Канун

— Степанъ Михайловичъ разсказываетъ о первомъ появленіи Льва Александровича въ департаментѣ. — И такъ…

— И такъ, поднялись наверхъ, — продолжалъ Калякинъ. — Чиновники выстроились по стѣнѣ почти въ военномъ порядкѣ. Иванъ Александровичъ сказалъ: ваше превосходительство, позвольте вамъ представить служащихъ департамента.

Тогда Балтовъ началъ подходить ко всѣмъ въ томъ порядкѣ, какъ стояли. Иванъ Александровичъ называлъ должности и имена, а онъ всѣмъ протягивалъ руку. Это была довольно длинная исторія, но онъ продѣлалъ ее добросовѣстно, а, когда кончилъ, отступилъ на середину и всѣ ждали, что вотъ сейчасъ онъ скажетъ какую-нибудь глубокомысленную и мѣткую рѣчь. И знаете ли, ваше высокопревосходительство, что онъ сказалъ? Онъ сказалъ слѣдующее: Господа, хотя мы и познакомились, но мы, конечно, еще не знаемъ другъ друга. Это взаимное знакомство лучше всего пріобрѣтется въ дружной общей работѣ. Для меня несомнѣнно, что всѣ вы любите свое дѣло и хотите добросовѣстно служить ему, иначе вы не состояли бы при немъ. Я же явился къ вамъ только для одной цѣли — работать. Итакъ, будемте усердно и добросовѣстно работать и въ этой работѣ мы скоро узнаемъ и оцѣнимъ другъ друга.

И все. Онъ поклонился и посмотрѣлъ на Ивана Александровича, очевидно, спрашивая взглядомъ, куда идти? Иванъ Александровичъ повелъ его въ кабинетъ директора. Чиновники молча и угрюмо разошлись по своимъ норамъ.

— Что же, — сказалъ Ѳедоръ Власьевичъ, — все это мнѣ нравится. Простота, дѣловитость, отсутствіе фразъ… Онъ всегда былъ такой. А скажите, Степанъ Михайловичъ, чиновники не удовлетворены?

— Конечно, нѣтъ. Чиновникъ любитъ торжественность. Чиновникъ любитъ такія слова, которыя запечатлѣвались бы въ сердцѣ. Да вы подумайте, ваше высокопревосходительство, сколько хлопотъ было у него, когда онъ наряжался въ мундиръ! Вѣдь, надѣвать то его приходится два-три раза въ году; надо было принести въ порядокъ, все это дѣлалось за нѣсколько дней и ему за эти хлопоты показали черный сюртукъ. Затѣмъ, для чего-нибудь собирали же ихъ въ столь напряженно праздничномъ видѣ и вдругъ — давайте работать. Хотя бы стихи какія-нибудь изъ Державина продекламировалъ…

Ѳедоръ Власьевичъ укоризненно покачалъ головой. — Удивляюсь вамъ, Степанъ Михайловичъ, вы молодой чиновникъ, а уже старой школы. Это оттого, что вы учились въ правовѣдѣніи, гдѣ стѣны пропитаны старочиновничьими традиціями. Если бы вы учились въ университетѣ, на васъ все это произвело бы другое впечатлѣніе. Но зато вы увидите, какая работа затрещитъ у него въ департаментѣ. Вообще, онъ вамъ покажетъ, господа, какъ нужно работать.

— А вы думаете, что чиновника можно заставитъ работатъ больше установленнаго времени? Никогда, ни за что!

— Онъ заставитъ. Онъ уже сдѣлалъ это одинъ разъ, когда реформировалъ пароходное общество. Я помню, какъ тамъ работали по восемнадцати часовъ въ сутки и какъ закипѣло и выросло дѣло подъ его управленіемъ.

— Тамъ не было чиновниковъ.

— Все равно, мой милый, въ Россіи вездѣ чиновники. Служащіе въ банкахъ и промышленныхъ конторахъ тѣ же чиновники, какъ и въ департаментахъ. Онъ подниметъ служащихъ своимъ примѣромъ, своей личностью.

