Помоги проекту - поделись книгой:
Он издавал легкое шипение, когда смеялся. Я был рад, что он в состоянии смеяться над всей этой историей.
— А как Пенни? — спросил я.
— Ее не тронули. Она сейчас живет у друзей под Эппингом.
— А ты где?
— Сплю в магазине на полу.
— Перебирайся ко мне.
Я подумал, может, теперь, когда эти ублюдки избили его, он завяжет со своими темными делишками и вернется к нормальной жизни. Но он только покачал головой:
— Не-а, мне нужно оставаться в Сохо.
Мы договорились снова встретиться в «Стейнерс» в следующее воскресенье. За эти дни отеки на его лице немного сошли, зато синяки приобрели очень живописный зелено-синий оттенок. Я взял нам пару пинт «Стеллы Артуа».
— Мне тут надо кое с кем встретиться, — сказал Магси.
«Вот черт», — подумал я.
В зал вошел курчавый тип с расплющенным носом и кучей золотых цепочек. Он сразу направился в мужской туалет, и Магси последовал за ним. Потом они вернулись, и курчавый ушел.
— Надо выплатить Тэду долги, — объяснил Магси. — Приходится одалживать у других.
«Только не это», — подумал я.
Магси весь так и дергался, причем без всякой видимой причины — барабанил пальцами по стойке, поводил плечами. Похоже, его кокаиновый заряд был на исходе, что только прибавляло ему нервозности. Он заглотил свое пиво в три больших глотка.
— Прости, Декс, — сказал он мне. — Дела. Адьос, амиго!
Магси побежал за новой дозой кокса, а я поехал домой к Шери.
Это был последний раз, когда я видел Магси перед двадцатишестилетним перерывом. Не то чтобы я совсем не вспоминал о нем. Должно быть, полиция держала его под прицелом уже давно, а на следующее утро в конце концов решила нанести визит в его порномагазинчик на Дин-стрит. Они нашли там около унции кокаина и внушительное количество травы. Магси на четыре года загремел в Брикстон. Я не навещал его.
И вот прошло двадцать шесть лет, и я столкнулся с ним в «Ристоранте Иль Полло» посреди Сохо. У нас встреча в «Стейнерс», в том самом заведении, где мы виделись в последний раз, прежде чем он попал в кутузку. Я перевел дух и толкнул дверь, ведущую в бар. Магси был уже там, стоял у стойки с Ричи Стайлсом, его старшим приятелем, который был все такой же высоченный, но за минувшие годы располнел и лишился заметного количества волос. Зато на нем был костюм от «Армани».
— Декси! — воскликнул Магси. — Рад видеть тебя, сынок!
Они уже здорово наклюкались, а на стойке перед ними красовалась целая батарея стаканчиков с текилой и бутылок пива «Corona». Я не смог устоять. Может, виной тому ностальгия по прежним денькам, а может, легкий нервяк, но я лизнул соль, хлебнул текилы, закусил лимоном, а потом затушил пожар в горле глотком прохладного пива.
— Ричи! — сказал я. — Вижу, ты теперь важная шишка!
— И по-прежнему на развеселой работенке, — подхватил Ричи, — но теперь с правительственной лицензией. В наши дни можно грести денежки на совершенно законных основаниях. Никаких тебе полицейских рейдов, ничего такого.
— А ты-то сам что поделываешь? — спросил Магси.
Если я скажу, что стал писателем, это будет выглядеть так, словно я хвастаюсь. Что ж, отчасти так и есть.
— Я писатель.
— Писатель? — переспросил Магси. — Ты зарабатываешь на жизнь писательством?
— Чтобы хватало на все, приходится вертеться, — признался я. — Но в целом меня устраивает. Лучше, чем все мои прошлые работы… а их я со времен экспедиторской фирмы сменил немало: работал на стройке, в бухгалтерии, был помощником библиотекаря. А потом я решил начать новую, настоящую жизнь.
Я почувствовал, что это слегка уязвило старого друга. Но я не нарочно. А чем же занят он сам? Клерк в букмекерской конторе? Или сидит на пособии? Я знал, что от наркоторговли он отошел.
— Боже, сколько ж мы не виделись? — воскликнул Магси.
Я был уверен, что он и сам прекрасно помнит.
— Двадцать шесть лет, — сказал я.
Я был под хмельком, но не пьян.
— Ага… точно… в последний раз встретились незадолго до суда, — сказал он.
