Соперницы

Ничего не соображая в покере, понимая только, что творится что-то совсем бесовское, я неотрывно следила за происходящим. Через некоторое время спасовал «бухгалтер».

— Как ваше счастье, Евгений? — вежливо поинтересовался Голубчик.

— Улыбается мне, — отрывисто отозвался лихорадочно взмокший Меркулов и добавил еще.

По моим представлениям, он поставил уже свой доход за пару лет, квартиру и собственную почку. Анатолий делался все ласковее и участливее. Однако в мерцающем свете огней видно было, что и у него на лбу выступил пот.

— Прикуп? — Его крупные, грубые на вид пальцы, прикоснувшись к картам, сделались вдруг ловкими, мелькающими, неуловимыми.

Лепила снова попытался утянуть меня, и я, совершенно забывшись, рявкнула сквозь зубы:

— Отвали, мудак старый!

Тот по-волчьи клацнул зубами и испарился.

— Посмотрим?

— Посмотрим!

Меркулов открыл четырех валетов и туза, Голубчик не спеша выложил одного за другим четырех королей и восьмерку. По помещению пробежал глухой стон. Евгений глухо закашлялся, судорожно зажимая руками рот.

— Не повезло. Это бывает, — Голубчик, не переставая улыбаться, сгреб к себе котел.

— Стойте! Одну минуту! Не уходите! — Евгений вскочил из-за стола и рванулся куда-то.

— Бедняга! — сказал кто-то.

— Отдали б ему игру, Анатолий Маркович, — робко предложили откуда-то из задних рядов.

Голубчик быстро обернулся на голос и иронически вскинул бровь, как бы констатируя всю абсурдность этого предложения. В зал снова ворвался Евгений, хрипло переводя дыхание, почти свалился на стул и выложил на стол тяжелый перстень в старинной окантовке. В свете ламп кровавой каплей блеснул гранат.

— Вот! Я слышал, это кольцо приносит удачу!

Голубчик дернул углом рта, тяжело посмотрел на Меркулова и, вернув губам пришпиленную к ним улыбку, принялся тасовать колоду.

Евгений быстро взглянул в карты — лицо его на мгновение озарилось сумасшедшей надеждой — и, перевернув их рубашками вверх, положил перед собой на стол. Голубчик смотрел на него даже с какой-то жалостью.

Горло мое сдавило судорогой, ногти впились в ладони. Да что же это, не понимает он, что ли, что Голубчику достаточно шевельнуть пальцами — и на руках у него флэш-рояль? На что еще он надеется? Как смеет бросать на стол это кольцо, кольцо Стефании? Где он взял его? Выпросил? Или выкрал, пока она спала? Жалкая тряпка, бесчестный, слабовольный неудачник! И как она может не видеть, что представляет собой ее долгожданный суженый?

Анатолий рассмотрел свои карты, медленно усмехнулся, и вдруг острые зрачки дрогнули. Я проследила за его взглядом. У стола, очень бледная и прямая, стояла Стефания. В запахнутом плаще, наброшенном, должно быть, прямо на ночную рубашку, с рассыпавшимися по плечам волосами. Она не шевелилась, не говорила ничего, лишь смотрела на расположившихся за столом мужчин, и в глазах ее плескалась неподдельная, почти физически ощутимая мука. Анатолий несколько мгновений глядел на нее, потом как-то вдруг посмурнел, дернул плечами и быстро сцепил и развел пальцы.

— Вскрываемся? — осипшим голосом прохрипел Меркулов.

Он поспешно выложил на стол трех дам и двух королей и завороженно, не замечая Стефании, уставился на карты Анатолия. Тот, как-то странно хмыкнув, задел рукавом пиджака о стол и открыл пять мелких карт одной масти.

— Поздравляю, — равнодушно бросил он, поднимаясь из-за стола. — Счастье действительно улыбается именно вам.

Евгений коротко кивнул, тупо глядя на разбросанные по столу купюры. Говорить он не мог. Стефания осторожно тронула его за плечо и сказала просто:

— Пойдем спать.

Догадалась ли она о маневре Голубчика? Конечно, догадалась, ей ли не знать, на что способны в игре его большие сильные руки. И я невольно содрогнулась, воображая, что должна чувствовать сейчас эта женщина, осознавая, что она в который раз уничтожила его надежды, а он в который раз великодушно ее простил.

23

…

Я вдыхаю тяжелый пыльный запах нагретых прожекторами штор. Чувствую жар софитов на лице и упругую пульсацию заполненного зрительного зала. Все замерло, застыло в ожидании. Кажется, будто невидимые электрические разряды то и дело взрываются в сгущенной до предела атмосфере.

Начинает звучать музыка, она заполняет меня, лишает собственного «я». Ни тела, ни души, лишь одно стремление слиться воедино с этой мелодией, стать частью царящей над миром гармонии.

Я больше не вижу потеков грима на лице моего партнера. Это не краснолицый, страдающий лишним весом артист Большого Тарасов, а Каварадосси, мой возлюбленный, молодой итальянский художник, пылкий и страстный. И отвечаю ему уже не я, а ревнивая и порывистая Флория Тоска.

Какое счастье, какой немыслимый дар — иметь возможность прожить тысячи жизней, перекроить под себя множество судеб. Сегодня я Тоска, завтра — египтянка Аида, послезавтра — взбалмошная и страстная Карменсита.

Какое счастье быть любимой толпой, благодарной публикой, отдавать и отдавать им, а взамен принимать целую вселенную любви. Какое невыносимое счастье вести этих людей за собой, завораживать, покорять, наполняя их души дивными мелодиями, тем самым вознося ввысь, отрывая от тяжести будней, протягивая им руку и уводя их за собой в волшебную страну великого искусства. Какое счастье актрисою быть… Снова и снова умирать на сцене для того, чтобы сделаться бессмертной…

Я знаю, это единственное место на земле, где я чувствую себя полностью, безоглядно и безоговорочно счастливой. Где я на своем месте. Откуда мне никогда не хочется убежать, исчезнуть, скрыться. Наоборот, возвращаться снова и снова, словно выполняя тайное предназначение, которое уготовано судьбой.

Тяжелые, выкрашенные зеленой краской железные ворота захлопнулись за спиной с металлическим лязгом. Светлана остановилась, прищурившись от яркого солнечного света, молча разглядывала осевший, ноздреватый, истоптанный ботинками мартовский снег. В воздухе пахло водой и начинающей оттаивать хвоей. Впервые за долгое время к вдыхаемому запаху не примешивалась вонь тюремной баланды и сотни немытых тел. Воздух свободы.

От этого запаха, от обилия воздуха и света у нее закружилась голова, виски сдавило болью, и никак не удавалось собраться с мыслями, решить, куда же теперь. Ведь она так долго ждала этого дня, придумывала, что сделает в первую очередь, а тут вдруг этот глупый страх и растерянность. И она продолжала бессмысленно топтаться на пятачке у тюремных ворот.

Она плотнее запахнула куртку, сунула руки в карманы, пытаясь согреть огрубевшие пальцы, попинала носком ботинка снежный комок и вдруг услышала:

— Здравствуйте, Светлана Алексеевна!

Приставив ладонь к глазам, она разглядела стоящего чуть поодаль, у увенчанного колючкой забора, невысокого серого человечка в клетчатой кепке.

— Вы кто? — хмуро бросила она.

— Меня зовут Григорий Михалыч, — объяснил он. — Анатолий Маркович поручил мне встретить вас и помочь освоиться на первых порах.

И тут же начал таять застрявший в горле ледяной ком. Она с силой выдохнула, стараясь подавить рыдание, сделавшиеся горячими веки щипало и жгло. Как хорошо, боже мой, как хорошо. Толя здесь, Толя ее не бросил, значит, еще не все потеряно.

— Здравствуйте, — сипло прошептала она и вложила озябшую ладонь в его морщинистую обезьянью лапу.