Словомъ, Ножанскій въ эту минуту весь былъ на сторонѣ новаго директора департамента. Все, что разсказалъ ему Калякинъ, напомнило ему что-то изъ прежняго. Фигура Балтова — простая, рабочая, безъ звонкихъ фразъ, безъ позы, нарисовалась ему ясно и онъ вспомнилъ, можетъ быть, себя въ тѣ времена, когда онъ создавалъ новыя общественныя учрежденія въ родномъ городѣ!

Настроеніе его было таково, что онъ даже прощалъ Льву Александровичу его сюртукъ и въ этомъ готовъ былъ видѣть символъ простоты и работы.

Онъ только одного боялся: какъ все это будетъ принято? Вѣдь, несомнѣнно, тамъ, въ департаментѣ, были репортеры и завтра обо всемъ этомъ начнутъ трубить въ газетахъ.

Когда послѣ завтрака онъ отправился въ министерство, то первое, о чемъ заговорили приближенные къ нему люди, это были мысли о вступленіи въ должность новаго директора департамента.

Казалось бы, тамъ не произошло ничего особенно выдающагося; но чиновничьи умы были задѣты глубоко и все министерство, казалось, было поглощено подробностями этого событія. Въ особенности сюртукъ директора всѣмъ не давалъ покоя. Въ этомъ видѣли нарушеніе основныхъ правилъ чиновничьяго приличія, рисовку и даже цинизмъ.

Между тѣмъ въ самомъ департаментѣ впечатлѣніе было нѣсколько иное. Тамошніе чиновники видѣли директора воочію и онъ прежде всего подкупилъ ихъ своей внѣшностью и своей манерой. Понравилась его простота и та всегдашняя доброжелательность, которая была видна въ его обращеніи со всѣми. Понравилась улыбка, съ которой онъ протягивалъ каждому руку.

Наконецъ, когда, послѣ перваго смущенія, разобрали по косточкамъ его рѣчь, то должны были признать, что онъ сказалъ то, что только и можно было сказать. Въ самомъ дѣлѣ, что же могутъ говорить между собою люди, совершенно незнакомые, встрѣтившіеся въ первый разъ?

Обыкновенно директора назначались изъ состава служащихъ. Вице-директоръ того же департамента, или даже хотя бы и другого, но это все равно, всѣ петербургскіе чиновники знаютъ другъ друга. И такой человѣкъ могъ говорить о своихъ принципахъ, о взглядахъ на разные вопросы, касавшіеся службы.

Этотъ же пришелъ со стороны, никому неизвѣстенъ. И, конечно, онъ правъ, что сперва надо познакомиться другъ съ другомъ.

Разумѣется, въ этотъ день въ департаментѣ была плохая работа, чиновники собирались группами и обсуждали событія. Поднимались даже споры.

Очень скоро выдѣлилась молодая партія, сильно стоявшая за новаго директора; на нихъ повѣяло какой то новой струей, которую они оказались способными почувствовать.

Старшіе, долголѣтніе служаки уже утратили эту способность и говорили только о внѣшности. Ихъ главнымъ доводомъ былъ сюртукъ, которымъ они побивали своихъ противниковъ.

Но явившійся отъ вице-директора старшій дѣлопроизводитель отнялъ отъ нихъ это орудіе. Онъ передалъ служащимъ просьбу новаго директора извинить ему появленіе въ сюртукѣ, что просто объяснялось тѣмъ, что онъ только три дня какъ прибылъ въ Петербургъ, и это сразу почти объединило весь департаментъ.

XI

Прошло уже двѣ недѣли съ тѣхъ поръ, какъ Левъ Александровичъ Балтовъ вступилъ въ должность. И вотъ что онъ писалъ Натальѣ Валентиновнѣ объ этихъ двухъ недѣляхъ.

«Другъ мой, я тоскую по тебѣ, но это происходитъ въ моемъ сердцѣ, голова же моя заполнена тысячью вопросовъ и дѣлъ, и не скучаетъ.

Оффиціально я считаюсь вступившимъ въ должность, но фактически я далеко еще не вступилъ въ нее. Я не сдѣлалъ еще ни одного, лично мнѣ принадлежащаго, распоряженія.

Правда, я уже подписалъ множество бумагъ, но большинство изъ нихъ безразлично, а остальныя я обязанъ былъ подписать по должности, хотя нравственно не отвѣчаю за нихъ, ибо достовѣрно еще не знаю, сдѣлалъ-ли я ими добро, или зло. Думаю, однако, что не сдѣлалъ ни добра, ни зла.