— Так и есть, — кивнул я.
Его слова следовало понимать как: «Ты не пришел навестить меня в тюрьме, трусливое ты дерьмо».
Да, я не пришел, он прав. Когда Магси вынесли приговор, то — называйте это паранойей, если хотите, — но я тогда был твердо убежден, что стоит мне прийти повидать Магси, как я тут же попаду в списки подозрительных лиц, якшающихся с осужденными, а там, глядишь, и ко мне, как к Магси, на рассвете нагрянет полиция. А что, если у фараонов недовыполнен план по задержаниям и они решат, что сойдут и дружки наркодилеров? И тогда я тоже окажусь за решеткой — с судимостью и угрозой изнасилования. Нет, даже малейшая вероятность такого поворота событий внушала мне ужас.
А теперь он хотел, чтобы мне стало стыдно, и, чего уж там скрывать, преуспел в своем желании — вот что по-настоящему меня бесило. Знаете, чего он добивался? Чего он действительности добивался, а? Пытался вернуть меня на те же позиции, что и тогда: он — весь такой хозяин мира, а я неудачник, батрачащий на экспедиторскую контору. Как в игре, отбросить мою фишку туда, где она стояла на первом ходу. Он всегда считал меня слабаком, которому не хватает пороху заниматься тем же, что и он: с головой погрузиться в сбыт кокоса и порноиндустрию. Но у него была своя жизнь, а у меня — своя, и я ничуть не жалел о том, как она прошла. Я ведь теперь уже не мелкая сошка в заштатной фирме? А он? Кто он такой теперь, скажите на милость?
А потом до меня дошло… Не самое приятное открытие, надо сказать. Ведь я так и не простил ему то, как он со мной обращался, когда пудрил нос кокаином вместе с главными с Сохо воротилами нарко— и порнобизнеса. Он процветал, а я был никем, и наша дружба тогда для него ничего не значила. А какой стыд и гнев я испытывал, когда Магси пренебрежительно со мной обращался (ну или не он, а кто-то другой, кого я считал другом)! И добавим сюда чувство вины из-за того, что я не навестил его в тюрьме… Все это вкупе как раз и заставило меня описать историю взлета и падения Магси в своем сценарии. Я надеялся, что он порадуется, когда увидит историю своей жизни на большом экране, снятую на лучшую пленку. Если мы раздобудем денег, я стану героем, воспевшим своего друга в кино. Магси на большом экране. Ну, и кто из нас теперь герой дня? Что он делал в своем Бриджуотере или еще где, пока я сидел на крыше «Сохо-Хауза» и пил дорогую минералку? Но вообще-то, подумал я. Вообще-то, если по-честному… Да, если начистоту, то какая разница, что он делал или что делал я… Потому что сейчас мы оба здесь, в «Стейнерс», мы дышим одним и тем же воздухом, пьем одну и ту же текилу и посасываем один и тот же хренов лимон, и никто уже не в состоянии открутить стрелку часов назад, во времена до тюрьмы, до суда, до копов, до ссуды, до кокоса, до Тэда и до той чертовой игры в нарды в Корнуолл-Гарденс. И если по-честному… если по-честному, мне жаль, что все так получилось. Правда, жаль.
Кен Бруэн
Под кайфом
Проклятые ирландцы. Я не устаю их проклинать. Этим скотам, впрочем, начхать на мои проклятия; к проклятиям они привыкли, с молоком матери впитав, как это водится у католиков, ношу первородного греха. И этот их нескончаемый дождь; из-за него они к любой дряни притерпелись. Я предостаточно насмотрелся на ирландцев — когда растешь в Брикстоне, они являются частью пейзажа. Не самой лучшей частью, надо заметить, только куда ж от них денешься. В начале моей карьеры я работал кое с кем из ирландцев и вроде бы изучил их. Но выяснилось, что я знал их далеко не так хорошо, как мне казалось. В одном ирландцам не откажешь — они бесстрашны и могут с шутками-прибаутками совершать абсолютно безрассудные поступки. Если они прикрывают тебе спину, ты можешь не опасаться удара из засады. Зато потом ирландцы набиваются в пивную и начинают болтать. Кого хочешь до смерти заболтают, у меня от их трепа просто волосы дыбом вставали. Так что я больше с ними не связываюсь. Один парень (звали его, конечно, Пэдди) сказал мне как-то: «Не так давно на барах вывешивали таблички: „Цветным, собакам и ирландцам вход воспрещен“». Он улыбался, говоря мне это. Вот что бесит больше всего — эти гады постоянно улыбаются. Пэдди схлопотал восемь лет за паршивую почтовую колымагу, сорвал, видите ли, с себя маску раньше времени, чесалось у него, что ли? Я подъехал в тюрягу, посмотреть, не нужно ли ему чего, а он покачал головой и говорит: «Больше не приходи». Я начал злиться, и он объяснил: «Ничего личного, просто ты брит». Какой-то смысл в этом был, сцапали-то его бриты. Ирландцы обычно с логикой не дружат, но он, заметив мое смятение, добавил: «Я тут со своими. Если они засекут, что ко мне брит приходил, мне кранты». Ну и фиг с ним, пусть себе на нарах томится.
