Помоги проекту - поделись книгой:
С самодовольной улыбкой, сияющей, словно неоновая вывеска, она сказала:
— Я тебе позвоню.
И ушла.
Она не позвонила.
Я вернулся в паб, но ее там не было. Ладно, я еще несколько раз туда заглянул, спросил о ней у бармена. Мы давно с ним знакомы. У наших отношений, как говорится, есть история, и она не слишком плоха. Он удивился и переспросил:
— Ирландская цыпочка, да?
Я сокрушенно кивнул, противно было признаваться этому пройдохе за стойкой, что мне что-то нужно. Раз он со мной треплется, значит, треплется и с другими тоже. Того и гляди, поползет слушок, что я… как бы это сказать… поддался? Нет, хуже, раскис. И все, считай, я покойник, ко мне сразу же сползутся все хищники из окрестных городских джунглей. Бармен уставился на меня:
— Дружище, ты меня удивляешь. Вот уж кого не держал за бабника.
Погано. Хуже некуда.
Захотелось влепить ему затрещину, чтоб знал свое место, но так информацию не получишь. Постаравшись придать голосу убедительности, я огрызнулся:
— Это ты о чем?
Он самозабвенно выполнял свою обычную работу: протирал стаканы, прибирал на стойке. Мне пришлось некоторое время ждать ответа. Наконец он выпрямился, почесал нос и сказал:
— Прими мудрый совет, приятель. Держишь от нее подальше. Она водится с тем черным типом, Невиллом. А с ним не стоит связываться.
О Невилле говорили, что он парень серьезный: прикончил как минимум одного наркоторговца и по-крупному промышляет порошком. Я двинулся к выходу со словами:
— Я в курсе.
Бармен не стал насмехаться, хотя явно был близок к этому:
— Ну да, еще бы.
Срань. Срань. Срань!
Эта сучка играла со мной. Я твердо решил выкинуть ее из головы и заняться своим делом. К тому же мне пришлось обзавестись новым ковром, в старом сигарета прожгла дыру на самом видном месте.
Неделю спустя я торчал в пабе, где по вечерам пели караоке. Навар там обычно невелик, постоянные клиенты этой пивной редко покупают наркоту, им петь охота, но и в такие вечера можно кое-что между делом продать. Я сидел в глубине паба, обсуждая кое-какие планы со своим дилером, и вдруг услышал чей-то голос:
— Я хотела бы спеть «Полуночный вой».
Она. Келли. С одной из моих любимых песен Люсинды Уильямс. Наверняка видела у меня диск. Я торопливо оглянулся. Невилла нигде не было. Как только Келли запела, пивная затихла. Ее голос ошеломлял. Поразительно чистый, невинный и все же с намеком на опасность. Перед таким голосом мало кто может устоять. Когда она умолкла, грянули оглушительные аплодисменты. Дилер сидел с раскрытым ртом. Он прошептал:
— Господи, как хороша.
А она спрыгнула со сцены и, сдержанно улыбаясь, направилась в мою сторону. Я твердо решил сохранять самообладание, но, к своему ужасу, проскулил:
— Ты так и не позвонила.
Дилер странно посмотрел на меня.
— А где же: «Привет, как поживаешь?» — полюбопытствовала она. Я отодвинулся, нечаянно дотронувшись до ее руки, и от этого простого прикосновения чуть не задохнулся. Она сказала: — Да, спасибо, я не прочь выпить.
Я заказал две большие порции водки с тоником, безо льда. Она взяла стакан.
— Я предпочла бы «Бушмиллис», но, черт, где мне устоять перед альфа-самцом.
Легкая насмешка. Сияющие глаза с полыхающим в них зеленым отсветом. У меня голова пошла кругом. Я решил действовать без обиняков и спросил:
— Чего ты хочешь?
Она лизнула ободок стакана и сказала:
— Тебя. Прямо сейчас.
Я так и не допил свою порцию. И о черном типе не смог упомянуть. Мы были у меня дома, я срывал рубашку, а она стояла с улыбочкой на губах. Я услышал:
— Белый хмырь дошел.