Моя жизнь въ настоящее время вся превратилась въ изученіе дѣла. Я занимаюсь этимъ и на службѣ и дома. Кажется, я успѣлъ уже замучить господъ чиновниковъ, и они смотрятъ на меня съ нѣкоторымъ недружелюбіемъ.

Я знакомлюсь съ дѣлами, съ чиновниками, съ посѣтителями. И удивительно медленно на этотъ разъ въ моей головѣ, привыкшей къ быстрой работѣ, складываются опредѣленныя представленія и я даже не могу сказать, когда я начну, наконецъ, сознательно дѣйствовать. Долженъ признаться, что эта область жизни совершенно чужда моему уму и ему приходится сживаться съ ней. И пока — я здѣсь не существующая величина.

За то въ другой области я дѣйствую энергично, именно въ дѣлѣ устроенія нашей предстоящей жизни. Казенную квартиру я не только осмотрѣлъ, но и изучилъ каждый уголокъ ея и съ академически серьезнымъ видомъ каждой комнатѣ далъ подходящее назначеніе.

Квартира мнѣ очень нравится и я нахожу, что казенныя квартиры для важныхъ чиновниковъ служатъ одной изъ главнѣйшихъ причинъ ихъ упорнаго консерватизма. Это слишкомъ хорошо для того, чтобы кому-нибудь хотѣлось покидать. Вѣдь покидать пришлось бы вмѣстѣ съ лишеніемъ должности; это значитъ, — переселиться въ наемную квартиру изъ какихъ-нибудь пяти-семи комнатъ, — кому же охота?

Если бы я былъ властенъ, я всѣхъ чиновниковъ переселилъ бы изъ казенныхъ квартиръ въ наемныя, а освободившіяся помѣщенія отдалъ бы подъ школы. Сколько возникло бы прекрасныхъ школъ, которыя не могутъ возникнуть за недостаткомъ помѣщеній! Впрочемъ, я уклонился.

Тѣмъ не менѣе, такъ какъ я на это власти не имѣю, и казенныя квартиры остаются еще и вѣроятно очень долго еще будутъ оставаться въ распоряженіи чиновниковъ, то и я на общемъ основаніи устраиваю для себя казенную квартиру.

Самолично я заказалъ мебель, при чемъ примѣнилъ свой собственный вкусъ, но въ это время, разумѣется, думалъ о тебѣ, стараясь, чтобы мой вкусъ былъ твоимъ; и вотъ ты посмотришь, хорошо ли я проникся твоимъ вкусомъ и достаточно ли понялъ его.

Сестра моя Лиза никакъ не можетъ понять, почему это я, заваленный государственной работой, занялся вопросомъ о мелочахъ квартирной обстановки? А я не объяснялъ ей. Хотя я замѣтилъ на лицѣ ея даже страданіе, тѣмъ не менѣе я былъ жестокъ. Мнѣ не захотѣлось находить такъ далеко и это объясняется моимъ кардинальнымъ свойствомъ: душа моя совершенно не выноситъ контроля даже въ самыхъ малѣйшихъ мелочахъ. Сообщая ей, я долженъ былъ-бы разсказать ей и о планѣ нашей жизни. А это значило-бы, что мнѣ пришлось бы выслушать ея мнѣніе, какъ я думаю, едва-ли одобрительное. Я предпочелъ избавить и себя и ее отъ этого совершенно ненужнаго и непріятнаго занятія.

Торжественно сообщаю тебѣ, что у меня уже есть мундиръ и вицъ мундиръ и что послѣднее произведеніе искусства я уже ношу на своихъ плечахъ, благодаря чему чиновники моего департамента значительно успокоились и въ глазахъ ихъ я уже не вижу такой тревоги, какъ въ первые дни. Первое же пока мирно виситъ въ шкафу.

Вообще все пока „мирно виситъ въ шкафу“. Я чувствую себя, какъ въ приготовительномъ классѣ. Съ Ножанскимъ у насъ происходить какая-то игра. Онъ, видимо, притаился и присматривается ко мнѣ: кажется, ему начинаетъ открываться, что я далеко не таковъ, какимъ онъ представлялъ меня. Кажется, онъ думалъ, что я поступлю прямо подъ его руководство и буду справляться у него о каждомъ предстоящемъ шагѣ. Но я рѣшительно ни о чемъ не справляюсь, я обхожусь безъ его помощи. Я самостоятельно роюсь въ томъ ворохѣ матеріаловъ, изъ которыхъ мнѣ предстоитъ создать что-то новое, и по отношенію къ нему я тоже „притаился“.

