемъ…

— Какимъ образомъ? спросила Лизавета Александровна, и при этомъ на лицѣ ея не дрогнулъ ни одинъ мускулъ.

Она была совершенно готова къ этому сообщенію и даже заранѣе знала, какъ отнесется къ нему и какъ будетъ вести себя.

— Да вѣдь это же ясно само собой послѣ того, что я сказалъ. Сюда пріѣдетъ Наталья Валентиновна и уже прямо въ нашу квартиру.

Лизавета Александровна улыбнулась и улыбка эта была, конечно, вполнѣ неискренняя, а потому и лишенная всякой веселости. — Какой ты, однако, хитрый, Левъ, — сказала она:- какъ это ты такъ тихонько устроилъ все: и разводъ и… и вѣнчаніе, конечно?

— Что? Разводъ и вѣнчаніе?

— Ну, да… Или, покрайней мѣрѣ, первое…

— Ни то, ни другое, Лиза… Ты должна это знать. Нѣтъ ни того, ни другого.

Тогда Лизавета Александровна поставила на столъ чайникъ, который до сихъ поръ все еще держала въ рукахъ, отодвинула отъ себя подносъ съ посудой и выразительно положила на столъ обѣ руки ладонями книзу.

— Ну, такъ я тутъ ничего не понимаю, Левъ. Я ровно ничего не понимаю! — сказала она.

Левъ Александровичъ сдѣлалъ слегка нетерпѣливое движеніе плечами. Ему было досадно, что сестра не хочетъ понять его съ двухъ словъ. Всякая другая на ея мѣстѣ съумѣла бы это сдѣлать.

— Но это легко понять, надо только захотѣть, — промолвилъ онъ.

— Я хочу… Я очень хочу этого, Левъ, но я не понимаю….

— Я принужденъ объяснить тебѣ. Какая же можетъ быть рѣчь о разводѣ, когда дѣло идетъ о такомъ господинѣ, какъ докторъ Мигурскій? Вѣдь ты же знаешь, что это за человѣкъ, и ты должна понимать это, Лиза.

— Да, по всей вѣроятности.

— А если такъ, то, значитъ, разводъ невозможенъ.

— Но тогда и бракъ невозможенъ.

— Совершенно вѣрно. Онъ, дѣйствительно, невозможенъ.

— Но, Левъ, съ каждымъ твоимъ словомъ я начинаю понимать все меньше и меньше, — сказала Лизавета Александровна. — Ты меня извини.

— Боюсь, Лиза, что ты не хочешь понимать меня гораздо больше, чѣмъ не можешь. Если люди — мужчина и женщина — питаютъ другъ къ другу чувство и при этомъ не могутъ обвѣнчаться по причинамъ внѣшнимъ, независящимъ отъ нихъ, то они устраиваются иначе.

— Не всѣ это могутъ, Левъ.

— Я говорю о независимыхъ людяхъ.

— Да, конечно. Но человѣкъ, на котораго возложены почетныя обязанности сановника, не можетъ считать себя независимымъ! — возразила Лизавета Александровна.

— Лиза, если ты говоришь обо мнѣ, то знай разъ навсегда, что я никогда не взялъ бы на себя такихъ, хотя бы и самыхъ почетныхъ, обязанностей, которыя отняли бы у меня хоть каплю личной независимости. Однимъ словомъ, Наталья Валентиновна пріѣдетъ сюда и поселится въ нашей квартирѣ въ качествѣ моей жены, — разумѣется, въ силу необходимости, гражданской.

Лизавета Александровна стояла выпрямившись, какъ бы окаменѣлая. Даже щеки ея, обыкновенно мало выражавшія ея душевное состояніе, слегка поблѣднѣли.

Это твердое и категорическое заявленіе брата въ первую минуту лишило ее способности возражать ему. Но затѣмъ эта способность вернулась къ ней въ удвоенной степени. Она сказала.

— Не знаю, Левъ… Ты, конечно, все это обсудилъ. Ты человѣкъ умный. Не мнѣ учить тебя. Но бываетъ, что, подъ вліяніемъ чувства, умные люди теряютъ способность относиться къ своимъ дѣйствіямъ критически. Боюсь, какъ бы это не случилось съ тобой.

Левъ Александровичъ усмѣхнулся:- Меня очень интересуетъ, Лиза, услышать твое мнѣніе по этому вопросу — сказалъ онъ.

— Мое мнѣніе — оно обыкновенно, Левъ. Твое положеніе, званіе, чинъ… Наконецъ, ты не забывай, что мы будемъ жить въ казенной квартирѣ.

— Ну, дальше, дальше, прошу тебя…

— Что же дальше? Я сказала все.

— Нѣтъ, не все, Лиза. Ты знаешь, чѣмъ я связанъ съ Натальей Валентиновной. Такъ вотъ и скажи: по твоему, какъ долженъ бы я поступить въ данномъ случаѣ?

— О, это очень просто. Ты долженъ былъ побороть себя.