Она оставила дверь полуоткрытой. И теперь в прихожей стоял Невилл, небрежно держа в руке монтировку. Я взглянул на Келли. Она пожала плечами и отошла в сторону. Невилл вразвалочку приблизился и почти лениво заехал мне монтировкой по колену; я повалился на пол.
— Кошка всегда падает на четыре лапы.
Келли подошла и лизнула его ухо.
— Давай заберем наркоту и поскорее смоемся отсюда. Заметно было, что ему хотелось развлечься. Нарочито растягивая слова, он проговорил:
— Ну что, Лерой? Где твоя знаменитая заначка? Сам отдашь или поупрямишься? Мне-то все равно, так или эдак. Эй, детка, налей-ка нам чего-нибудь покрепче. Что тут есть для дорогих гостей?
Я сказал, что все отдам им, и Невилл рассмеялся:
— Тогда пошевеливайся, браток, если не хочешь неприятностей.
Я прополз по ковру, откинул его и вытащил половицу.
— Нев, тебе «Хайнекен» или «Бекс»? — крикнула Келли.
Я выстрелил ему в пах. Он упал, брызнула кровь. Келли, державшая в каждой руке по бутылке, выронила их на пол. Я заметил:
— Ты опять загадила мой ковер, что за фигня с тобой? — и выстрелил ей в живот. Считается, что такое ранение особенно мучительно. Судя по Келли, это чистая правда. Я склонился к ней и шепнул: «Ну что, ты достаточно загрузилась или маловато будет? У меня еще до фига».
Я заправил рубаху, убедился, что она сидит аккуратно. Терпеть не могу, когда одежда перекошена, она от этого портится. Я огляделся и с досадой заметил:
— Ну вот, теперь комнату придется обставить заново.
Стюарт Хоум
Rigor mortis[3]
В столице я провел всю свою сознательную жизнь, и большую ее часть — стаптывая ноги в сомнительных закоулках Западного Лондона. После войны район Ледбрук-Гроув получил прозвание Дастбоул [4]. Предприимчивые застройщики наживались на нем изрядно. В течение тринадцати лет славного правления тори, в 50-е и 60-е годы, на тамошних трущобах мог сделать состояние любой желающий. Дома то и дело переходили из рук в руки, и цены подскакивали с каждой продажей. Пока в начале 60-х не ввели до нелепого строгий надзор за строительными организациями, в обычае у спекулянтов недвижимостью было заряжать за дома как владельцам, так и другим участникам договора, стопроцентные закладные, планируемые продавцом заранее. И хотя цены при таких условиях оказывались выше рыночных, право собственности все же обходилось дешевле, чем аренда. Увы, новые владельцы для покрытия закладных предпочитали сдавать комнаты, вместо того чтобы зарабатывать на кусок хлеба, как подобает свободнорожденным саксам. Перенаселенность в результате привела к росту преступности, и полиция выбивалась из сил.
Только что завершенное следствие вернуло меня почти на двадцать лет назад, в начало 60-х. О смерти Джилли О’Салливан я узнал прежде, чем явился на Кембридж-Гарденс, 104, и немало подивился тому, что она вообще умудрилась дожить до тридцати пяти лет. Впервые наши пути пересеклись в 1962 году, когда Джилли была еще наивным подростком, а я — свежеиспеченным молодым констеблем. Констеблем я и остался, поскольку повышению в чинах изначально предпочел продвижение по горизонтали и стал коронером. При этой работе случаются значительные неофициальные приработки, и я не единственный коп, который пренебрег служебным ростом, — ведь, чем больше ты на виду, тем меньше у тебя возможностей принять вполне заслуженную взятку.