Мы съ нимъ теперь очень рѣдко видимся.

Я нарочно избѣгаю его, такъ какъ при свиданіяхъ пришлось бы непремѣнно высказываться по вопросамъ, которые и для меня еще недостаточно ясны и излагать несозрѣвшія и не выношенныя мысли.

А мысли у меня самого разрушительнаго свойства. Департаментъ я нашелъ по внѣшности въ порядкѣ, но съ моей точки зрѣнія въ ужасномъ видѣ. И какъ только я пріобрѣту полную компетентность, тотчасъ придется производить разгромъ.

Вотъ когда начнутъ проявляться мои враги. Теперь они, подобно фотографическимъ пластинкамъ, лежатъ еще въ камерѣ-обскурѣ. Но въ самомъ скоромъ времени на пластинкахъ начнутъ проявляться изображенія.

Въ виду всего этого, скажи Корещенскому, чтобы онъ уже укладывался и чтобы чемоданъ его всегда былъ на готовѣ. Да и сама будь ко всему готова».

Лизавета Александровна, дѣйствительно, удивлялась очень многому изъ того, что происходило на ея глазахъ.

Въ гостинницѣ она была совершенно отдѣльно отъ брата. Ея номеръ былъ даже въ другомъ корридорѣ. Это, правда, вышло случайно: въ тотъ день, когда они пріѣхали, не было рядомъ свободнаго номера. Но потомъ это такъ уже и осталось и даже оказалось удобнымъ. Въ особенности послѣ того, какъ Левъ Александровичъ вступилъ въ должность къ нему постоянно являлись служащіе съ кипами бумагъ и проводили у него по нѣсколько часовъ.

И съ первыхъ же дней ихъ пребыванія въ Петербургѣ обстоятельства какъ-то такъ сложились, что Елизаветѣ Александровнѣ пришлось совершенно отдѣлитъ себя отъ брата. Онъ, правда, предложилъ ей познакомиться съ Ножанскими, куда онъ самъ въ первые дни ѣздилъ и утромъ и вечеромъ, но она отказалась.

Она считала, что подобная торопливость въ знакомствѣ можетъ только обременить Льва Александровича и даже повредить ему. И она съ первыхъ же дней завела обыкновеніе завтракать и обѣдать одна.

Въ ресторанъ она, конечно, не спускалась, ей сервировали въ номерѣ. Она отъ этого нисколько не скучала. Она больше всего на свѣтѣ любила свое собственное общество.

Брата она видѣла рѣдко, случалось даже, что не каждый день. Сперва онъ не бывалъ дома, а въ послѣднее время у него всегда кто-нибудь сидѣлъ. И въ это время въ номерѣ у него происходили усиленныя занятія дѣлами, такъ что она даже не позволяла себѣ входить туда.

Изрѣдка они обѣдали вмѣстѣ въ ресторанѣ и въ этихъ случаяхъ Левъ Александровичъ всегда торопился. Лизавета Александровна знала его манеру работать, въ особенности, когда онъ занимался какимъ-нибудь новымъ дѣломъ. Уже тогда отъ него нельзя было спрашивать любезности и вниманія. Онъ весь отдавался дѣлу. Она знала это и прощала ему.

Въ незнакомомъ городѣ оставаться всегда совершенно одной ей было немного тяжело, но она уже давно привыкла смотрѣть на свою жизнь, какъ на подвигъ ради великаго брата.

Къ тому же она, по своему, даромъ не теряла времени. У нея въ номерѣ лежало нѣсколько справочныхъ книгъ, по которымъ она тщательно изучала Петербургъ. Она была здѣсь въ первый разъ.

Это было въ высшей степени основательное изученіе, — по плану, по участкамъ, по улицамъ и каналамъ, какъ урокъ географіи.

Отъ времени до времени она укрѣпляла свои новыя познанія «практическими занятіями», какъ она сама въ шутку называла это!

