Путешествие на космическом корабле "Бигль"

Но точная причина, по которой рождается движение, осталась для него темной. Его зрительное восприятие не могло, очевидно, вместить в себя в подробностях миллионы мышечных рефлексов, позволяющих поднять один палец. Тогда он сконцентрировался на отдельной конечности. Ничего не произошло. Разочарованный, но не потерявший решимости, он прибег к помощи символического гипноза, использовав одно ключевое слово для обозначения всей совокупности вазомоторных процессов.

Медленно одна рука поднялась. Еще одно ключевое слово — и подопечный Гросвенора осторожно встал. Затем Гросвенор заставил его повернуть голову. Скользнувший по стене взгляд подсказал, что такой-то ящик, такой-то шкаф, такая-то кладовая являются «моими». Напоминание едва коснулось сознания. Существо со спокойствием признало свое.

Гросвенору приходилось сдерживать волнение. С бесконечным терпением он посадил, потом поднял птицу, заставил поднести руки к лицу, поцеловать их, двинуться вперед, затем вернуться к своему насесту. В конце концов он усадил ее на место.

Теперь, очевидно, их нервные системы оказались в достаточной степени синхронизированными для того, чтобы он мог воспринимать малейшие оттенки любого внушения. Едва он начал снова сосредоточиваться, как все его существо, мысли и ощущения, заполонило послание. Более или менее автоматически Гросвенор переводил затопившие его тревожные мысли:

«Ячейки взывают, взывают. Ячейки боятся. О! ячейки ощущают боль! Ночь наступила у риимов. Отдались от создания… отдались, Риим… Тени, вихри… Нужно, чтобы ячейки уклонились… Но они не в состоянии. Они имели право быть приветливыми с существом, вышедшим из тьмы, поскольку не знали, что являются ему врагом… Ночь стала мрачной. Все ячейки тянутся назад… Но они не могут…»

Гросвенор замер, пораженный: «приветливыми».

С ужасом он понял, что события, легко объяснялись как тем, так и другим образом. Ситуация была серьезной. Если безумие, поразившее экипаж корабля, явилось следствием попыток проявить приветливость и вступить в общение с чужеземцами, то какие бедствия могут произойти в том случае, когда их симпатия перейдет в неприязнь?

Для него положение представлялось еще более трудным, чем для них. Если он сейчас прервет контакт, они станут свободными. И тогда, возможно, предпримут настоящую атаку. Как только избавятся от него, попытаются действительно уничтожить Бигль.

Значит, у него не было иного выхода, кроме как держаться выбранного пути, надеясь, что, в конце концов, обнаружится возможность повернуть ситуацию в свою пользу.

12

Для начала он попробовал достичь того, что по всей логике могло считаться промежуточной стадией: он сосредоточился на том, чтобы перенести свой контроль на другого представителя группы. Выбор казался очевидным.

«Я любим, — сказал он, воспроизводя в себе ощущение, в определенный момент смутившее его. — Я любим материнским телом, в котором рождаюсь и развиваюсь. Я разделяю мысли матери, но вижу своими глазами и знаю, что я один из группы…»

Как Гросвенор и ожидал, переход совершился внезапно. Он пошевелил самыми маленькими пальцами. Сгорбил хрупкие плечи. Потом снова вернулся к матери. Результат эксперимента был до такой степени удовлетворительным, что Гросвенор почувствовал себя готовым проделать следующий шаг и войти в контакт с существом более удаленным.

И на этот раз он добился своего, возбуждая соответствующие центры нервной системы. Он понял, что находится на вершине дикого холма, поросшего густым кустарником. Перед ним из каменистой почвы выбивался источник. Вдали низкое оранжевое солнце следовало заведенным путем по покрытому кучевыми облаками фиолетовому небу. Гросвенор заставил своего нового подопечного выполнить полуоборот. Он заметил жилище, укрывавшееся среди деревьев на берегу ручейка. Он приблизился и заглянул внутрь. В полутьме он различил множество насестов, один из которых был занят двумя птицами. Обе сидели с закрытыми глазами.

Вполне вероятно, подумалось Гросвенору, что они в данный момент принимали участие в нападении на Бигль.

Оттуда он переместил свой контроль на птицу, находившуюся в той части планеты, где стояла ночь. Он оказался в затемненном городе, среди тесного строя узких домов и переплетения тротуаров. Он переходил по очереди из одной нервной системы в другую. Он не знал, почему связь устанавливается с тем, а не иным существом. Возможно, некоторые подопечные были более восприимчивы к гипнотическому воздействию Гросвенора, чем другие. Возможно даже, что поддающиеся легче всего происходили из семейства самой первой птицы, с которой удалось вступить в контакт. Посетив таким образом два десятка различных нервных систем, Гросвенор решил, что уже получил достаточно полное представление о ситуации.

Он имел дело с каменным веком и с «нейропсихическим сообществом», которому, очень вероятно, не найти подобия ни на какой другой планете. Эта раса обошла далеко стороной ту стадию развития, на которой находилось человечество: эпоху машин с ее открытиями секретов материи и энергии.

Теперь Гросвенор мог в полном спокойствии переходить к следующему и предпоследнему этапу своего контрнаступления.

Он настроился на совокупность характеристик, которые должны были отличать существо, участвующее в данный момент в передаче изображения на Бигль. Прошло какое-то время, короткое, но вполне определенное. Затем…

Он смотрел изнутри одной из картинок и видел через картинку корабль.

В первую очередь, ему хотелось узнать, как развивается баталия на борту. Но следовало обуздать это желание, потому что задача, определенная им самому себе, являлась не менее важной, и возвращение на корабль составляло лишь часть ее. Ему нужно было повлиять на действия группы, возможно, из миллионов особей, повлиять таким образом, чтобы они отступились от Бигля и в дальнейшем могли лишь держаться от него подальше.

Он уже доказал, что может воспринимать их мысли и внушать им свои; в противном случае, те два десятка успешных контактов с птицами не стали бы возможными. Значит, он был готов. Он направил свои мысли в ночь:

«Вы живете во вселенной; вы создаете образы этой вселенной, такие, какой она вам представляется. И об этой вселенной вам не известно ничего, кроме ваших образов. Но образы вселенной, которые находятся внутри вас, не есть сама вселенная…»

Как можно подействовать на разум? Перестроив систему его постулатов. Каким образом можно повлиять на поведение? Разрушив фундаментальные убеждения, верования.

Шаг за шагом Гросвенор продвигался вперед:

«И образы, находящиеся внутри вас, не показывают вам всей вселенной, потому что есть много вещей, которые вы не можете воспринимать напрямую, поскольку не обладаете органами чувств для их восприятия. Внутри вселенной существует свой порядок. И если порядок ваших образов не тот же самый, что и порядок вселенной, это приводит вас к заблуждениям…»

В истории различных форм жизни мало кто из разумных существ совершал когда-либо что-нибудь нелогичное… с точки зрения своей системы координат. Когда основания этих координат были ложными, то есть постулаты разумных существ не соответствовали реальности, логика могла привести их к краху.

Нужно было менять постулаты данной расы. Гросвенор действовал обдуманно, хладнокровно, честно. Он исходил из предположения о том, что риимы беззащитны. Он вносил в их сознание первые новые идеи, какие внушались им за время бесчисленных поколений. Потрясение, он не сомневался, будет неимоверным. Никогда еще так не обрушивались на этих феллахов, погрязших в своих предрассудках. Однако, в Истории достаточно примеров того, как единственный завоеватель, даже не располагающий большими силами, изменял будущее всей феллахской цивилизации.

Огромная индийская империя пала перед несколькими тысячами англичан. Так же легко были покорены все феллахские народы античности; они поднимались, только когда свету, наконец, удавалось проникнуть в их потемки, показав им, что в жизни существует другое, отличное от того, чему учила своя закоснелая система.

Риимы были особенно уязвимы. Их способ общения между собой, каким бы уникальным и замечательным ни являлся, позволял оказать на них воздействие сразу при условии приложения достаточного усилия.

Снова и снова Гросвенор повторял свое сообщение, добавляя каждый раз что-нибудь, относящееся к Биглю:

«Измените картинку, которую вы используете для того, чтобы дотянуться до чужеземцев на корабле, затем уберите ее. Измените ее так, чтобы они могли расслабиться и уснуть, затем уберите. Ваш дружественный акт нанес большой вред людям на борту. Мы тоже хорошо расположены к вам, но ваш способ выразить свое дружелюбие причинил нам зло».

Он не мог сказать точно, в течение какого времени продолжал накачивать своими заповедями необъятную сеть нервных систем. Два часа, может быть. Но какова бы ни была продолжительность действия, закончилось оно резко, поскольку выключатель в энцефалорегуляторе автоматически прервал контакт между ним и картинкой на стене.

Он тут же оказался в привычном окружении. Он посмотрел на стену перед собой. Картинка исчезла. Он бросил быстрый взгляд на Кориту. Свесив руки на пол, археолог крепко спал в кресле.

Гросвенор с содроганием вспомнил данные им самим инструкции: расслабиться и уснуть. Результат находился перед глазами. Все люди на борту корабля, должно быть, спали.

Задержавшись лишь для того, чтобы разбудить Кориту, Гросвенор вышел в коридор. На протяжении всего пути ему попадались лежащие с закрытыми глазами люди, но стены были чисты. Он добрался до рубки управления, не встретив ни одной картинки.

Внутри ему пришлось перешагивать через уснувшее тело капитана Лита, чтобы пройти к приборной панели. Со вздохом облегчения он повернул ручку включения внешнего экрана энергетической защиты.

Несколькими секундами позже, расположившись в операторском кресле, он уже вносил изменения в курс корабля.

Перед тем, как покинуть рубку, он привел в действие, установив на два часа, устройство, блокирующее доступ к рулевому управлению. Обезопасив таким образом корабль от того возможного случая, когда кто-нибудь из людей пробудится с желанием самоуничтожения, он поспешил в коридор для оказания помощи раненым.

Пациенты все до единого пребывали в бессознательном состоянии; следовательно, он мог лишь предполагать, от чего они страдают. Он не рисковал. Каждый раз, устанавливая, что дыхание затрудненно и, по-видимому, человек в шоке, он вводил ему кровяную плазму. Он вкалывал болеутоляющее, встречая скверную рану, и наносил заживляющую мазь на ожоги, ссадины и порезы. Семь раз с помощью Кориты он переносил мертвых в реанимационные палаты: четыре души удалось таким образом вернуть из небытия. И все же осталось тридцать два трупа, которые он даже не стал пытаться оживить.

Они с Коритой продолжали заниматься фельдшерской работой, когда рядом с ними очнулся один геолог, зевнул… затем забурчал ругательства. К нему возвращалась память. Гросвенор смотрел за тем, как человек поднимается на ноги, подходит и, поглядев на них обоих с ошарашенным видом, спрашивает:

— Я могу вам помочь?

Вскоре они имели уже с десяток подручных, которые с остервенением впрягались в работу; время от времени роняемые ими реплики свидетельствовали об осознании того, что происходивший на борту кошмар стал следствием охватившего их безумия.

Гросвенор заметил прибывших Лита и Мортона только когда увидел, как они разговаривают с Коритой. Через некоторое время последний удалился, а оба руководителя подошли к Гросвенору и пригласили принять участие в собрании, которое должно было состояться в рубке управления. Без лишних слов Мортон похлопал его по плечу. Гросвенор не знал, вернулась ли к ним память, поскольку гипноз достаточно часто вызывает самопроизвольную амнезию. И если они оба все забыли, Гросвенору будет чрезвычайно сложно заставить их поверить тому, что случилось.

Поэтому он вздохнул с облегчением, когда капитан Лит произнес:

— Мистер Гросвенор, обсуждая катастрофические события, имевшие место на борту, и Мортон, и я, мы вспомнили, что в определенный момент вы пытались убедить нас в том, что корабль подвергся нападению извне. Мистер Корита доложил нам о ваших действиях, свидетелем которых он явился. Мне бы хотелось, чтобы вы объяснили все произошедшее руководителям отделов, собравшимся в рубке управления.

Рассказ Гросвенора длился более часа. Когда нексиалист закончил, кто-то спросил:

— Должен ли я понять так, что в действительности речь идет о дружественной попытке вступить с нами в контакт?

Гросвенор подтвердил:

— Ну да.

— По-вашему, — сказал тот с горечью, — не следует и поднимать вопрос о том, чтобы отправиться туда и с помощью нескольких бомб уничтожить их всех до последней особи?

— В этом нет никакого смысла. Но мы можем совершить на их планете посадку для более прямого общения.

Капитан Лит живо вмешался:

— Это отняло бы чересчур много времени. Перед нами еще долгий путь. — Он добавил кислым тоном. — К тому же, кажется, это весьма недоразвитая раса.

Гросвенор колебался. Прежде чем он успел заговорить, Мортон спросил:

— Что скажете, мистер Гросвенор?

— Полагаю, капитан намекает на полное отсутствие у данного народа каких-либо механических устройств. Но разумные существа могут иметь известные потребности, для удовлетворения которых машины бесполезны: есть, пить, жить среди друзей и быть любимыми. По моему мнению, эти птицы находят радость в их совместном мышлении и способе размножения. Существовало время, когда человек имел не намного больше, однако уже тогда говорилось о цивилизации; и в то время были великие люди, как и сейчас.

— И все же, — тонко заметил фон Гроссен, физик, — вы не остановились перед тем, чтобы разрушить их образ жизни.

Гросвенор не позволил выбить себя из седла.

— Это нехорошо, когда птицы или люди чересчур зацикливаются на своем. Я всего лишь сломил их сопротивление новым идеям, чего мне, кстати, до сих пор еще не удалось проделать на борту нашего корабля.

В аудитории послышались смешки, и ученые начали расходиться. Гросвенор увидел, что Мортон беседует с Йеменсом, единственным химиком, присутствовавшим на собрании. Йеменс, являвшийся теперь первым заместителем Кента, долго хмурил брови и качал головой. Напоследок он разразился довольно длинной речью, после которой они с Мортоном расстались, пожав друг другу руки.

Мортон подошел к Гросвенору и сказал тихим голосом:

— Химики освободят помещения в вашем отделе в течение ближайших двадцати четырех часов при условии, что им никогда не станут напоминать об этом инциденте. Йеменс…

Гросвенор перебил:

— А что говорит Кент?

Мортон помедлил.

— Кент хлебнул своего газа, — произнес он, наконец, — и ему придется провести в постели несколько месяцев.

— Но, — напомнил Гросвенор, — скоро выборы.

И еще раз Мортон помедлил, прежде чем сказать:

— Верно. И это означает, что у меня не будет конкурентов, поскольку один лишь Кент выступал против.

Гросвенор молча размышлял. Известие о том, что Мортон сохранит руководство над учеными, следовало признать хорошим. Но что станется со всеми недовольными, которые поддерживали Кента?

— Хочу попросить вас о личном одолжении, мистер Гросвенор, — снова заговорил Мортон. — Мне удалось убедить Йеменса в том, что было бы не очень разумно продолжать наступление Кента на вас. Но хотелось, чтобы и вы, в свою очередь, не распространялись о данной истории. Не старайтесь извлечь дополнительную выгоду из вашей победы. Если вас спросят, скажите, что возвращение к статус-кво стало результатом несчастного случая с Кентом, но сами эту тему не поднимайте. Речь идет о мире на борту. Обещаете?

Гросвенор пообещал, затем добавил:

— Могу ли я подсказать вам один ход?

— Давайте, посмотрим.

— Почему бы вам не назначить Кента своим заместителем?

Мортон уставился на него озадаченно:

— От вас я такого совета не ожидал. Лично я не чувствую в себе желания так уж сильно приободрять Кента.

— Речь не о Кенте, — сказал Гросвенор.

Теперь уже Мортон сделал паузу. Наконец, он произнес:

— Пожалуй, это разрядило бы атмосферу.

Тем не менее, он, по-видимому, не испытывал энтузиазма.

— Ваше мнение о Кенте, — заметил с улыбкой Гросвенор, — похоже, совпадает с моим.

Мортон рассмеялся:

— Можно насчитать не менее полусотни людей на борту, которых я предпочел бы в качестве своего заместителя, однако для поддержания мира мне действительно стоит воспользоваться вашей подсказкой.

Они распростились. Гросвенор не был таким удовлетворенным, каким мог показаться. У него оставалось ощущение, что, спровадив химиков из своего отдела, он выиграл стычку, но не сражение. Тем не менее, по его убеждениям, подобный исход в любом случае выглядел лучше продолжения войны, которая могла принять и более ожесточенный характер.

13

Икстл плыл в беспредельной ночи. Время медленно продвигалось к вечности, и тьма пространства была непроницаемой. Сквозь безмерность проглядывали смутные пятна холодного света. Каждое из них, он знал, являлось галактикой пламенеющих звезд, преобразованной расстоянием в вихревую туманность. Там имелась жизнь, которая размножалась на мириадах планет, безостановочно вращающихся вокруг своих солнц. Подобно жизни, извлекшейся когда-то из первозданной грязи Глора, задолго до того как космический взрыв уничтожил всю могущественную расу икстлов, забросив его собственное тело в межгалактические бездны.

Он жил — в этом состояла его персональная катастрофа. Почти бессмертное тело, уцелевшее в катаклизме, поддерживало себя, все более и более слабея, энергией, разлитой в пространстве и времени. Мозг неустанно возвращался к одной и той же мысли; Икстл думал: один шанс из дециллиона, что он когда-нибудь окажется в какой-либо галактической системе. И еще более исчезающе малый — что упадет на планету и найдет драгоценный гуул.

Миллиард миллиардов раз, следуя по кругу, он приходил к тому же самому выводу. Умозаключение стало неотъемлемой частью его бытия. Словно анимационный образ, беспрерывно развертывающийся перед внутренним взором. Вкупе с далекими светящимися лентами там, в черной пучине, это составляло мир, в котором протекало существование Икстла. Он почти забыл об объемном сенсорном поле, сохраняемым его телом. Когда-то он получал от него сигналы, но сейчас не улавливал ничего в радиусе нескольких световых лет.

Он ничего не ждал, и первый признак появления корабля дошел до него с трудом. Энергия, плотность… материя! Очень смутные, ощущения тыкались в уснувший мозг Икстла. Он почувствовал резкую боль, словно вдруг напрягся давно не используемый мускул.

Боль исчезла. Мысль угасла. Мозг снова погрузился в долгий сон, прерванный на мгновение. Икстл вернулся в свой мир безнадежности и мерцающих пятен. Представление об энергии и свете обернулось грезой и начало стираться. Какой-то уголок сознания, пробудившийся более, чем остальная часть, следил за тем, как мысль исчезает и тени забвения разворачивают свои туманные вуали, окутывая слабо вспыхнувший было проблеск. Но снова, и теперь уже более пронзительно, прозвучало сообщение, посланное сенсорами. Конвульсивное движение напрягло изможденное тело. Четыре руки дернулись вперед, четыре ноги резко распрямились в рефлекторном прыжке.

Широко раскрытые глаза настроились. Взгляд, ничего уже не искавший, снова обрел свою живость. Часть нервной системы, контролировавшая поле восприятия, внезапно пришла в возбуждение. Икстл отвлек внимание от биллионов кубических километров, не подающих никаких сигналов, и сосредоточил все силы на установление точного места, откуда поступил импульс.

Но пока Икстл пытался его определить, оно переместилось на огромное расстояние. И только тогда отшельник подумал о корабле, летящем из одной галактики в другую. Одно ужасное мгновение ему казалось, что аппарат сейчас удалится еще дальше и он не сможет его больше обнаружить, что потеряет контакт навсегда, так и не сумев ничего сделать.

Он чуть растянул сенсорное поле и неожиданно опять ощутил возбуждение, вызванное несомненным присутствием посторонней материи и энергии. На этот раз он в нее вцепился. Он вылил в один электромагнитный пучок всю энергию, которую могло поставить ослабевшее тело.

Через этот луч он жадно втянул в себя огромное количество энергии. Ее было больше — в миллионы раз больше — чем он мог использовать. Он вынужден был изливать ее в пространство. Но, словно чудовищная пиявка, он удлинял свою присоску на четыре, пять, десять световых лет и сосал движущую энергию корабля.

Поскольку уже бесчисленные эры он перебивался слабыми лучиками света, Икстл даже не осмелился попробовать впитать в себя колоссальные количества, доставшиеся ему сейчас. Они рассеются в пространстве, которое поглотит их навсегда. Но и то, что он взял, вдохнуло в его тело жизнь. С неистовой силой он ощущал, как расширяются его возможности. Мощным порывом он привел в движение собственную атомную структуру, и сам устремился в луч.

Корабль, потерявший энергию двигателей, но продолжавший движение за счет имевшейся скорости, проследовал мимо и отдалился на один световой год, на два, на три. Всполошенный Икстл осознал, что аппарат ускользает, вопреки всем его усилиям. Но в этот момент…

Корабль остановился, на полном ходу. Он продвигался со скоростью многих световых лет в день и неожиданно замер в состоянии равновесного покоя, вся скорость оказалась мгновенно погашенной. Он все еще был на значительном расстоянии, но уже не удалялся.