Джилли О’Салливан, переехав в Ноттинг-Хилл, пять лет снимала квартиру на Бассет-роуд, а в 1966-м переселилась поближе к Элгин-креснт. Кровать, на которой она умерла, находилась всего в нескольких минутах ходьбы от застроек Ноттинг-Хилла шестидесятых годов. В первый раз я позвонил Джилли на Бассет-роуд, когда полиции сообщили, что там скрывается один из ее братьев. Членов клана О’Салливан я и мои коллеги знали как свои пять пальцев. Вся семейка промышляла кражами и сутенерством. Джилли с братом выросли в Гриноке и в столицу приехали уже подростками. В начале 60-х Джилли процветала, неплохо зарабатывая в одном из дорогих клубов Сохо, и в те времена у нее даже сутенер был с приличным произношением и средним образованием. Брата ее в конце концов поймали, когда он вместе с парочкой кузенов обносил ювелирный магазин, и тогда-то я и узнал, что на самом деле он прятался со своим дядей-бандитом в Виктории. После отсидки в муниципальной тюрьме за грабеж его перевели в военную — за самовольную отлучку из армии. Когда же, в середине 60-х, он освободился окончательно, Джилли уже стала в своей семье отщепенкой. Не из-за проституции — родня и знакомые отвернулись от нее потому, что Джилли связалась с битниками и хиппи и подсела на наркотики.
Будь она поумней, так выскочила бы замуж за какого-нибудь из своих богатеньких джонов и сделалась порядочной женщиной. Кое у кого из работавших с ней девушек хватило на это здравого смысла. О’Салливан была красоткой — в прежние времена, конечно; сейчас, глядя на ее труп, любой решил бы, что ей уже стукнуло все сорок. Глаза у нее до самой смерти так и остались голубыми, как пятифунтовая банкнота. Эта наивная голубизна, пока Джилли была юна, заставляла мужчин верить в ее невинность и простодушие. Глаза — что два озера, достаточно глубоких, чтобы в них утонуть, и, разумеется, она делала все, чтобы подчеркнуть этот эффект старательно подобранным макияжем. Потом, из-за нелегкой жизни, красоту свою она потеряла, и, поскольку ее историю я знал, мне не нужно было выпытывать подробности у женщины, которая нашла тело.
Я даже не стал спрашивать у Марианны Мэй, как она попала в квартиру Джилли; Гаррет уже поведал мне, что, найдя О’Салливан в кровати мертвой и торопясь смыться, он оставил дверь открытой. Гаррет, распространитель наркотиков и сутенер, счел за лучшее исчезнуть, не сообщив властям о смерти подружки. Прекрасно знал, что если даже его и не обвинят в ее смерти, так притянут еще за что-нибудь, окажись он поблизости. Я же, получив приказ расследовать обстоятельства смерти в цокольной квартире на Кембридж-Гарденс, 104, отправился сначала в Обсерваторию-Гарденс, где и прихватил его на пару со Скотчем Алексом. Гаррет жил с Джилли, а поскольку меня информировали только об одной смерти, я понял, что либо оба они, либо кто-то один всяко будет «в бегах» в Обсерватории-Гарденс. Кто именно умер, я не знал, покуда не добрался до норы Скотча Алекса, и предполагал, что это мог быть какой-то из их дружков-героинщиков.
Гаррет рассказал мне, что знал, но знал он немного. Покрутившись по своим дилерским делам, пришел домой, увидел на кровати мертвую Джилли и не мешкая сделал ноги. Случайная передозировка — так он считал, хотя не исключал и возможности, что О’Салливан убили некие бандиты, угрожавшие ей расправой за надувательство с наркотиками. Я сказал ему, чтобы он не беспокоился насчет выступления в суде, поскольку, если он согласен на сотрудничество, я не стану упоминать его в своем заключении. Намек он уловил и, вынув из правого кармана джинсов пачку купюр, вручил ее мне. Я похлопал его по левому карману, и Гаррет понял, что игра на сей раз идет всерьез. Достал и отдал деньги из второго кармана. Тогда я ткнул его в живот. Он поднялся на ноги и вытащил еще пачку из пояса. Затем я заставил его снять обувь и носки, но там у него ничего припрятано не было.