Моя жизнь складывалась неплохо. Я шел в гору — не слишком быстро, но, с другой стороны, куда мне спешить-то? Торговал потихоньку: чуть-чуть амфетаминов, немного героина, ну и кокс, конечно. Сам я все это дерьмо не возил, получал по своим каналам от разных тупых ублюдков, которые, в случае неприятностей, и будут за все отвечать. А я оставался в тени, сбывал товар страждущим и не напрягался особо: кружечка-другая в пабе, караоке четыре раза в неделю, игровые автоматы, а по воскресеньям — полный отрыв и танцы до упаду. Копам я исправно отстегивал их долю, и все были довольны. Никто, конечно, не разбогател всерьез, но кое-что вполне можно было себе позволить. Например, место на парковке, а это, как ни крути, немалая перемена к лучшему. А еще — неплохая квартирка на Электрик-авеню. Я арендовал эту хату вполне законно, но выглядела она так, как будто в нее самовольно заселились; ни один воришка в здравом уме не полезет в такое место. Я обставил свое жилище мебелью от Хила и украсил его всякими интерьерными штучками, вроде плетеных фигурок и корзиночек. Обожаю такие прибамбасы, они генерируют позитивные вибрации. И никаких женщин, я дорожу своей свободой. Естественно, в ночь с пятницы на субботу я подбирал какую-нибудь лисичку и приводил к себе, но все лисички неизменно выметались часа в три ночи. Постоянное общество мне ни к чему. Только впусти в свою жизнь какую-нибудь красотку, и конец кровью и потом заработанной независимости. Под половицей у меня заначка: кокс, пятнадцать тысяч и ствол. А бейсбольную биту я держу возле постели.
А потом я встретил Келли. Я был в «Холодильнике», смотрел совершенно идиотское шоу, которое все почему-то хвалили. Боже, ну и мерзость, хоть бы кто-нибудь им намекнул, что все их якобы крутое представление отдает мертвечиной. Потом я спустился в паб, хотелось промочить горло, чтоб отбить гадкий привкус от спектакля. Заказал пинту горького и услышал: «Как раз под настроение».
Женщина под тридцать, из поздних готов: макияж, тряпки, мироощущение — все у нее такое черное-пречерное. Я ничего не имею против готов, они безобидны, так что пусть себе самовыражаются. Ее лицо не было ни красивым, ни даже миловидным, но в нем чувствовалась жизненная сила. Я бросил на нее свой лучший лондонский взгляд с множеством брикстонских оттенков; этот взгляд ясно говорил: «Отвали». Она почувствовала, что необходимо объяснение, и сказала:
— Горькое в самый раз к горечи на твоем лице.
Я спросил на американский манер:
— Я тебя знаю?
Она рассмеялась:
— Пока нет.
Я взял свое пиво и отодвинулся. Ее окружали другие готы, но именно она была центром, огнем, вокруг которого они роились, как мошкара. В ее глазах был странный зеленый отблеск, из-за которого в них так и хотелось заглянуть. Я встряхнулся и пробормотал себе: «Берегись!» Только за второй пинтой я рискнул снова взглянуть на готскую даму; она посмотрела на меня в упор и подмигнула. Я взъярился, действительно, какого рожна? На посошок мне достаточно, я же не пьянчуга какой-нибудь. Это дерьмо слишком быстро становится привычкой, а я не хочу спиваться; у меня совсем другие жизненные планы. Отодвинув пустую кружку, я направился к двери. Она тут же подошла ко мне и спросила:
— Купишь мне кебаб?