Когда она знала, что Левъ Александровичъ будетъ сидѣть дома, она одѣвалась, выходила изъ отеля, садилась въ экипажъ, который всегда былъ къ ихъ услугамъ, и ѣхала въ ту часть города, которая въ данное время была предметомъ ея изученія.

Иногда она ходила пѣшкомъ, заходила въ соборы, посѣщала всевозможные спеціальные музеи, побывала на рынкахъ, словомъ — относилась къ дѣлу съ той серьезностью и основательностью, какія были ей свойственны.

Но въ головѣ ея постоянно стоялъ вопросъ о квартирѣ. Жизнь въ гостинницѣ была ей непріятна. Она привыкла жить въ своемъ домѣ, и здѣсь все шокировало ее и на каждомъ шагу раздражало.

Она, разумѣется, сносила все это съ гордымъ терпѣніемъ, но никакъ не могла понять, почему такъ долго имъ надо жить въ гостинницѣ и однажды, когда они обѣдали вмѣстѣ, она спросила объ этомъ Льва Александровича.

— Почему, Левъ, мы не ищемъ квартиру? неужели мы вѣчно будемъ жить въ гостинницѣ? Я не думаю, чтобы и тебѣ было это пріятно.

— Мы будемъ жить въ казенной квартирѣ, - отвѣтилъ Левъ Александровичъ. — Намъ отводятъ прекрасную квартиру.

— Въ такомъ случаѣ это тѣмъ болѣе странно… есть казенная квартира, а мы живемъ въ гостинницѣ.

— Но, Лиза, сперва надо устроиться, — сказалъ Левъ Александровичъ.

— Разумѣется. Я вотъ этого именно и не понимаю, почему же мы не устраиваемся? У меня очень много свободнаго времени, я могла бы этимъ заняться.

— Ты ошибаешься, Лиза, я уже даже принялъ мѣры.

— Мѣры? — съ видимымъ непониманіемъ спросила Лизавета Александровна.

— Ха, xa, xa… Это я уже сдѣлалъ привычку въ канцеляріи… Тамъ всегда «принимаются мѣры»… Ну, да, я уже кой-что сдѣлалъ въ этомъ направленіи.

— Да что же ты могъ сдѣлать?

— Заказалъ мебель.

Елизавета Александровна съ величайшимъ изумленіемъ взглянула на него.

— Ты заказалъ мебель? Почему же ты вздумалъ заниматься этимъ?

— Такъ, пришла фантазія.

— Да ты же въ этомъ ничего не понимаешь.

— Въ сущности — да. Но мнѣ кажется, что на этотъ разъ я все сдѣлалъ хорошо.

— Это странно. Ты, по крайней мѣрѣ, показалъ бы мнѣ квартиру… Да и вообще… Странно, что ты не спросилъ моего мнѣнія, Левъ. Вѣдь тутъ есть множество вопросовъ… Вѣдь домашнимъ хозяйствомъ буду заниматься я.

И въ голосѣ Елизаветы Александровны звучала обида.

— Видишь-ли, Лиза, — сказалъ Левъ Александровичъ, — я какъ-то не думалъ объ этомъ. Голова моя теперь вѣчно занята тысячами другихъ вопросовъ.

— Да, и потому тѣмъ болѣе странно, что ты занялся такими пустяками…

— Да, конечно, это странно. И я даже не правъ… Но это поправимо, ты поѣзжай и посмотри квартиру…

— Можетъ быть, это немного поздно?

— Да почему же? Мебель, конечно, будетъ сдѣлана, но могу тебя увѣритъ, что я не заказалъ ничего такого, что тебя шокировало бы. Мебель еще на фабрикѣ, ее ты не можешь видѣть, но тебѣ покажутъ модели.

— А ковры, портьеры, обивка мебели, обои?

— Все это я уже заказалъ.

— Да? И это?

— Я сдѣлалъ все это въ одномъ и томъ же мѣстѣ. Это очень удобно. Здѣсь хорошій обычай: все сосредоточено въ однихъ рукахъ. Никакихъ хлопотъ. Это своего рода антреприза. За это, конечно, съ меня сдерутъ, но это не важно. А ты вотъ что, Лиза, — прибавилъ онъ, — ты займись устройствомъ кухни. Кухонную посуду я не пріобрѣлъ. Я думаю, что дней черезъ десять вся обстановка будетъ готова и квартира будетъ отдѣлана… Такъ вотъ, значитъ, и тебѣ будетъ работа…

И, такъ какъ Левъ Александровичъ очень торопился, потому что ему пришли сказать, что наверху ждетъ его уже чиновникъ, — а онъ не давалъ служащимъ покою даже по праздникамъ, то Лизавета Александровна не имѣла возможности болѣе пространно выразить свое огорченіе. Она только узнала адреса квартиры и мебели.

Это было для нея настоящимъ маленькимъ ударомъ. Главное, что все это было сдѣлано какъ будто въ тайнѣ отъ нея. Другое дѣло, если бы Льву вздумалось сдѣлать заказы и все-таки сообщить ей объ этомъ. Но онъ ни слова не сказалъ ей.

У нея, разумѣется, не было никакихъ опредѣленныхъ мыслей, но до такой степени все это было необычно и противорѣчило всему порядку ихъ жизни, что смутное подозрѣніе закралось въ ея душу.

Въ послѣдніе дни передъ ихъ отъѣздомъ съ юга Левъ Александровичъ почти не бывалъ дома. Днемъ онъ сидѣлъ въ управленіи, отправляясь туда съ восьми часовъ утра и сдавая дѣла, домой заѣзжалъ на пять минутъ, чтобы переодѣться и сейчасъ же ѣхалъ къ Мигурской обѣдать и тамъ оставался весь вечеръ, возвращаясь домой очень поздно.

Что отношенія между ними были гораздо болѣе близкія, чѣмъ дружба, Лизавета Александровна въ томъ не сомнѣвалась, но тамъ она легкомысленно думала, что переѣздъ въ Петербургъ, котораго она такъ жаждала для брата, послужитъ благопріятнымъ поводомъ для ликвидаціи этихъ отношеній.

Изъ этого можно заключить, что она совершенно не понимала Льва Александровича и его отношенія къ Мигурской.

И въ ея радостномъ чувствѣ отъ переѣзда въ Петербургъ большое участіе принимало это соображеніе, потому что близкія отношенія съ Мигурской она считала рѣшительно вредными для своего брата.

Теперь же, когда обнаружились эти новыя обстоятельства, она вдругъ поняла, что заблуждалась, и, когда она съизнова, съ новой точки зрѣнія обсудила эти отношенія, то ей стало ясно, что она судила о нихъ легкомысленно.

Нѣтъ, не могутъ эти отношенія такъ легко оборваться. Левъ не изъ тѣхъ людей, которые заводятъ легкія поверхностныя связи. Если онъ такъ привязался къ этой женщинѣ, то, значитъ, тутъ есть что-то очень серьезное.

И по мѣрѣ того, какъ она думала объ этомъ, ея подозрѣніе все больше и больше выливалось въ опредѣленную форму и облекалось плотью. Такъ или иначе, а Мигурская будетъ играть роль въ его жизни. Но какую?

Вотъ этотъ вопросъ особенно безпокоилъ ее. Левъ уже въ томъ возрастѣ, когда человѣкъ долженъ думать о семьѣ. А теперешнее новое положеніе его таково, что семья ему необходима.

Такъ неужели же это? Но вѣдь Мигурская замужемъ и мужъ ея дурной человѣкъ. Однако, возможно, что они предпримутъ разводъ…

Женитьба на разведенной, — Лизаветѣ Александровнѣ это было не симпатично. Это противорѣчило всему ея душевному складу. Въ особенности же, не нравилось ей это для брата.

Почему-то представлялось ей, что Левъ долженъ непремѣнно взять себѣ въ жены — «чистую дѣвушку изъ очень хорошей семьи».

Но такъ или иначе, а тутъ, пожалуй, приходилось допустить возможность и этого. Иначе, какъ черезъ разводъ и женитьбу, она этой связи не допускала. Воображеніе ея даже не рѣшалось нарисовать какую-нибудь другую форму близости. Если подобная связь еще была возможна тамъ, въ южномъ городѣ, гдѣ Левъ, хотя и занималъ видное положеніе, но все же былъ частнымъ человѣкомъ, то здѣсь, когда онъ постоянно соприкасается съ щепетильными высшими сферами, объ этомъ не могло быть и рѣчи.