Довольный уловом, я пообещал сутенеру О’Салливан написать в рапорте, что Джилли на момент смерти жила одна. Я не сказал ему, что сделал бы то же самое, даже если бы не растряс его на деньги, поскольку для меня запись о ее совместном проживании с наркодилером означала бы лишние и совершенно ненужные хлопоты. Гаррет — подонок, но не дурак, и советовать ему найти себе какое-нибудь другое жилье нужды не было. Более того, я ничуть не сомневался в его способности быстренько ободрать еще какого-нибудь глупца, дабы и полицейского Левера обеспечить его долей, только что присвоенной мною, и расплатиться за прочие долги, которых таким, как он, не избежать, если они хотят оставаться в живых и при добром здравии. И, прежде чем покинуть Обсерваторию-Гарденс, я воспользовался случаем немного пощипать еще и хозяина норы, Скотча Алекса, такого же дилера, как и Гаррет.
Марианна Мэй, сообщившая властям о смерти Джилли, оказалась женщиной вполне респектабельной. С Джилли ее связывал несколько эксцентричный интерес — к религиозному движению «Новый век». А так — лучше человека, который мог бы обнаружить тело, и не придумать. Благодаря ей складывалось впечатление, будто друзьями Джилли ко времени ее смерти были представители среднего класса. До прихода Марианны в квартиру наверняка вереницей ломились наркоманы в надежде разжиться дозой, удиравшие при виде мертвой хозяйки и даже не собиравшиеся сообщать в полицию о наличии смердящего трупа. Гаррет своих заначек тут не оставлял, красть было нечего. А если что и было, то исчезло задолго до моего появления.
Вопросов к Мэй у меня почти не имелось, но я должен был создать видимость, будто исполняю свою работу как положено. Я велел ей подождать в квартире наверху, у соседей Джилли, пока, мол, буду проводить осмотр. Прошелся по квартире, успел прибрать использованные шприцы и прочие признаки употребления наркотиков прежде, чем приехали медики. Затем осмотрел тело. Как и следовало ожидать, на ощупь оно было холодным. Джилли О’Салливан лежала в кровати на боку, голая.
Когда труп перенесли в машину, я поднялся наверх и сказал Мэй, что она может отправляться домой и что я свяжусь с ней, если возникнут какие-то вопросы. Беспокоить ее еще раз я не собирался, но, поскольку имел дело с представительницей среднего класса, вынужден был изображать, что действую по всем правилам. Мэй обладала прекрасными манерами и безупречным выговором, и, дай я ей хотя бы крохотный повод пожаловаться на мои методы расследования, к ее заявлению могли бы отнестись всерьез.
В организме Джилли наверняка присутствовало какое-то количество героина, и важно было преподнести обстоятельства дела так, чтобы избежать токсикологического анализа. Поскольку наркотики она употребляла внутривенно, внешнего осмотра тела можно было не опасаться. На самом деле даже у самоубийц, наглотавшихся таблеток, признаки наркотической передозировки бывают визуально различимы всего в пятидесяти процентах случаев. К тому же между всеми, кто участвует в подобных расследованиях, неизбежно возникает взаимопонимание — порой подмазанное круговоротом ходовых пятифунтовых бумажек.
Я вправе ожидать от патологоанатома определенного результата, и мне не нужно растолковывать это людям, с которыми я работаю. Помимо всего прочего, у меня нет времени расследовать должным образом обстоятельства каждой смерти, случившейся в мое дежурство. Полное расследование смерти каждого вшивого наркоманишки — пустая трата денег налогоплательщиков и моего времени. И каждый патологоанатом, независимо от того, сунули ему пачку пятерок или нет, сознает, что полиции лучше знать, что к чему.
Так что, прося медицинскую науку поддержать, дабы прекратить следствие, мое липовое заключение о естественных причинах отбытия в мир иной Джилли О’Салливан, я хотел не слишком многого. В легких после смерти всегда что-нибудь да найдется, поэтому приемлемым объяснением может послужить бронхопневмония, как это было уже во многих других случаях, когда я не считал нужным проводить полное расследование.
Смерть всегда — результат отказа одного из главных органов, и, согласно юридическим правилам, значение имеет лишь приводящая к этому отказу цепочка событий. От буквы закона практически всегда можно уклониться в пользу его духа.
При обстоятельствах, действительно не вызывающих подозрения, от бронхопневмонии умирают только старики и бродяги. К ней частенько приводит передозировка, но и я, и мои коллеги, имея дело с молодыми наркоманами, трактуем ее обычно как естественную причину смерти. Кому нужно правдивое заключение, которое только расстроит и обескуражит родню какой-нибудь маленькой паршивки, не заслуживавшей на самом деле ни любви, ни участия? Тяжело сообщать скорбные вести, и я многим достойным родителям оказал большую услугу, избавив от осознания того факта, что их дитя было ни на что не годным выродком-наркоманом.
Возвращаясь к частному случаю — в квартире О’Салливан было пустовато. Джилли и ее сутенер Гаррет жили здесь всего несколько недель. Гостиная, она же спальня, снятая на двоих, спартанская обстановка. Для наркоманов личные пожитки — вещь второстепенная, барахлом своим они не дорожат, воруют, если что понадобится, а потом продают. Тем не менее я нашел здесь ежедневник Джилли, последняя запись в котором была посвящена Гаррету.
Бред этот был всего лишь еще одним ненужным доказательством того, что Джилли так и продолжала наркоманить. Для меня — дерьмовым, ведь в моем профессиональном заключении должно было значиться, что смерть ее не вызывает никаких подозрений и вызвана исключительно естественными причинами. Всякий опытный полицейский знает — чтобы ложь сработала, нужно держаться как можно ближе к правде. И значит, мне не следовало в официальном отчете замалчивать тот факт, что Джилли долгое время принимала наркотики. Да и патологоанатом не смог бы не заметить на ее руках следы уколов. Все, что нужно было сделать, — это заявить, что ее пагубная привычка осталась в далеком прошлом.
Получив кой-какой навар от домовладельца Джилли — за то, что закрою глаза на факт распространения наркотиков в его конуре, я позвонил своему приятелю, Полу Леверу, чтобы обеспечить для своего фальсифицированного рапорта, который уже начал составлять, документальное подтверждение.
У констебля Левера на Джилли имелось пухлое досье, а в нем — несколько липовых заявлений, которые он же и заставил ее написать. Еще в середине 70-х Полу хотелось знать точно, что творится в некоторых благотворительных учреждениях для наркоманов, и Джилли он засылал туда в качестве шпиона. И теперь он выдал мне копию вполне подходящего прошения, отосланного ею в одну из таких организаций. Джилли претендовала в нем на должность социального работника и уверяла, будто имеет философскую ученую степень и аспирантскую квалификацию, полученную в Калифорнийском университете, хотя школу она бросила еще в шестнадцать лет и к университетам близко не подходила.
Липовость документа, врученного мне Левером, подтверждало еще и заявление Джилли, что она сама принимала некоторое время наркотики, но завязала с этим в 1972 году. Вранье, конечно, но для моих целей — то что надо, поскольку отодвигало наркоманскую практику Джилли на семь лет назад.
Общество в целом пребывает в блаженном неведении насчет проблем, с которыми сталкивается полиция, но, несмотря на это, люди частенько удивляются моим рабочим методам, стоит мне заговорить о них в открытую. Вынужден сказать — полностью искоренить распространение наркотиков в Лондоне невозможно, и лучшее, что мы можем сделать, — это удерживать его под контролем. Работать позволяется только дилерам, получившим от нас санкцию, и доля от их прибыли служит дополнением к нашему мизерному жалованью. Более того, в начале 70-х Пол Левер и другие полицейские, в том числе и я, с Джилли еще и развлекались.
У Левера имелись основания, как реальные, так и сфабрикованные, для того, чтобы засадить ее надолго. В тюрьму Джилли не хотела и заключила с ним сделку. Наркотиками она должна была торговать от имени Пола, информируя его о дилерах, вздумавших работать без санкции. И согласилась также являться раз в неделю в участок, где мы и пускали ее по кругу. Джилли была не единственной наркоманкой, которую поставлял нам Пол для сексуальных утех, и может показаться, что он — бессердечный человек. Но это лишь видимость, которую он всячески поддерживает, а на самом деле он просто несколько слишком озабочен своим имиджем мачо. Джилли в 1972 году не повезло — она оказалась поблизости, когда один из сослуживцев прошелся на счет Левера, мол, вечно тот на последнем месте в наших групповухах.
Пол, как всякий половозрелый самец, развлекается, поколачивая шлюх во время траха, а тут уж он просто вынужден был доказывать — проявляя крайнюю жестокость, — что не питает никаких противоестественных желаний. Раз, когда я вставил Джилли, он схватил ее правую руку и сломал о свое колено. О’Салливан корчилась от боли, но Пол получил огромное удовольствие, заставив ублажить себя по полной, прежде чем отпустил ее в больницу. Со стороны это может показаться не совсем нормальным, но Пол, в общем-то, хороший малый и искренне верит, что легкая психованность — лучший способ воздействия на шлюх и преступников. В конце концов, единственным, что понимают и уважают эти подонки, является грубая сила. Да и как еще, в самом деле, обходиться с такими, как О’Салливан? В начале 60-х ей не раз предлагали замужество клиенты из высшего общества, но она всем отказала и стала наркоманкой.
Это был ее выбор — жить на дне, и делали мы с ней всего лишь то, что она тоже выбрала сама как способ прокормиться, который и вся ее бесчисленная ирландская родня выбирала, еще со времен Кромвеля. Джилли была не только наркоманкой и проституткой — еще и карманницей, и воровкой, занималась подделкой чеков и прочими аферами. Любой разумный человек согласится, что без законов и без полицейских, неустанно исполняющих грязную работу, общество быстро докатилось бы до состояния диких джунглей. Хватает, правда, и таких благодетелей рода человеческого, что всегда не прочь облить грязью столичную полицию, и огласка следствия по делу жизни и смерти Джилли О’Салливан наверняка лишь подпитала бы неприязнь, которую испытывают к нам их кровоточащие сердца.
Полицейские вроде меня заслуживают любых приработков, какие мы только в состоянии добыть, при условии, что это не ущемляет прав законопослушных граждан. Нарушение правил идет рука об руку с защитой закона; придерживайся я всех формальностей, руки у меня были бы связаны бюрократической волокитой. С подонками и шлюхами считаться нечего, думается мне, как и с «розовыми» [5], блеющими о полицейском произволе. В нормальном обществе преступники не должны иметь никаких прав, тогда и полиции не придется нарушать закон, чтобы защитить порядочных людей.
Барри Адамсон
Майда-Преисподняя
С высоты над воем сирен взгляд у меня всегда непреклонный, хмурый и таинственный. Я склонен верить, что внизу лежит грубый и отвратительный мир. Cправа от меня — полицейский участок Хэрроу-роуд, слева — католический храм Лурдской Божьей Матери и Святого Винсента де Пол.
Преступление и очищение въелись тут в каждый набор из мяса и костяшек, обремененный душонкой. В миг поворота я ловлю свое отражение в захватанном стекле. Я одновременно черен как ночь и при этом бел как саван. О, моя доля!
Я склоняю голову и преклоняю колено. Оно слегка дрожит. Запах жареной пищи обостряет во мне чувство голода сильнее, чем остальные реалии, напоминающие о явном недостатке материального благополучия. Внизу простерлась Хэрроу-роуд, вместе с Ноттинг-Хилл и Майда-Вэйл ограничивающая район, известный немногим как Майда-Хилл. Возвышенность Майда. А для многих и многих этот район — истинная Преисподняя. Майда-Преисподняя.
Если ручка, то она не иначе как сломана. Писавший стиснул ее, и пальцы тут же запачкала немыслимая, неудаляемая жидкость, навеки пометив его, словно виновного в чем-то. Если книга, то ее непременно украдут. Затолкают в темный переулок, обхватят горло пальцами. Стоны и вздохи жертвы — последнее, что подтверждает факт ее существования; потом ее протащат по раскаленным углям и окончательно лишат жизни. Поглотят. Пережуют. Изрыгнут. Растопчут. Майда-Преисподняя.