* * *

Добравшись до Москвы, первые дни она, кажется, только и делала, что спала и ела, жадно, без остановки, закусывая шоколадом котлеты. Да еще бесконечно тискала и зацеловывала худого трехлетнего мальчика с навечно испуганными зеленоватыми глазами. Шарахавшийся от каждого громкого звука, как затравленный волчонок, он с первой же встречи вцепился в штанину ее брюк, и, казалось, никакая сила не могла расцепить его маленьких, покрытых цыпками пальцев. Так они и ходили везде вдвоем, так и спали, спутавшись в горячий дышащий клубок.

В собственную квартиру Светлана возвращаться не решилась, слишком живо еще было воспоминание о похабно развалившейся на шелковых простынях гогочущей Тате. Да к тому же тяжело было бы постоянно натыкаться глазами на перемены, произошедшие за время ее отсутствия в родном городе, на знакомой с детства улице. Она и без того, глядя из окна машины, все время отмечала: а тут дом стоял, его снесли, наверно, а здесь булочная, а вот этого киоска раньше тут не было. Поэтому разместились они с Эдом в захламленной двушке Гриши Рыбкина, бессменного порученца Голубчика по делам в Союзе, которыми сам он заниматься не мог, поскольку вот уже два года как отбыл вместе с осиротевшими сыновьями в Израиль. Эту новость сообщил Свете сам Гриша, как и то, что Анатолий Маркович надеется в самое ближайшее время видеть ее гостьей в своем доме в Земле обетованной. Впрочем, за эти два года он успел уже обзавестись домами еще и в Нью-Йорке, и в Париже. Так что, если Свете не понравится в Израиле, это тоже не станет проблемой.

— Так как же, Светлана Алексеевна, готовы вы сделаться предательницей советской родины? — хитро подмигнув, спросил Григорий Михалыч.

Для вчерашней заключенной предложение это звучало фантастично. Неужели возможно вот так вот просто кивнуть — и через несколько недель уехать отсюда, где ничего больше не осталось, только смутная тоска и острый, выжигающий душу стыд, уехать навсегда. Никогда больше не видеть суматошного, чванливого и жестокого города, где она боится лишний раз выйти на улицу, чтобы не столкнуться нечаянно с призраками прошлого. Ведь где-то здесь ходит он, ее неверный возлюбленный, с коньячными глазами, испещренными зелеными искрами, с телом легким и гибким, как молодое дерево. Ест, спит, гуляет по улицам, даже смеется, наверно. И не думает о ней, не вспоминает, не ждет. А за ним, как верная тень, охранник и тюремщик в одном лице, переступает тяжелыми ногами краснощекая, довольная, сытая Тата. За юбку ее, наверно, цепляется уже целый выводок откормленных и избалованных Меркуловых. Ее же мальчик, легкий, как перышко, почти прозрачный, все еще вскрикивает по ночам и не засыпает, пока не стиснет в ладошке палец обретенной наконец матери.

Она никому не нужна здесь. Ее давно забыли, вычеркнули отовсюду. Газеты, некогда превозносившие ее имя, давно истлели, сшитые специально для нее театральные костюмы изъедены молью, место ее на сцене навсегда занято. Бежать, бежать отсюда, куда глаза глядят, и никогда больше не возвращаться. Вымарать, вытравить прошлое, начать все заново, с чистого листа…

Светлана провела ладонью по лицу и отозвалась устало:

— Конечно, согласна.

И Гриша развил бурную деятельность: бегал куда-то, собирал бумаги, давал взятки, названивал нужным людям, откопал какую-то неведомую еврейскую прабабушку… Он же, по просьбе Светланы, отправился на разведку в старую квартиру, обнаружил там пыль и запустение — переехали, значит, молодожены, — а затем очень оперативно и деловито распродал все остававшиеся вещи, оставив Свете только мамино кольцо и серьги. Больше из своей прошлой жизни она не желала брать ничего — ни книг, ни писем, ни фотографий. К черту все, в огонь, в преисподнюю!

Потом были бесконечные очереди и явки в посольство, какие-то вопросы (ответы заранее составил Гриша, а она вызубрила на память), снова документы… А через полгода — немыслимо короткий по тем временам срок — она уже сходила с самолета, крепко сжимая ручку семенившего за ней Эда. Движущаяся дорожка в аэропорту Бен-Гуриона, плакаты, проезжающие вдоль стены, как в замедленной съемке. За огромным окном — бесконечное небо и древняя, как этот мир, земля. Может быть, именно здесь, среди затерянных песков обезвоженной пустыни, она, сирота безземельная по своей сути, найдет наконец покой. Остановит бешеную гонку, бесконечный поиск лучшей доли, выдохнет, расслабленно закроет глаза.

Она не сразу узнала Анатолия. Он и в Союзе всегда выглядел слишком шикарным, «заграничным», а за несколько лет, проведенных вдали от Родины, сделался совсем уж лощеным, блестящим, неотразимым. Словно все это время только тем и занимался, что питался отборными продуктами и наращивал мышцы в спортзале. Крупный, широкоплечий, бронзовую шею оттеняет воротник отглаженной рубашки, благоухающей свежестью, мощное запястье охватывает бледно-металлический браслет «Ролекса», широкая улыбка сверкает белизной. Только вот снова, как раньше, встречает ее в аэропорту, как будто это карма какая-то, заговоренность, заставляющая его терпеливо ждать в любой точке мира, куда занесет ее новый поворот судьбы.

Он сам подошел к ней, выхватил из толпы ошарашенно оглядывающихся эмигрантов, притянул к себе, до боли сжал плечи. Горячие губы дотронулись до щеки и чуть задержались на шее — и тут же отозвалась на их прикосновение, задергалась под кожей короткая голубая жилка. Только теперь, ощутив исходящие от него тепло и силу, вдохнув терпкий запах — выжженная аравийским солнцем кожа, дорогой одеколон, виски, — она ощутила, как истосковалась по этим рукам, словно ограждающим ее от враждебного мира, по этой твердой груди, у которой делается так спокойно и хорошо, по его низкому, чуть хрипловатому голосу. И едва не вскрикнула от разочарования, когда он слишком быстро отпустил ее и присел на корточки перед Эдом, с серьезным видом протягивая ему ладонь:

— Добрый день, молодой человек. Я Толя, а вас как зовут?

* * *

В доме Голубчика, просторном, прохладном, где южный ветер врывался в распахнутые окна, парусами вздымая занавески, она едва дождалась, пока опустится пахнущая пряностями кромешная ночь и уснет сморенный дорогой Эд, и сама пробралась в спальню к Анатолию. Бесшумно проскользнула в приоткрытую дверь, не найдя его в комнате, прошла дальше, в ванную.

Он брился, половина лица была еще в мыльной пене. Увидел ее в зеркале, и тяжелый квадратный подбородок дрогнул, дернулись ноздри. Она подошла сзади, прижалась всем телом к обнаженной спине, оплела тонкими руками шею, легко трогая губами поросший густыми жесткими волосами затылок. Он быстро повернулся, оторвал ее от земли — сильный и стремительный, как хищник, ухвативший добычу. На мгновение показалось — он сейчас разорвет ее, раздавит махиной своих железных мышц, и в ту же секунду удивилась нежной осторожности, с которой этот, без сомнения, в десятки раз более сильный, чем она, мужчина касался ее.

Он отнес ее в спальню, опустил на кровать, целовал жадно, словно боялся, что она исчезнет и он не успеет насытиться. Легкий халат давно уже был на полу, и его твердые горячие ладони скользили по всему телу. И Светлана ощущала, как от каждого его прикосновения в ней бурными толчками пробуждается сумасшедшая, оголтелая жажда жизни. Она жива, все еще молода и сильна, она дышит и движется, чувствует, осязает… Она может быть желанна и любима, несмотря ни на что!

* * *

Свернувшись в клубок у него на груди, она рассеянно слушала, как дышит за окном теплая южная ночь. В доме стояла тишина — сыновья Голубчика обучались в колледже в Америке, а маленький Эд спал в соседней комнате.

До чего же хорошо и спокойно. Кажется, весь мир затаился и не смеет приблизиться к ней, пока она лежит вот так, под защитой этого опасного и сильного зверя. Его мощная грудная клетка вздымается и опадает под тяжестью ее головы, могучая рука обнимает ее, будто он пытается всю ее уместить на ладони, спрятать от всех. С ней никогда ничего не случится, пока он рядом. Вот только… Только этого ей недостаточно.

Быть под чьим-то покровительством, прятаться за спиной другого — это не для нее. Она поклялась не сломаться, снова стать энергичной, решительной, уверенной в себе. Она вернет себе все, что было у нее отобрано. Добьется того, чтобы окружающие, как прежде, преклонялись перед ней в восхищении, не смели перечить и спешили услужить. Не для того она, поверженная королева, сбежала, чтобы становиться бесплатным приложением к здешнему властителю мира. В своей судьбе царствовать и править будет только она сама, двум монархам рядом не ужиться — тесно. Она явилась сюда действовать, добиваться, ступенька за ступенькой подниматься к манящей, однажды уже потерянной вершине. Под другим именем, с другой историей, с выжженным прошлым. Все это обязательно будет с ней, завтра. А сейчас… Сейчас только затишье перед грядущей битвой.

Она потянулась, теснее прижимаясь к нему, прошептала:

— Как бы мне хотелось валяться вот так всегда…

Плечо, на котором покоилась ее голова, мгновенно напряглось, сделалось каменным, он как-то странно хмыкнул:

— Все в твоих руках. Стоит тебе только захотеть, и мы с места не двинемся в ближайшие сто двадцать лет.

Она тихо рассмеялась, провела пальцем по его четко вырезанной верхней губе:

— Тебе станет скучно. Со мной ведь потому только и интересно, что мне никогда нет покоя, всегда мало. Я вечно куда-то рвусь и хочу всего и сразу.

— А ты, оказывается, заделалась доморощенным психологом? — поднял брови Анатолий. — Откуда ты знаешь, что именно меня в тебе привлекает?

— Ну, мы же так похожи с тобой, Толя. Я знаю тебя, как саму себя, — легко засмеялась она.

— Я все-таки надеюсь, что ты ошибаешься, — отозвался он и добавил вдруг с какой-то необычной серьезностью в голосе: — Я, кстати, как раз собирался с тобой поговорить. И, может быть, даже сообщить о себе кое-что, до сих пор тебе неизвестное.

Светлана удобнее устроилась под мягким пледом, отяжелевшие веки опускались сами собой. Она сладко зевнула:

— Толя, давай завтра, хорошо? Мне так хочется спать…

Анатолий промолчал, и она искоса взглянула на него, проверяя, не обидела ли своим отказом. Лицо его было почти неразличимо в темноте, лишь блестели совсем рядом настороженные глаза.

— Спи, — хрипло шепнул он. — Спи…

— Синьора Стефания, я очарован, я восхищен. Никогда в жизни не встречал такой женщины, как вы!

Коротышка-итальянец — как там представил его Толя в начале ужина? Ах, да, Фабрицио Каталано! — влажно блестел круглыми неаполитанскими глазищами и то и дело норовил приложиться губами к ее руке. Светлане — отчего-то она назвалась ему Стефанией и теперь мысленно примеряла на себя это имя — просто-таки жарко делалось от его страстных придыханий. Впервые за последние годы она оказалась в такой приятно щекочущей тщеславие обстановке. Дорогой ресторан, новое, очень открытое платье, бесчисленные взгляды мужчин, кажется, так и бликуют в длинных, дерзко позвякивающих бриллиантовыми подвесками сережках. Она же острит, путая английские и русские слова, хохочет, притворно смущается от откровенных комплиментов и играет бровями.

Она и не думала, что вечер окажется таким приятным. Голубчик еще утром сообщил, что за ужином познакомит ее с каким-то итальянским бизнесменом, большим любителем классической оперы и меценатом. По его словам, итальяшка как-то слышал ее еще в Союзе, страшно впечатлился и теперь за счастье почтет поспособствовать великолепнейшему сопрано наладить нужные связи в западном мире.

— А мое темное прошлое твоего доброго самаритянина не смущает? — недоверчиво прищурилась она.

— А откуда же ему знать про твое темное прошлое? — развел руками Анатолий. — Хорошенько запомни: в последние годы в Союзе ты подвергалась гонениям за свободолюбие и крутой нрав, а теперь наконец смогла вырваться из-за железного занавеса и готова, так уж и быть, осчастливить лучшие сцены Европы своим присутствием. Так ему и заяви, он проглотит.

«Должно быть, какой-нибудь замшелый старикашка в маразме», — решила она. А все-таки подготовиться к вечеру решила основательно. Провела несколько часов в салоне красоты, где старательные работницы окончательно уничтожили последние следы ее невзгод — выхолили руки, заставили волосы блестеть и мягко струиться, а кожу лица сделали гладкой и свежей. Затем отправилась по магазинам и вернулась домой с ворохом приятно шуршащих свертков и пакетов. В общем, она под вечер выплыла из спальни в длинном белом с серебряным отливом платье, оставляющем обнаженными плечи и спину, — и Анатолий восторженно присвистнул.

Теперь же, когда итальянский меценат оказался сорокапятилетним живчиком, с буйными кудрями, сквозь которые проглядывала намечающаяся плешь, и апоплексическим цветом лица, она и вовсе разошлась и чувствовала себя полностью в своей тарелке. Голубчик наблюдал за ней с другого конца стола со странной, болезненной полуулыбкой.

Прощаясь, Фабрицио долго жал ее руку, обещал познакомить со всеми известными ему итальянскими импресарио, каждый из которых, по его словам, был обязан ему чуть ли не жизнью, и клялся, что немедленно застрелится, если она не согласится отужинать с ним завтра.

Она смеялась и говорила:

— Стреляйтесь! Ну что же вы медлите?

— Бедняга Каталано, кажется, совсем потерял голову, — заметил Анатолий уже дома.

Светлана сбросила туфли и, взобравшись на диван с ногами, прикрыла глаза, мечтательно улыбаясь. Голова кружилась то ли от выпитого шампанского, то ли от предвкушения ожидающего ее блестящего будущего.

— М-м-м, надеюсь, — отозвалась она. — Я старалась изо всех сил.

Анатолий разлил по стаканам виски, протянул ей, она поблагодарила кивком. Он опустился в кресло напротив и не сводил с нее тяжелого, напряженного взгляда.

— Пусть только устроит мне прослушивание, а уж я смогу показать, на что способна, — щебетала Светлана. — Надо бы мне заняться своим английским, как считаешь, я не совсем все забыла? И еще, конечно, проблема с документами… Не представляю, как ему удастся раздобыть мне визу в Италию, я ведь бесправная эмигрантка. Впрочем, он, конечно, может сделать мне предложение, это значительно все упростит, — она засмеялась.

— Как ты быстро освоилась, — с ироническим восхищением заметил Голубчик. — Все уже распланировала…

— Толя, ну перестань. Ты что, и правда ожидал, что я буду торчать у тебя дома в халате и принимать милости? У меня, к сожалению, нет времени на ностальгические посиделки. Мне не так мало лет, как ты помнишь, нужно действовать быстро.

— Приятно видеть, что ты не меняешься, — сквозь спокойный ровный тон его голоса пробивалась тщательно скрываемая ярость. — Ни секунды не раздумывая, отбрасываешь за ненадобностью все, что мешает в достижении цели. А тебе никогда не приходило в голову, что вместе с тем ты отталкиваешь и что-то нужное, может быть, даже необходимое? С завидным постоянством обеими руками отталкиваешь собственное счастье.

— Ой, боже мой, Толя, что за высокопарность? Ты перебрал за ужином? — поморщилась она. — Пойду-ка я спать, пока мы с тобой не добрались до «ты меня уважаешь?».