Лондон. Темная сторона (сборник)

Он вперяет в нее взгляд убийцы.

— Помяни мои слова, милочка. Ты ерундой занимаешься. И всю жизнь будешь заниматься. Ясно?

Он удерживает ее взгляд, прежде чем отстраниться, а там и отойти. Ощущая себя выставленной напоказ безжалостным светом солнца, она запахивает свое пальто, бормочет некий символ веры, думая одновременно о матери и друзьях, которых оставила, и возвращается к своей работе:

— Мобильный телефон не желаете?

На третьем углу общественный туалет. Типичное полуподвальное помещение. Кабинки для инвалидов на уровне мостовой. Туалет давно уже облюбовали наркоманы.

— Каждой твари по паре, ура, ура!

— Заткнись. Дай сюда шприц.

— Из-за тебя я точно в пляске. Всю ночь тряслась.

Люси вкалывает первую порцию в подколенную впадину и немедленно начинает почесываться, как обезьяна.

— Дай сюда.

Сандра, впервые за все это время перестав напевать, выдавливает кровь Люси из шприца, промывает его в бачке унитаза и набирает в него героин, вводит иглу в вену, делает себе укол и вырубается. Ее время заканчивается, и все беды говорят ей «прощай». Сандра глядит на Люси, а та, точно безжизненная кукла, сползает по стене, попутно ударяясь головой об унитаз.

— Вставай, безмозглая сука.

Ничего.

Сандра вылетает наружу и устраивает сцену парню в инвалидной коляске:

— Там кранты, дорогуша. Спустись-ка вниз.

Тот глядит на нее. «Чертовски неправдоподобно». И тут она замечает его коляску. И скребет личико медленно и растерянно:

— Прости, милый. Хотя, может, с тобой все было как надо? Пятеркой не выручишь?

На четвертом углу магазин со сниженными ценами. Фактически, самый дорогой на свете круглосуточный супермаркет. Да что они там, сдурели? Девять фунтов шестьдесят за пару газетенок, сигаретки и питье.

— Девять фунтов шестьдесят.

Кто-то врывается в дверь.

— Сигареты поштучно есть? Продадите?

Продавец (один из шести. Вспоминается время, когда шикарный малыш появлялся в сопровождении самого Дураколы и замахивался тростью на бедного простака, единственным проступком которого было замечание, что граф мог бы помочиться в канаве, а не на дороге) отвечает: «Штучные закончились. Убирайся. Вали».

А вот и парочка заблудившихся австралийцев, верящих, будто они бродят в более теплых пределах Ноттинг-Хилл. Увидев возможность поупражняться в старых добрых обычаях, австралюк достает сигаретку и протягивает этому ублюдку, который немедленно повисает на нем.

— Славно, браток. Ух ты. Позволь поднести твои вещички.

— Спасибо, я справлюсь.

— Я ГОВОРИЛ НЕ С ТОБОЙ. Я ОБРАЩАЛСЯ К ДАМЕ.

— Хорошо, приятель, но…

— Но что?

Местный тип вперяется в глаза австралюка и упирается лбом в его лоб. Тот, бедняга, еле держится на ногах, сперва бледнеет, затем краснеет. А его подружка тем временем заводится не на шутку:

— Скажи ему, чтобы катился к дьяволу, Доббо.

Доббо решает ринуться в бой, хотя и сам не рад. Продавцы обступают их, типчик расхаживает, попыхивая сигареткой, ухмыляясь и удерживая взгляд меж ног австралючки. А та выкладывает на прилавок всякую всячину для легкого завтрака: яйца и прочее.

— Славно, вот так славно.

— Отвали. Придурок.

— Оставь, детка. Позволь мне поухаживать за тобой. Поухаживать.

— Э, приятель, что за дрянь…

— Прекрати.

— Двадцать четыре фунта тридцать восемь.

— Что?

И последний, пятый угол. Пивная. Гм. Хотелось бы о ней вообще ничего не знать. Место, в котором мне ни в коем случае не следует показываться. Вдруг они решат вновь дать ход делу? Что тогда?

Когда Мэри говорит мне, что это — самая приличная забегаловка в городе, я, конечно, всегда с ней соглашаюсь, мол, возможно. И поскорее меняю тему, чтобы она не заметила моей неуверенности.

То, как живет район Вест-9, отражено в нелепых и неуместных сравнениях с Южным Бронксом. Пять углов. Пять слобод? Бессмыслица.

Здесь существует традиция терпимости к правам и обычаям местного занюханного народца, общественная традиция, за которую боролись на этом самом месте в 70-е Джо Струммер и иже с ним; их деятельность наложила свой отпечаток на здешний безобразный пейзаж.

Бесспорно одно: местный народ обречен лунатически слоняться здесь, страстно поглощая воздух гнилого прошлого, нависший над холмами и долинами.

Вздымаясь над Вест-9, ажурная башня господина Голдфингера наблюдает, как садится солнце (ну чем не ядерный взрыв?). Эта архитектурная мерзость стоит, поскрипывая, демонстративно не замечая японских фотографов, копошащихся у ее подножия. Разъезжающие на краденых велосипедах торгаши продают треснувшие камни с канала Великого Союза всякому, кто с какого-то рожна пожелает купить их. Вообще-то, отсюда видны и Сады, они обрамляют канал и башню. Сады — линия раздела, пограничная полоса. Они в последний раз дают глотнуть воздуха тому, кто забрел в здешние края, прежде чем он навеки скажет «прощай» обычной логике.

На канале и в его окрестностях водятся птицы, хотя большинство людей не замечает их. Тут встречается канадский гусь, серая цапля, дикая утка, пустельга, выпь, куропатка, черноголовая чайка, крапивник, малиновка, певчий дрозд, славка, пеночка, иволга, скворец, зеленый вьюрок, щегол, лесной голубь, серая трясогузка, завирушка и черный дрозд. Птицы тоже не замечают людей. Пусть все так и остается. Во всяком случае, пока. Сады. Недоразвитость. Юность. Крысы и мыши. В капюшонах и без.

Крысы в капюшонах, главным образом, черные. Как и любые юные революционеры — говорливые, но безмозглые, — они маскируют признаки своей уязвимости униформой: непомерно большими спортивными костюмами. Капюшоны вечно натянуты поверх шапок, иногда полностью скрывая их. Одна рука всегда свисает впереди вдоль штанов. Слушайте, слушайте, слушайте. Я всеми тут верчу, как я хочу. Вопросов не надо: не будете рады. Ствол есть ствол, и я себе нашел. Покоится пока близ моего клинка. Живу при маме. У сестрицы три сопляка, малышня, а она моложе меня. Мой папа? Дружище, не знаю и знать не желаю. Да, их было трое. Загнали меня в мой драндулет, и я его грохнул. Но в больницу не хочу. И точка.

Мыши в основном белые. Как любые юные перепуганные революционеры, они маскируют признаки своей уязвимости униформой: облегающими спортивными костюмами, которые выглядят как дополнительная оболочка для отсутствующей души. Они одержимо заботятся о своей внешности; они стараются убедить вас, что их демонстрация превосходства на самом деле является превосходством. Славно потренировались. Блеск. Я хорошо себя веду, слушаюсь маму. Если ты, грязная и гнусная тварь, сделаешь что-нибудь, что повредит моей семье, или моим племянникам — кузенам — младшим братьям, знай, убью. Молотком по башке. Или вырежу сердце. После того как уберу в доме по маминой просьбе и отвезу бабушку в больницу. Все ясно? Закурить найдется?

Община горемык и борцов, восставших против мира дешевой выпивки и еще более дешевых обещаний. Борцов против войны, которую сами затеяли. Борцы за мир. Подержанный мир. Община неудачников, заработавших уйму синяков. Но, тем не менее, община.

Жизнь, полная затруднений, по определению предельно прагматична и утилитарна. Для духовного в ней почти нет места. И еще меньше места в ней для кого-то вроде меня.

Звонит мой мобильный.

— Алло?

— Джонни?

— Да. Это…

— К черту. Я все о тебе знаю, мозгляк. На этот раз тебе не уйти.

И телефон замолчал. Умер. Нахожу последний номер в списке входящих звонков и ощущаю всплеск страха, у которого, как известно, глаза велики. Острые бивни впиваются в оба виска, горло цепенеет. Вспомнив, как делаются вдохи и выдохи, я оглядываюсь посмотреть, куда упаду, если закончу свой земной путь. Все плывет перед глазами. Оглушительный вой сирены «скорой помощи» вот-вот разорвет перепонку правого уха. Я содрогаюсь, как будто шестифутовый камертон ударил у меня внутри. Потом я валюсь на стул и зажмуриваюсь. Миллион булавок жжет мой лоб, выдавливая крохотные бусины пота — то горячего, то холодного. Не знаю, смогу ли я снова видеть, когда глаза откроются. Во тьме я слышу пронзительный вой, разрывающий мне грудь. Под закрытыми веками проплывают солнечные пятна, будто перед тем, как зажмуриться, я смотрел на очень яркую вспышку света. А еще я слышу, как бьется мое сердце. И знаю, что вернулся. После нескольких глубоких вдохов я решаюсь выглянуть в окно из-за краешка спущенных штор. В полумраке различаются крысы, мыши и «Мазда», слышна очень громкая музыка.

Восстань, мертвец. Восстань, мертвец. Дырка в башке, и тебе конец.

Головы за шторами взмывают и ныряют абсолютно синхронно, как в кордебалете. Или как головы пары сувенирных собачек, которых в давние деньки помещали у заднего стекла автомобиля.

Ублюдки. Легче, легче. Вспомни основы добра и милосердия.

Паря над самой дальней окраиной Джонни, Коллин О’Нил ковыляет по Хэрроу-роуд к храму Божьей Матери и честит красноносых завсегдатаев сообщества анонимных алкоголиков. Ее огненно-рыжие волосы абсолютно неуместны в толпы, запах спермы вынуждает людей держаться от нее на расстоянии. Она буквально умирает от желания снова выпить. Вот она отбрасывает в сторону огненные пряди и открывает лицо, напоминающее обветренные прибрежные скалы, шмыгает носом, вдыхая воздух, который недостаточно хорош для нее, и обозревает окружающее с осуждением, свойственным лишь воистину проклятым. Ее цель — выбраться отсюда на Уэстбрун-Парк-роуд, где, если повезет, она сможет подцепить мужчину. А лучше трех.

С одиннадцати лет Коллин попадала из одной переделки в другую. В двенадцать, когда она поняла, что может получать плату за то, что ее укладывают и раскладывают, пути назад уже не было. И не было ни поездок к морю, ни игры в классики. Ни увлечений мальчиками. Ни журналов вроде «Банти» или «Джуди» с отменными выкройками и бумажными фигурками, которые можно вырезать и хранить в шкатулке. Ни спальни, где она с друзьями могла бы упражняться в искусстве поцелуев. Ни: «Что сегодня подать к чаю, мэм?» Ничего. Когда один боксер сказал, что позаботится о ней, он сдержал обещание: избивал ее до полусмерти, использовал как пепельницу и насиловал что ни день. Пойло стало для нее единственным средством защиты от мира, который не предлагал для этой цели ничего, кроме разнообразных, но одинаково бесполезных верований. Беда в том, что за эту защиту приходилось платить с каждым днем все больше. Ее цена поднималась все выше, выше и выше.

Я расхаживаю по моему маленькому «личному пространству» и выравниваю в нем все, восстанавливая параллели: край ковра и буфет, буфет и стол, стол и край ковра. Приседаю на корточки. Упс! Надо бы на два миллиметра вперед. Смахиваю пыль, прохожусь пылесосом. Так, на всякий случай. Поправляю подушки. Затем мою посуду. Так нужно, мало ли? Вытираю посуду, убираю ее на место и протираю раковину. Не начистить ли до блеска? Пожалуй! Уф, ну и запах. Тип, который изготовляет этот СИФ, или ДжИФ, или как бишь его там, истинный гений. Удаляет даже самую устойчивую грязь. Это самое правдивое заявление за сегодняшний день. Вдыхаю синтетический альпийский дух, и вот мне уже легче. Восстань, мертвец. Келли Мьюз. Глаза Келли. Номер один. Готов? Готов, как обычно.

Несколько раз подряд мою лицо и руки, так что теперь для меня мир пахнет только мылом, и вновь чищу зубы. Затем решаю принять душ; в процессе возникает соблазн постыдного времяпрепровождения. Но нет. Хватит. Мы все знаем, что дьявол находит работу для праздных рук. Чистота — это почти божественность. Рядом. В шаге от нее. Близка к ней как ничто иное. Вытираюсь, разглядывая свое худощавое тело. Ни унции жира. Глажу пять рубашек, выкладываю несколько спортивных маек, стою над ними.

Вечно эти выходные запускают меня, как волчок. Как замедлить вращение? Достичь полного покоя? Нет. Свобода. Свобода воли — вот ключ.

Оденусь-ка по-праздничному. Но во что бы? Перебрав разные варианты (истинная свобода воли), я выбрал нечто небрежное, но броское. И решил, что выплыву на открытый простор, прежде чем уткнусь в бумажки на службе. На свежий воздух. На свободу.

Запираю дверь на два замка, затем вновь отпираю их и возвращаюсь, чтобы поправить еще раз подушки, у которых, кажется, слегка загнулись уголки. Затем застываю столбом. И некоторое время так и стою. Никакой пыли не наблюдается, и я с облегчением вздыхаю. Вновь запираю дверь на оба замка и лечу вниз по лестнице. Почти сразу запах и шум людского житья-бытья охватывают меня, берут в клещи, и вот уже мое нутро завертелось волчком.

Вот идет Парнишка. Я и знаю его, и не знаю. Мы не слишком-то доброжелательны друг к другу. Следуй избранной стезе . В сущности, я быстро расшифровываю его мысли. Он думает, что я — не я, а кто-то другой. В его взгляде читается: Ты вовсе не то, чем хочешь казаться, не правда ли? Что же, он прав. Я самым честным образом прикидываюсь кем-то иным, нежели подлинный я. Не стоит спорить с Парнишкой. Отнюдь.

Я сворачиваю на Хэрроу-роуд, прохожу мимо Остановки для Обреченных. Люди с мобильниками, где-то два десятка, сгрудившись на мостовой, ждут автобус номер 18. За то время, пока я приближался к ним, они даже не шелохнулись. Сигнальный гудок подъезжающего автобуса повергает их в безумие. Я успел вовремя проскочить мимо них, не став жертвой слепого порыва этой небольшой толпы.

Перехожу дорогу на углу Вудфилд-плейс и Хэрроу-роуд. Здесь здоровенный автобус, сворачивая с улицы с односторонним движением, чуть было не подписал мой смертный приговор. Бросив взгляд на его безжизненные сигнальные фары и поняв, что искусство предупреждения о повороте утрачено навеки, я, к счастью, все же догадался, что эта громадина хочет повернуть направо, и отскочил. Оглушительный ритмичный рев мчащегося автобуса перекрыл ритмичное уханье моей аорты. Махина прокатилась в дюйме от меня. Я представил себе рожу водителя за тонированным стеклом и одарил его ответным взглядом. С истошным визгом громадина остановилась прямо посреди дороги.

Внезапно подтвердилось, что я избран вести народ. Мистер Пастырь.

Не отрывая глаз, пялюсь на тонированное стекло, давая понять, что если кому-то и суждено погибнуть, то не мне. Дверь готова открыться. Я поднимаю ставки, поднимая руки, дабы выразить бесстрашие. Время останавливается. Загорается свет. Водитель трогает с места, автобус снова визжит и скрежещет. И я перехожу дорогу, поравнявшись со старым и благовоспитанным уроженцем Вест-Индии в прямо-таки шикарном облачении из магазина «Мужского Платья Терри». Он видит старую прелестницу на другой стороне улицы. Ее чулки сползли и болтаются на лодыжках, заляпанный халат вздувается над тем, что он счел славной округлостью. Он взывает:

— Старая спичка, найди себе скорее того, о кого чиркнешь!

Она хохочет во всю глотку: «Схватка тигра и буйвола. Кто победит, еще вопрос!» Он пользуется случаем и переходит дорогу. Никто не возражает, не считая Премми. (Восемнадцать лет, беременна чуть ли не с рождения, стоит перед местным советом с протянутой рукой. Волосы зачесаны назад в стиле «сам себе парикмахер», слой штукатурки на мордашке призван замаскировать следы, оставленные временем и повернуть вспять процесс старения. В наманикюренных пальчиках дымится сигаретка. Два малыша и третий на подходе. Контуженый, склонный к суициду семнадцатилетний дружок с большой кипой пеленок.) Она обходит старикана и с презрением причмокивает.

Меня выносит на пять углов.

Здесь цирковой артист развлекает охочую до зрелищ публику.

Перейдя улицу по светофору, я вижу перед конторой букмекера нескольких пьяниц, которые выражаются, хохочут и разливают содержимое бутылки по пластиковым стаканам. Закроешь глаза, и впору подумать, будто слышишь компанию дорсетских фермеров, обсуждающих цены на говядину и болячки миссис Моттл. Я вижу пьяную рыжую бабу и вступаю в начало плохого сна.

Sancta Maria, Mater Deu, ora pro nobis peccatoribus, nunc, et in hora mortis noae. Amen.[8]

Уличный артист выбегает на Хэрроу-роуд прямо передо мной и начинает заигрывать с предполагаемой публикой:

— Думаете, у меня денежек нет? — Все поворачиваются и смеются.

Одно мгновение. Худой хмырь, одна штанина джинсов закатана до колена, другая — нет. Он жует спичку и заглядывает в глаза окружающим. Женщина шестидесяти с чем-то. На заднице ее джинсов красуется надпись «Фокси Леди», она усердно покачивает бедрами, выдувает огромный пузырь из жвачки. Пузырь с шумом лопается, женщина смеется и поправляет бюстгальтер. Сроду небритый дядька в слишком коротких тренировочных штанах, без носков, в разбитой обуви, застывает как вкопанный и пускает слюни. Субъект, торгующий электронными картами и метадоном, не прочь обчистить карманы того, кто зазевается, заглядевшись на происходящее. Кто-то просит сдачи. Кто-то просит сигарету.

Двое наркоманов. «Видал моего хренового адвоката?» «Видал моего хренового самоката?» Кто-то вопит. Из-за артиста останавливается уличное движение. Парочка крыс в капюшонах, чьи левые ладони скрыты под спортивными костюмами, словно в попытке утаить некое постыдное уродство, вдруг подбирается. «Если не поймаешь меня в лунном свете, не поймаешь и в полной тьме». Пищит чей-то мобильник. Нераспознаваемая череда коротких сигналов, вероятно, должна вызывать ассоциации с какой-то популярной мелодией. Типы у букмекерской конторы продолжают спор об ирригации, прикидываясь, будто не замечают «Этих бестолочей». Визжат тормоза «Фиата» — водитель чудом не наехал на артиста. Тот стоит на голове и бросает в воздух пятерки и десятки. Затем вытаскивает из ресторана Дженни, где кормят всякой дрянью, алюминиевый стул и швыряет его в окно. Звон разбитого стекла. Аплодисменты.

Неподалеку от толпы — аптека. Захожу в нее и испытываю легкое отвращение, машинально улыбаясь трудящемуся за прилавком трансвеститу с грязно-белокурыми волосами. Это существо знает, что я знаю, что оно знает. Я с удовольствием наблюдаю, как оно морочит местную публику. Наше скрытое от посторонних глаз взаимопонимание заставляет меня по-детски покраснеть.

Аптеку следовало бы назвать как-нибудь вроде «Доктор Копуша»; впрочем, я только в таких и бываю. Огромное пространство, полное дрянной дешевой продукции; очередь к фармацевту, расположившемуся в дальнем углу. Фармацевт — мистер Отведу Любую Беду. У него пурпурный рот и лишний вес; его диагнозы — просто блеск. Я смотрю на руки Мишки. Поймав мой взгляд, оно (как оно говорит, иная старая летучая мышь с кротом куда волосатей, чем моя голова), кажется, посмеивается над нами обоими. «Да, подействует непременно». Оно быстро потирает джинсы в паху, привлекая мое внимание именно к этому месту. Я изо всех сил выпучиваю глаза и прикидываюсь возбужденным, а потом начинаю разглядывать всякие пены и лосьоны после бритья образца 70-х, которые хорошо помню по домашней ванной Майка. Мои колени стучат друг об дружку. Охота с кем-нибудь подраться. Приближаясь к прилавку, я еще не знаю, что скажу. «Пачку Ригли, пожалуйста». «С каким ароматом?» Все со скрежетом останавливается. Замерзает. Затихают естественные звуки.

С каким ароматом? А с хреновым. Петух и вино, а, Джонни? Будь там в шесть, подгони колымагу к заднему ходу, или укокошу твою сестрицу. Лады?

«Гм… Мятную, пожалуйста. Не ментоловую». Теперь аптекарь кажется маленьким. Грязным. Таких следует отстреливать. Как много оставлено провидению. Мишка облизывает губы.

— С удовольствием, лапушка, — поворачивается и тянется к полке со жвачкой, а я спешу убраться из этого места. Я исчезаю так быстро, что, наверно, могу сойти за привидение. Разберусь с этим позже. Шагаю обратно к Келли Мьюз. Гляжу в небеса. Небеса красные. Я вспоминаю все. Красное ночное небо. Горит хижина пастуха. Фараоны производят зачистку местности, так что идиот, который швырялся стулом, уже сидит без рубахи в зарешеченном отделении полицейского лунохода. Проворный легавый беседует с девахой лет эдак пятнадцати, с ухмылкой спрашивает, где та живет. Разберусь с ним позже . Рыжеволосая треплется с какой-то старушенцией и кивает, словно она малявка, которой объясняют, чем кончают плохие девочки. Уловив в моих глазах проблеск надежды, она смотрит на меня, словно я почти превратился в призрак, и делает шаг в мою сторону. Собеседница удерживает ее за руку и оттаскивает назад.

— Послушай меня, Коллин. Ты еще можешь исправиться.

Наклоняю голову и двигаюсь дальше. Кто-то налетает на меня. Парень лет семнадцати, глаза едва видны под капюшоном. Я не тороплюсь, ведь он, наверно, вооружен. Он узнал меня. Его челюсть отвисает, и я заговариваю первым:

— Как твоя мама?

— Хорошо. Спасибо. — Разберусь с этим позже .

Перехожу дорогу у банка. Точнее, пытаюсь перейти. Загорелся красный, но машины все едут и едут. Водители опасаются, что, стоит остановиться, любого из них могут вытащить из авто и забить до смерти. Но я все-таки иду, зная, что закон на моей стороне. Заденешь меня, и воздаяние неминуемо. А перед этим я, конечно, выволоку тебя из драндулета и вытрясу душу. Так и знай.

В последнее время я не посещал зал, но тело помнит прежние навыки. Удар правой. Апперкот. Удар по корпусу. Хряп. Хрип. Хруп. Суперсредний вес. Чемпион с 74-го по 77-й. Майк говорил, что отродясь не видел парня вроде меня. И что у меня взгляд киллера. И вот я на другой стороне улицы. Шум остался позади. Новый переход. Я болтаюсь между востоком и западом, не сводя взгляда с Вудфилд-плейс, на случай, если водитель автобуса пришел в себя и решил вернуться и бросить мне вызов. Но его нет. Я направляюсь в сторону дома, размышляя о том, что делать дальше; наконец решение принято.

Облегчение приносит выпивка за контейнером возле футуристической Научной фотобиблиотеки неподалеку от моего дома. Трастафариан — растаман-иждивенец, любитель острых ощущений на халяву — отворяет дверь одной из квартир наверху, видит, как я пью, и начинает бормотать что-то вроде: все путем, пока что-то плетем, всем хорошо нам под капюшоном .

— Это не обо мне.

Тот шипит:

— А я и так не о тебе, зануда!

Осадив парня с его вздором, я готов напуститься на него как следует. Он отступает туда, откуда вылез и где, вне сомнений, считает отцовские денежки в своей дурацкой пижаме и пушистых шлепанцах. Пятясь, этот хмырь косится на меня с боязливой улыбочкой и в конце концов убирается к себе. Жизнь на кромке плюшевой подушечки. Плюшевее некуда. Нечто, возникнув из пустоты, подхватывает меня и запускает по спирали Берналетт; «Диорелла». Айлин; «Диориссимо». Маргарет; «Шанель № 5». Слышно, как неподалеку какая-то чокнутая наркоманка во всю мощь легких проклинает свою жизнь; возможно, и нашу жизнь тоже. БЛУДНИЦА ВАВИЛОНСКАЯ, БЛУДНИЦА ВАВИЛОНСКАЯ! Кровавые песни сворачиваются в черные потоки холодной, холодной ночи. Спасение в вере. Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem.[9] Готов? Да, всегда и ко всему. Приближаюсь к своему жилищу; наверное, надо бы заскочить переодеться. Или сойдет и так? Выбираю последнее, отправляюсь на службу в чем есть. Подбегаю к служебному входу, вставляю ключ в скважину, вхожу и направляюсь к столу. Мэри встречает меня улыбкой:

— Отец Донахью?

— Да, Мэри. — Я бросаю ключи в ящик стола. — Что такое?

— Отец, я знаю, что вы очень заняты, но… Вы не могли бы добавить несколько молитв об упокоении моей сестры? Помянуть ее молитвенно, если не трудно.

— Как давно это случилось?