Украдкой подглядываю по сторонам. Красные, белые, синие кровеносные сосуды с трудом прокладывают путь по затененному серому путепроводу, который известен нам как Путь Ужасов — Хэрроу-роуд. Автобус номер 18 с видом неоспоримого превосходства ползет по всей его длине, будто безобразный толстый ленточный червь. Его красное, сияющее шестидесятифутовое тело разбухло от потных паразитов. Этот Дипилидиум канинум[6] ползет настолько далеко на запад, насколько можно представить. Он непременно застрянет на Мертвой Миле Херлсдена[7], где, словно при встрече со старым другом, вам предстоит все глядеть и глядеть на одни и те же картины вдоль дороги. И, кажется, вы проведете целую вечность на заднем сиденье рядом с какими-то неприятными, дурно воспитанными личностями, пока выбранное вами средство передвижения будет пробираться через Не-Пойми-Что и наконец остановится в Сэдбери, гораздо дальше к западу, чем можно себе вообразить.
Или есть еще путь на северо-восток через Боллардз-Конкрит-Айленд, который торжественно именуют Паддингтон-Безин. По моему мнению, это место не хуже любого другого, чтобы извергнуть там содержимое отравленного желудка. Головка ленточного червя, именуемая также сколекс, скользит к Мерилбоун-роуд; ее путь обрывается у Юстонского вокзала. Жизненный цикл завершен, пассажиры могут выйти и разнести дух преисподней по стране. Именно это я намерен сделать, когда все закончится.
Менее чем в сотне ярдов от места, где я стою, ссутулившись, Грейт-Уэстерн-роуд вливается в ленивую Хэрроу-роуд, и они становятся Элджин-авеню. В этом секторе также заканчиваются Фернхед-роуд и Уолтертон-роуд, создавая своего рода психопустыню. В моем представлении, у этой территориальной единицы пять углов, вместо традиционных четырех. Официальные топографические карты XIX века свидетельствуют через века, что Уолтертон и Фернхед появились много поздней. Существование этих пяти углов наверняка будет доказано, и в наше сознание войдет суровая область ПРОМЕЖУТОЧНОГО ПРОСТРАНСТВА. Я отведу вас туда.
На одном углу банк. Он всегда полон; девушек-кассиров немного, и почти все они только что сделали покупки в Соммерфилде и расхватали весь товар по сниженным ценам, срок реализации которого вот-вот выйдет. За стенами банка они частенько флиртуют с местными жителями, на которых мигом ранее не считали нужным даже взглянуть. Не целуй ее, она кассир. Потом они лениво бредут обратно в набитую до отказа сокровищницу, где какой-нибудь тип вопит на весь зал: ВЫ МЕНЯ ЗНАЕТЕ! ЧЕРТ ВОЗЬМИ! КУДА ОН ДЕЛСЯ? Беззубый желтоглазый субъект с грязными пятнами на пальто начинает рыдать и удаляется, посрамленный.
— Пьянчуга. Дженнифер, появишься у меня?
Потом кассирша будет увиливать от работы, чтобы есть, сплетничать и грезить о новом бизнес-менеджере Клайве, двадцати двух лет. Он малость смахивает на Рональдо, но не так искусен.
На другом углу магазин мобильных телефонов.
— Мобильный телефон не желаете?
Тощая девчушка в облегающем свитерке протягивает прохожим рекламные листовки, никто не берет их, если не считать какого-то подозрительного типа. Тип некоторое время держится в сторонке, а потом чешет промежность и приближается к девушке с сальной улыбкой.
— О, это новый «Эриксон», угадал?
— Да. Пожалуйста. Возьмите. Мой босс…
— Он ведь плоский, не так ли?
— Пожалуйста, возьмите.
— Угу. Кнопочки на нем тугие, можно всю ночь играться. Кто ты, милочка? Полька? Латышка?
— Пожалуйста, я не…
Поделиться книгой: