Соперницы

Эд довольно быстро нашелся.

— Мам, — поморщился он, — давай без этих мелодраматических вопросов. Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я здесь делаю.

— Алена! — Стефания обернулась ко мне, кипя праведным гневом. — У нас ведь был с вами разговор в первый день. Мне казалось, мы поняли друг друга.

— Был, — покаянно кивнула я. — Но, понимаете, бывают такие ситуации, когда… Словом, когда все благие намерения летят к черту…

— Мама, — вклинился Эд, — я давно хотел все тебе рассказать. Мне надоели эти глупые прятки. Алена — моя жена.

Холеное породистое лицо примадонны передернулось.

— Ну… почти жена, — поправился Эд. — Мы хотели расписаться вчера, но не получилось. Мы любим друг друга, понимаешь? И все уже решили!

— Когда же это вы успели? — осведомилась Стефания. — Если мне не изменяет память, вы познакомились десять дней назад. И ты уже успел убедиться, что это всерьез и надолго? Вас, Алена, — она обернулась ко мне, — мне тем более трудно понять. Я ведь и так пригласила вас в Рим, зачем понадобилось искать объездные пути? Неужели вы так мало верите в свои профессиональные возможности? Решили, что ухватиться за моего сына будет вернее?

И поделом тебе, дура! Возомнила себя Джульеттой. В твои честные намерения не верят даже посторонние, а ты отчего-то поддалась всей этой романтической чуши. Сама бы первая высмеяла подобную историю: ловкая стерва окрутила доверчивого лоха. Попробуй теперь доказать всем, что ты не верблюд.

Я молчала, пристально изучая узор вытертого линолеума на полу. Эд же с пылкостью Дон Кихота вступился за мою честь.

— Как тебе не стыдно! — вскричал он. — Я не узнаю тебя, мама! Когда ты успела стать такой жестокой, такой циничной? Разве не ты всегда говорила мне, что чувства не поддаются логике? Почему ты нам не веришь?

— Эд, тебе восемнадцать! — всплеснула руками не на шутку уязвленная синьора. — Это твое первое серьезное увлечение. Ты забудешь ее через неделю, у тебя в жизни таких еще тысячи будут. Я старше, я лучше знаю.

Эд соскочил с кровати, все еще завернутый в простыню, прекрасный, как античный бог в белоснежной тоге. Взбешенный, раздосадованный, готовый до последнего отстаивать святость и чистоту наших отношений. Если бы я не потеряла голову от него еще давно, я бы влюбилась сейчас.

— Это пошло, то, что ты говоришь! — хлестко бросил он. — Я никогда бы не подумал, что услышу от тебя такие избитые, мещанские слова. Разве тебе никогда не было восемнадцать? Разве ты никогда не любила? И не понимаешь, что я сейчас чувствую?

Черные блестящие глаза примадонны запрыгали, взлетели и опустились изогнутые ресницы, скулы чуть тронул румянец. Она взмахнула белой гибкой рукой — словно лебедь, повела крылом и неожиданно рассмеялась:

— А идите вы к черту, дети! Делайте, что хотите! Все равно никого не послушаетесь, пока не разобьете собственные лбы.

Она шагнула к Эду, притянула к себе его голову, поцеловала в спутанные вихры. И в это мгновение, когда она прижимала сына к себе, дотрагиваясь губами до его лба, лицо ее стало вдруг совсем другим — мягким, нежным, отрешенным. И я поняла, что для нее, успешной, знаменитой, обласканной публикой, нет в жизни ничего дороже и важнее этого мальчишки. Что, несмотря на всю ее твердость и властность, а может быть, именно благодаря им, любит его она безоглядно, бескомпромиссно, бешено. Любит как единственное вырванное у жизни сокровище. И мне на секунду стало вдруг страшно от столкновения с таким сильным, неуправляемым, стихийным чувством.

Стефания прошептала:

— А все-таки, если не ночуешь дома, лучше предупреждать. — Затем качнула головой, перевела дыхание и объявила решительно:

— Эдвард, когда м-м-м… приведешь себя в порядок, зайди, пожалуйста, в каюту, я хочу познакомить тебя… с одним человеком.

* * *

Эд вернулся через два часа, и, увидев его, я даже испугалась. Создавалось ощущение, что Стефания познакомила его с самим дьяволом из преисподней. Мальчик мой глядел мрачно, губы его, обычно такие скорые на улыбку, были сурово сжаты, брови хмурились. Он молча прошел в мой пенал и повалился на койку лицом в подушку. Я присела рядом, осторожно тронула его за плечо:

— Эй! Ты чего?

Он буркнул, не поднимая головы:

— Да так… Познакомился кое с кем…

— С Евгением? — понимающе протянула я.

— Ты знала? — немедленно вскинулся он. — Знала и молчала?

— Догадывалась, — кивнула я. — Так получилось, что, когда я разбирала записи твоей матери, мне стала известна эта история.

— Почему ты мне не сказала? — Он обвиняющее уставился на меня покрасневшими глазами.

— Ты и в самом деле считаешь, что я должна была разболтать чужую тайну? — вскинула брови я.

Не могла же я, в самом деле, сказать моему пионеру-герою, что поначалу намеревалась использовать случайно выкопанную информацию в своих целях. Пришлось изобразить благородное негодование, и, наверно, это получилось хорошо, потому что Эд немедленно смутился и сказал:

— Извини, ты права, конечно. Я просто… никак не могу прийти в себя.

— Но разве это так уж плохо — найти отца? — попыталась ободрить его я. — Чего ты так расстроился? Вряд ли он станет пороть тебя по субботам…

— Ты не понимаешь, — горячо заговорил он. — Она все разрушила, все, чем я жил до сих пор! Господи, я всю жизнь считал ее идеалом. Она была для меня не просто матерью, а символом чистоты, женственности, красоты. Я думал, что если на кого и можно положиться в этом мире, то это на нее. Она всегда находилась рядом, всегда понимала меня, во всем поддерживала. Я был уверен, что у нас идеальная семья, что отец и мать искренне любят друг друга. Когда он умер, я боялся, что горе сломит ее, старался, как мог, помочь ей, утешить. А теперь вдруг все, чем я жил до сих пор, оказалось ложью. Мой отец неизвестно кто, мою мать я совсем не знаю… Почему она молчала все эти годы, а теперь вдруг решила открыться? Вся эта пакость, пошлый вульгарный фарс… Она учила меня быть смелым и правдивым, а сама оказалась трусливой, лживой, подлой…

— Подожди, — попыталась я прервать этот хлынувший на меня поток горечи, — мне кажется, ты несправедлив…

— Нет, это ты подожди! — резко оборвал он. — Я ненавижу их всех: этого хлыща с постным лицом, которого мне теперь нужно считать отцом вместо Фабрицио, его скандальную толстуху, на которую он посмел когда-то променять жену, ненавижу собственную мать… Можешь ты это понять? И самого себя тоже…

— Господи, себя-то за что? — участливо спросила я.

— За то, — глухо произнес он. — За то, что оказался таким жалким слабаком. Что сбежал…

Я придвинулась к нему, притянула его голову к себе на колени, принялась ласково перебирать отливающие медью кудри. Бедный мой, чуткий, наивный мальчик. Такой юный, ничего не знающий о жизни, жаждущий справедливости со всей юношеской жестокостью. Он сам никогда не ошибался, никогда не поступал против совести и оттого не знает милосердия. В конечном счете именно лучшие, честнейшие и неиспорченные идеалисты оказываются самыми беспощадными палачами. Им, непогрешимым, непонятны человеческие слабости и ошибки. Стефания боялась, что он не простит ей… И правильно боялась. Кому, как не ей, знать, какого правдолюба она воспитала.

Я гладила его по волосам, убаюкивала и приговаривала вполголоса:

— Хороший мой, честный, добрый… Не мучайся так. Все наладится, все будет хорошо.

А сама не могла не думать о темноглазой женщине, женщине, которая пошла ва-банк и проиграла.

22

— Алена, вот ваш гонорар за работу, — Анатолий Маркович протянул мне бумажный конверт. — Я немного добавил за оперативность.

Глаза Голубчика под набрякшими тяжелыми веками налились красным, по движениям его сильных рук, чуть более плавным и размашистым, чем обычно, я поняла, что хозяин «Михаила Лермонтова» за этот вечер не раз прикладывался к бутылке с вискарем. Неужели уже знает о счастливом воссоединении Стефании и Евгения?

— Да что вы, это не срочно. Я вполне могла бы подождать до конца круиза, — рассыпалась в любезностях я, сама же, однако, поспешно спрятала конверт в сумку.

— Ну зачем. Как я понял, ваша работа почти окончена, — возразил Голубчик. — Тем более, учитывая новые обстоятельства, необходимость в вашей помощи у Светланы может уже не возникнуть.

Знает, поняла я. Ну что ж, это понятно, наверняка у него тут полно нанятых осведомителей, да и просто бескорыстных доброжелателей. Бедняга, поплатился, можно сказать, за собственное благородство. Не захотел выкинуть Меркулова с теплохода, решил показать, что не боится соперничества, ну и получил. Интересно, ожидал ли он такого исхода? Я, к примеру, до последнего не могла поверить, что Стефания предпочтет бывшего мужа, это же нонсенс.

Однако, как ни горько было Анатолию Марковичу осознавать собственное поражение, держался он молодцом, впрочем, как и всегда. Его железная выдержка давно уже являлась предметом моей тайной зависти.

— Хорошо, как вам удобнее, — улыбнулась я, — если вам еще когда-нибудь понадобятся мои услуги…

* * *

В комнате, смежной с кабинетом босса, тихо хлопнула дверь, и на пороге показалась Стефания — в легком белом платье, вся словно светящаяся, кипящая жизнью, помолодевшая. Как ни пыталась она выдержать подобающее финальному объяснению томное и печальное выражение лица, радость и оживление так и прыгали в ее блестящих черных глазах.

— Толя, — осторожно начала она и осеклась, увидев меня. — О, привет, Алена!

— А-а, госпожа Меркулова! — расплылся в сардонической усмешке Голубчик.

Он поднялся из-за стола навстречу вошедшей. Теперь стало заметнее, что он много выпил, в обычном состоянии он никогда бы не позволил себе такого издевательского приветствия.

— Ты уже знаешь, — стараясь оставаться спокойной, констатировала Стефания.

— Конечно, я ведь неустанно забочусь о комфорте пассажиров. Как же мне не знать, что одному из них так не понравилось в каюте третьего класса, что он приложил все усилия, чтобы переехать в люкс.

Он подошел к Стефании почти вплотную. Рядом с его могучей каменной фигурой она неожиданно показалась особенно хрупкой и беззащитной, и я невольно вздохнула о том, какой красивой парой они могли бы быть, не появись на корабле бывший муж-неудачник.

— Впрочем, — продолжал глумливо Голубчик, — здесь вряд ли есть моя вина. Полагаю, страной проживания этот привередливый гражданин также недоволен и в самом скором времени переместится значительно южнее. Или, может быть, это ты переедешь в Москву, бросишь сцену, будешь жить на зарплату художника-оформителя? — Его черные брови поползли вверх, губы сложились в издевательскую усмешку. — Так как же, пойдешь на такую жертву?

Зрачки Стефании задрожали, краска сбежала с лица.

— Даже… — начала она плоским злым голосом. — Даже если бы я решилась на это, он ни за что не примет…

— Примет, еще как примет, — заверил Анатолий. — Ему не привыкать принимать от любящих женщин поддержку и утешение.

Он вернулся к столу, щедро плеснул виски в стакан, забыв предложить остальным — небывалый случай, отхлебнул и продолжил:

— А потом твоя жертвенность встанет ему поперек горла, и он начнет тебя изводить и мучить. Тебя — и самого себя заодно. Закатывать истерики, ревновать, требовать ежедневного подтверждения, что ты не жалеешь о том, что сделала. Ты опять будешь раздражаться, орать и пропадать из дома. Это ведь у вас уже отработанный сценарий. Мне даже кажется, вы находите в этом какое-то мазохистское удовольствие.

— Перестань, — Стефания изо всех сил пыталась держать себя в руках. — Я понимаю, что ты разочарован.

Голубчик хрипло, страшно рассмеялся.

— Разочарован — не совсем верное слово…

Он неожиданно шагнул вперед, стремительный, резкий, будто бы мигом отрезвевший, стиснул ее плечи своими огромными ручищами и хорошенько встряхнул Стефанию, так, что голова ее мотнулась назад, темные, забранные кверху волосы рассыпались по плечам.

— Я просто взбешен, — угрожающе тихо выговорил он, — взбешен тем, как взрослая умная женщина собственными руками калечит свою жизнь! Честно говоря, любовь моя, я с трудом удерживаю желание тебя придушить.

На этом месте я, пискнув «извините», бросилась вон из каюты. Ярость всегда спокойного, сдержанного Голубчика по-настоящему меня напугала. Черт его знает, до чего там у них дойдет. А единственным свидетелем убийства становиться не хотелось.

Я вылетела на палубу, перевесилась через перила и жадно вдохнула остывающий вечерний воздух. Сцена в кабинете никак не шла из головы. Может, сказать Эду? Или Меркулову? Или просто заорать, позвать на помощь?

Вскоре, однако, дверь покоев Голубчика хлопнула, Стефания, растрепанная, зажимая рукой ворот платья, от которого отлетела пуговица, не замечая меня, пролетела мимо. Ну что ж, по крайней мере, она жива. В том, что Голубчик тоже выстоял в разразившейся буре, я убедилась чуть позже, ночью.

* * *

В небольшом корабельном баре повисла необычная тишина. Не слышно было привычного для этого времени разудалого гогота, никто не танцевал, и даже музыку усатый бармен приглушил. Все посетители сгрудились у одного из столиков, и я, забредшая сюда на минутку, выпить кофе, не сразу поняла, в чем дело, и лишь по отдельным репликам догадалась: за столом идет игра в покер, и, кажется, игрокам пошла карта. Разговоры мигом смолкли, все, затаив дыхание, обступили покеристов. Заинтересованная, я протиснулась сквозь толпу и увидела сидевших за столиком.

В самом углу, вжавшись тощей спиной в стену, склабился Ванька-Лепила. Пять карт лежали перед ним на столе рубашками вниз. Напротив него суетливо ерзал на стуле какой-то неизвестный мне тип в круглых очочках, похожий на бухгалтера. Рядом, откинувшись на спинку кресла, балагурил и посмеивался Голубчик. Вид у него был самый непринужденный и добродушный, картами он совсем не интересовался, словно попал за этот стол совершенно случайно, проходя мимо, и играть-то согласился, только чтобы не обидеть докучливых приятелей. Я же, однако, понимала, что Анатолий Маркович впервые за поездку ввязавшийся в игру, явно сделал это с какой-то вполне определенной целью. И мотивы его стали ясны, как только я разглядела четвертого игрока.

Четвертым был Меркулов. Сильно навеселе, видимо, полностью ошалевший от обрушившегося на него счастья, чувствующий себя в этот вечер королем мира, он лихо сдвигал к центру стола мятые денежные купюры. Рядом с ним тем не менее оставалась еще довольно внушительная горка денег.

— Сегодня мой вечер, мой! — задушевно объяснял он, оборачиваясь то направо, то налево. — Вы уж извините, ребята! — это уже товарищам по игре. — Везет мне сегодня! Я, может быть, всю жизнь прожил только ради одного этого дня.

— Да, братуха, карта тебе сегодня прет, — скрипуче подтвердил Лепила.

«Бухгалтер» мелко закивал, поправил очки:

— Поразительная удачливость!

И мне отчего-то снова сделалось не по себе, я перевела взгляд на Голубчика и почувствовала, как сердце, подпрыгнув и ударившись о ребра, замерло на мгновение, а затем оборвалось куда-то в пустоту. Налитые кровью кипящие глаза хищно блеснули из-под каменных век. Лишь на долю секунды, незаметно для окружающих, а твердый рот все так же сложен в приветливую улыбку.

— Да у вас, должно быть, четыре туза на руках? А у меня слабовато…

«Невозможного для меня было мало», — вспомнился его негромкий завораживающий голос. Господи, да этот раздухарившийся олух не представляет, с кем уселся играть. Да он же… Он вообще ничего не знает ни про него, ни про его отношения со Стефанией. Хохочет, то и дело отхлебывает из заботливо пополняемого стакана, сыплет деньгами, не понимая, что над головой его уже завис топор, готовый в любую секунду обрушиться.

— Ну что, мне теперь либо бросать карты, либо ставить тысячу, — раздумчиво произнес «бухгалтер».

— Валяй, ставь! — махнул рукой Лепила.

— Погодите, я не решил еще, — волновался тот, прикидываясь азартным неумехой, а все-таки выложил на стол две пятисотдолларовые бумажки.

Я чуть не охнула. Евгений тоже на пару секунд затормозил и осоловело уставился на появившуюся перед глазами зелень. Сам наверняка за такие деньги полгода впахивает.

— А, жопой чую, не выйдет ничего. Раскатаете дочиста. Пас, — Лепила отбросил карты и поднялся из-за стола.

— Отвечаю, — спокойно произнес Голубчик, выкладывая на стол купюры.

Лепила углядел в толпе меня, придвинулся, стиснул локоть своими цепкими клешнями, по-хозяйски просунул ладонь под майку.

— А-а-а, глазастая! Что-то не видно тебя. Я уж заждался, когда в гости зайдешь. Все динамишь старичка?

Я заученно лепетала что-то про работу, заевшую мою молодую жизнь, пыталась высвободиться, морщась от отвращения. Урка недоверчиво щурился, нахально шарил клешнями по телу и предлагал, не откладывая дела в долгий ящик, прогуляться до его апартаментов сейчас же.

— Давайте же досмотрим! — возражала я. — Интересно!

— Да что там интересного? Катуха — верняк! — мерзко загыгыкал он. — Маркович этого лоха нарочно бояровал, замастырит его в момент, обдерет как липку.

На висках Меркулова выступил пот, он придвинул к центру стола все выигранные за вечер мелкие купюры, махнул рукой и быстро выговорил:

— У меня в каюте еще есть. Поверите в долг?

— Отчего же не поверить хорошему человеку, — вальяжно отозвался Голубчик.

— А я в свое счастье верю, — возбужденно рассыпая изумрудные искры из глаз, объявил прекрасный принц. — Отвечаю и добавляю еще тысячу.

Голубчик, не изменившись в лице, записал сумму на краю бумажного листа.