Я услышал в ее голосе ирландские ритмы, она словно выпевала слова. Я остановился и спросил:
— С чего это ты вдруг?
Она улыбнулась:
— Я проголодалась, а одной ужинать не хочется.
Я обвел рукой помещение:
— А как же твой фэн-клуб, разве поклонники не составят тебе компанию?
Она насмешливо улыбнулась, скривив губы, и меня вдруг потянуло поцеловать ее. В голове гудело — будь здоров. Да что за ерунда со мной происходит?
— Обожание порой утомительно, подонок.
Я тащусь от этих лондонских шуточек. «Подонок». Для чего она это сказала? Вряд ли чтобы мне польстить…
— Не знаю. Не знаком с такой концепцией.
Она заразительно рассмеялась и сказала:
— Зачем такие сложные слова? Концепция — это что-то вроде контрацепции?
Не понимаю, почему я решил купить ей этот несчастный кебаб. Может быть, чтобы отвязалась, а может быть, из любопытства. Мало ли что эта готка еще отмочит. Она предложила поесть в парке. Я спросил:
— Ты рехнулась? Там же военная зона.
— А от тебя стоит держаться подальше, — она процедила это так, как будто я был виноват во всем дерьме, которое когда-либо случалось в ее жизни. Или просто искала, на кого вызвериться. Я сказал ей, что живу за углом, и она мурлыкнула в ответ:
— У, какой скорый. Мамочка предостерегала меня от общения с такими, как ты.
Я откусил от кебаба; как и следовало ожидать, он оказался безвкусным и несвежим. Ничего не оставалось, как спросить:
— Такие, как я, это незнакомцы?
Она запустила свой кебаб в воздух.
— Нет, англичане, — и, проводив взглядом шлепнувшийся на дорогу кебаб, пропела: — Покормим птичек.
Привести ее к себе домой было моей первой, но не единственной ошибкой. Не понимаю, что на меня тогда нашло, но я был как под гипнозом. Она оглядела мою квартирку и, да, я чертовски возгордился, до чего у меня славно.
— Кто здесь живет? Пидор-перестраховщик с уклоном в мазохизм?
Уела так уела. Я попытался парировать:
— Ты возражаешь против порядка или тебя пугает чистота?
Вот дрянь, защита — всегда самый верный путь к поражению. Она пришла в восторг, подвинулась поближе, провела мне языком по шее, мгновение — и мы уже слились в объятиях. При всем моем опыте эротических приключений никогда раньше у меня не было такого секса. Позднее, когда мы валялись на полу, и я пытался отдышаться, она спросила:
— Чего ты хочешь?
Она закурила. Обычно у меня дома не курят, но тут я почему-то не стал возражать. Я приподнялся, опершись о локоть, и заметил:
— Думаю, я только что получил то, чего хотел.
Она запустила окурком в направлении раковины. Нелегко было отвести глаза и стараться не думать, куда он упадет. Она сказала:
— Секс. Секс — это ерунда, мелочь. Я имела в виду: в жизни… как бы это сказать? По большому счету?
Я хотел жить без проблем, избежать тюряги, не упустить своего. И сказал:
— Ну, хорошая тачка не помешала бы…
Она оборвала меня:
— Дурь какая. Шикарные авто! Тачки для мужиков теперь вроде фаллического символа, у кого навороченнее, тот и круче. По мне, так обычной колымаги довольно.
Ее голос так и сочился желчью. Прежде чем я успел раскрыть рот, она продолжала:
— Я хочу загрузиться. Чем-нибудь покрепче. Понимаешь, о чем я?
Я чуть не проболтался о заначке под полом. Но удержался и спросил:
— Ну, загрузишься. А дальше что?
Она перестала одеваться и уставилась на меня, как на умственно отсталого:
— А дальше, черт тебя дери, все на свете.
Она направилась к двери. Я спросил:
— Уходишь?
Мне всегда хотелось, чтобы телки исчезали, как только нужда в них отпадет. А тут вдруг…
Подбоченившись, она подняла бровь:
— Думаешь, готов ко второму раунду? По мне, так ты настолько выложился, что тебе нужна как минимум неделя перед новыми подвигами. Или я ошибаюсь?
Да уж. Раньше бабы всегда были мною довольны. Но вместо того, чтобы велеть ей покрепче закрыть за собой дверь, я почти прохныкал:
— Когда мы увидимся?
Поделиться книгой: