Соперницы

18

Мы с Эдом едва успели на теплоход до отплытия. Честно сказать, я полагала, что Стефания уже мечется по палубе в панике, что обожаемый сынок отстанет от рейса, однако на пути никто не встретился. Белоснежный «Михаил Лермонтов», плавно покачиваясь, мирно разворачивался в сиреневых весенних сумерках. Мы, взявшись за руки, молча стояли на корме, наблюдая, как движется, удаляясь, полоса огней на берегу.

* * *

…После нашего стремительного бегства Стефания несколько минут в волнении мерила шагами каюту. Эта женщина… Это широкое, кажется, излучающее спокойствие и добродушие лицо, бледно-голубые, словно выцветшие на солнце глаза, левый немного больше правого, острые, как будто бы стальные зрачки и тонкие злые губы. Женщина, много лет являвшаяся в снах, в которых она с открытой дружеской улыбкой бросалась обнимать Стефанию, притискивала сильными руками к пышной груди, сжимала все крепче, крепче, пока та не начинала задыхаться, яростно пытаясь вырваться. Как посмела она явиться сюда? Находиться с Ней в одной комнате, дышать одним воздухом, слышать одни и те же звуки… От этого тошнотворного ощущения ей стало плохо, по-настоящему физически плохо.

Господи, неужели когда-то она так сладко рыдала, уткнувшись в эту пышную грудь, неужели эти пухлые руки с короткими сильными пальцами гладили ее по волосам, эти губы произносили ласковые слова, увещевали, утешали… А после злобно кривились, выкрикивая отвратительные, грязные ругательства. «Моя персональная Саломея, виновница самого сильного, самого страшного моего поражения».

Господи, жизнь словно специально подсылает ее, чтобы вносить смуту и разлад в ее отношения с любимыми. Забавное, должно быть, чувство юмора у судьбы — облачить беса-разрушителя в облик круглой крикливой тетки в бутафорском русском народном сарафане.

Что она наговорила тут, что наплела? А главное, что смог расслышать, понять из ее криков Эдвард? Бедный мальчик, он требует правды, доискивается до истины, даже не понимая, зачем. Совсем еще юный, ни разу не получавший от жизни под дых, а потому уверенный, что именно в правде и заключается спасение. Он не допускает мысли, что его собственный, знакомый и понятный мир способен рухнуть от такой вот неосторожно вытащенной на свет правды.

А может… Может, это она пытается оправдать собственное молчание, вызванное страхом, смертельным страхом. Что, если он узнает? Как он отреагирует? Попытается ли понять ее или беспрекословно осудит, отвернется в отвращении? Это ведь, пожалуй, единственное, чего она еще боится в жизни — потерять любимого сына.

В смятении Стефания прошла в спальню, распахнула шкаф и уткнулась лицом в собственное платье. Темная атласная материя приятно холодила разгоряченную кожу, знакомый запах духов успокаивал. Это был ее давний испытанный способ успокоиться и взять себя в руки. Ничего, ничего, осталось немного. Скоро она выполнит свое обещание Голубчику, заберет Эда и уедет отсюда. Домой, в Италию. Туда, где круглый год светит солнце и листья на деревьях никогда не опадают. Где никто не сможет без приглашения проникнуть к ней в дом, тщательно охраняемый днем и ночью. Она придумает, что солгать Эду, выпутается, лишь бы сбежать отсюда.

Дыхание ее выровнялось, сердце стало биться тише. И в этот момент в дверь постучали.

Должно быть, Эд вернулся. Сейчас опять накинется с расспросами, паршивец! Она прошла через гостиную, резко распахнула дверь и отпрянула. На пороге стоял Евгений.

Вечернее солнце било ему в спину, затеняя черты лица. И оттого оно казалось моложе, мягче, словно и не было этих врозь проведенных лет. Отточенная игла вонзилась куда-то под левую лопатку, горло сдавило судорогой. Господи, неужели и в самом деле где-то существует параллельная жизнь? Та, в которой все правильно и единственно верно, где любящие не мучают, не ранят и не предают друг друга, та, в которой остался золотой вечер под низкой дощатой крышей дачного чердака?

Стефания отошла в глубь комнаты, сцепила пальцы, стараясь унять колотившееся в груди волнение, сказала намеренно резко:

— Если ты думал застать Наташеньку, то опоздал, она уже ушла. Или вы договорились ходить ко мне по очереди? Ваша семья проявляет удивительную настойчивость, стараясь донести до меня, как я вам безразлична.

Она видела, как дрогнуло, исказилось лицо Меркулова. Он не ждал от нее этих слов, пришел для чего-то другого, но теперь было поздно — прямые, словно кистью нарисованные брови взлетели, скулы заострились, в глазах вспыхнули гневные изумрудные искры.

— А ты нисколько не изменилась, — едко заметил он. — Нет, я имею в виду не твою неувядающую красоту, хотя ей, конечно, отдаю должное. Я о твоем непобедимом эгоизме. Все еще уверена, что мир крутится исключительно вокруг тебя? О других думать так и не научилась?

— Знаешь, некоторым действительно приходится крутить этот мир самим. Не все могут позволить себе плыть по течению и предаваться созерцанию.

Она выпаливала хлесткие ответы, словно помимо воли. Где-то внутри все сильнее щемило. Да что же это, обречены они, что ли, в самом деле, как заводные игрушки, вечно танцевать этот опостылевший танец из взаимных жестоких упреков и горьких невысказанных обид? И прошедшие годы, и опыт, и благие намерения здесь бессильны?

— Не ври хотя бы самой себе, — отозвался Евгений. — В былые времена ты могла позволить себе все, что угодно. Нет, тебе самой нравилось постоянно куда-то рваться, лететь, бежать. А на других — на тепло, близость, понимание — времени просто не оставалось. В твоей жизни даже для ребенка места не было! Ты боялась потерять хотя бы часть своей драгоценной свободы. Боялась, что пеленки и горшки подпортят твой образ загадочной звезды.

— Ну что же, как мы помним, ты недолго печалился по этому поводу и очень скоро нашел тепло, близость и понимание на стороне. — Ресницы ее дрогнули, губы чуть побледнели, и Евгений понял, что ему удалось наконец-то пробить ее железную броню. — Твоя законная жена и моя дорогая подруга. Неизменная Тата, верная Тата! Оказывается, ей прекрасно удавалось подменять меня не только на утренних репетициях, но и в собственном доме, в моей постели! И в качестве матери твоего ребенка тоже! Кстати, где же он, плод вашей любви? Я ведь так и не знаю, сын у вас или дочь?

Ее слова заставили Евгения содрогнуться. Он уже не понимал, что в нем сильнее — восхищение этой красивой, величественной женщиной, женщиной, которой он владел когда-то и которую потерял, или ненависть к ее жестокости, бесконечному эгоизму и безжалостности.

— Да просто она была единственным человеком, который со мной разговаривал во всем доме. У тебя никогда не находилось для меня времени. Ты уезжала, приезжала, спешила на репетиции, закатывала пиры, раскручивала интриги. Вокруг тебя вечно крутилась толпа народу — какие-то подхалимы, поклонники, журналисты. До тебя было не достучаться.

— А она всегда рядом, да? — издевательски подхватила Стефания. — И выслушает, и пожалеет, и по головке погладит! Да?

— Да! — яростно выкрикнул он ей в лицо. — Да, именно так!

— Тогда я тем более не понимаю, что ты здесь делаешь! — прогремела она. — Иди же! Иди к ней!

Она властно махнула рукой в сторону двери, сквозь бившуюся в груди ярость и обиду понимая, что, если сейчас он уйдет, ее просто разорвет от боли, от отчаяния, от понимания, что их встреча — та, о которой грезилось столько лет, — оказалась ошибкой. Что никакого покаяния и прощения не будет! Что все, что было между ними, давно выжгла и отравила черная ненависть, и — кто знает — не сама ли она в этом виновна.

Евгений бросился к двери и вдруг резко обернулся. Глаза его сделались отчаянными, над скулами выступили два лихорадочно-красных пятна.

— Подожди! — охрипшим голосом выговорил он. — Постой, что же мы делаем? Я же совсем не это хотел тебе сказать…

— А что? — Губы ее шевелились почти беззвучно.

Но он понял и произнес шепотом:

— Двадцать девятое июня… Ты помнишь? Двадцать девятое июня!

Зрачки ее качнулись, в увлажнившихся глазах вспыхнули, преломляясь, тысячи радужных бликов. Не помня себя, не осознавая, что делает, находясь под властью этих магнетических, всегда завораживавших его глаз, Евгений шагнул вперед, протянув руки, сжал в ладонях ее лицо, коснулся дрожащими пальцами нежной кожи. Ничего не осталось — ни гнева, ни ярости, ни застарелых невысказанных обид, лишь горечь потерянного счастья комком застряла в горле.

Руки ее, плавно взлетев, коснулись его лица, бровей, висков, волос. Он жадно вдохнул ее знакомый, молочно-миндальный запах и осторожно, словно боясь, что от резкого движения волшебный сон рассеется, приник к ее губам.

* * *

— Милая моя, родная, любимая, — шептал он, целуя ее виски, брови, губы. — Я…

— Не надо, — теплая ладонь коснулась его рта. — Не говори ничего. Помнишь, когда-то мы умели понимать друг друга без слов…

Его широкие твердые ладони нащупали застежку платья, ощутили гладкость и мягкость ее кожи. Она вскинула руки, сделала что-то с прической, и темные волосы душистой лавиной обрушились на них, пряча от окружающего мира. Оторвавшись на мгновение от его губ, она шепнула:

— Пойдем! — и, сжав его пальцы, потянула за собой в спальню.

Здесь было темно, он не различал ничего после яркого, бьющего по глазам света гостиной. Разжал ладонь и в тот же миг потерял ее в темноте, в секунду ощутив панический страх перед возможной утратой. Ринулся на шорох, споткнулся обо что-то во тьме и, чертыхнувшись, рухнул на расстеленную кровать. Она была уже здесь, живая, теплая, гибкая, податливая. Прикасаясь к ней, он словно заново открывал каждый изгиб ее тела, узнавая и не узнавая его. Он помнил ее худой угловатой девчонкой, и юной женщиной, еще не осознавшей своей власти над мужчинами, и уверенной в собственной неотразимости дивой. Но, кажется, впервые она была с ним такой — открытой, покорной, щедрой, отдающей все без остатка и позволяющей брать, сколько он хочет. И каждое прикосновение горчило, отдавалось застарелой болью, словно кто-то неосторожно касался давно затянувшейся, но все еще не сгладившейся раны. И он снова и снова припадал к ней, как к неиссякаемому живительному источнику, пока наконец не замер рядом, опустошенный.

19

Жаркая ночь, плавно покачиваясь, обволакивала теплоход. Темно-золотой месяц, зацепившись краем за дымящую трубу, плыл вслед за кораблем. Тихо плескалась уставшая за долгий день вода.

Последние посетители «Волжских просторов» утомленно горбились за своими столиками. Наталья давно допела «Огней так много золотых на улицах Саратова» и теперь, поделив щедрые чаевые с музыкантами ансамбля, выплыла из ресторана уже без сценического костюма, в обычной одежде.

До чего же хорошо на палубе! Тепло, как летом, и воздух… Надо бы Женьку, если не спит еще, вытащить прогуляться.

Выступление прошло без эксцессов, они собрали неплохую выручку, и настроение у Натальи было приподнятым. Все неприятности последних дней показались вдруг мелкими и глупыми. Она ведь сильная, опытная, дотошная, ее не так-то просто обойти. Стоит только постараться, приложить усилия, и снова все наладится, вернется на свои места.

Ерунда это все с разводом. Это Женька в сердцах сказал, брякнул, не подумавши. На кой он сдался Светке — она, сразу видно, теперь баба зажиточная, почище чем прежде. А он кто — голь перекатная, да еще с претензией. Главное, сам ведь это прекрасно понимает. Интеллигенция хренова. Она на него и смотреть не станет, а он помыкается, да и прибьется обратно к родному берегу.

Сейчас уже невозможно определить изначальную природу ее чувства к мужу. Была ли это любовь, вспыхнувшая в тот первый вечер, столкнувший их на маленьком речном пароходике — и ведь, подумать только, тоже на воде! Или легкая симпатия, которую подогрело соперничество, необходимость изображать перед Светланиными родителями влюбленную невесту, зная наверняка, что, обнимая ее, парень думает о другой? А может, Женя был очередным этапом, одной из ступенек к Светланиному пьедесталу, который Наталье так хотелось занять…

Столько лет она сталкивалась с ним чуть ли не ежедневно; она видела его на премьерах в театре — в идеально сидящем темно-сером костюме, под руку с блистательной женой, дома — лохматого и полусонного, приходящего в себя после очередной ночной попойки, за работой — встрепанного, с перепачканными краской пальцами и покрасневшими от напряжения глазами, на пляже — золотисто-обнаженного, с играющими под смуглой кожей мышцами. Ей столько раз приходилось наблюдать за их со Светланой играми — они никогда не отличались стыдливостью, — что она точно знала, как темнеют от возбуждения его зеленоватые глаза, как он дышит, часто и прерывисто, обнимая любимую женщину, как над его верхней губой выступают мелкие капельки пота. Да что там, казалось, она узнала вкус его губ раньше, чем он впервые поцеловал ее.

Она словно бы никогда и не строила планов, как заполучить его. Он просто с самого начала казался ей своим и, когда все между ними наконец произошло, испытала не эйфорию победы, а лишь спокойное удовлетворение, как будто вернула себе свою же собственность. В конце концов, они столько раз изображали жениха и невесту перед старшими Полетаевыми, прежде чем Светка решилась-таки признаться, что случившееся вовсе не казалось таким уж невозможным.

Для себя она определила произошедшее так: Женя просто был ослеплен фальшивым блеском Светланы, но в конце концов прозрел, раскусил ее подлую, эгоистичную, предательскую натуру и понял, кто из подруг и в самом деле заслуживает любви. И как бы ни складывались их отношения все эти годы, Наталья ни секунды не собиралась возвращать отвоеванное. Плохой или хороший, богатый или бедный, Женя являлся ее собственностью, с которой она не собиралась расставаться.

Наталья вошла в каюту, чертыхнулась, не сразу нащупав выключатель. Вспыхнувшая тусклая лампочка осветила пустую, застеленную казенным одеялом койку. Мужа в комнате не было.

Она несколько секунд тупо смотрела на незанятое спальное место, а затем хлопотливо заметалась, не зная, что делать. Ушел! Бросил! Сбежал к той? Что же теперь?

Задыхаясь, судорожно хватаясь за грудь, выскочила из каюты, бросилась куда-то по темным узким коридорам.

Одна? Теперь навсегда одна? И никого рядом?

Перед глазами вспыхивали мучительные картины — Женя, счастливый, улыбающийся, обнимает Светлану, и та склоняет ему на грудь величественную голову победительницы. Сейчас! Сию минуту! Они вместе… Больно! Невыносимо! За что? Неужели это возмездие за тот день, когда она, смеясь, каталась по мягкой супружеской кровати, а Светлана со свистом глотала воздух, судорожно хватаясь за отвороты пушистой шубы?

Где-то впереди скрипнула, открываясь, дверь. Наталья, тяжело дыша, привалилась спиной к стене, почти неразличимая в сумраке южной ночи, боясь только, что грохот колотящегося в голове сердца выдаст ее.

Одна из кают приоткрылась, и в коридор, вжимая голову в плечи, выкатился Баренцев. Дверь еще не успела захлопнуться за ним, как из темноты с победным индейским кличем выпрыгнула Нина и, ловко ввернувшись в дверной проем, за волосы вытащила в коридор Анжелу.

— Ах ты, проститутка поганая! Я тебе покажу, сучка блудливая, я живого места от тебя не оставлю! — верещала оскорбленная супруга.

Анжела выла и отбивалась. Баренцев, кряхтя, как испуганный индюк, метался между обеими своими дамами. Анжеле удалось все-таки вырвать из цепких лап женщины-бульдога свою все еще роскошную, хотя и изрядно потрепанную гриву, и она, гаркнув на прощание: «Истеричка!», укрылась за дверью каюты. Нина бушевала еще несколько минут, молотила по двери ногами, пыталась высадить стекло сумочкой, затем, убедившись в бесполезности своих действий, переключила гнев на супруга, изловчившись, ухватила неверного за ухо и поволокла согнувшегося в три погибели и подвывающего от боли депутата в семейное гнездо.

Взмокшая от пота кофточка Натальи почти прилипла к стене. Бежать было некуда. Да, они там, в комфортабельном многокомнатном люксе. Он целует ее и шепчет нежные слова, те, которых она давно уже от него не слышала. Да и слышала ли когда-либо… Но что можно сделать? Схватить его за шиворот и уволочь, как супруга депутата Баренцева?

Медленно ступая отяжелевшими ногами, Наталья вышла на палубу, привалилась к перилам и некоторое время стояла, жадно глотая воздух, тупо глядя в черную бурлящую внизу воду. Где-то вдалеке раздался отчаянный пронзительный крик, словно вместе с ней оплакивающий ее несчастье. Наталья дернулась и тут же поняла: это чайка кричит низко над водой.

* * *

Где-то за окном тревожно крикнула чайка. Вдалеке отозвался низкий густой гудок встречного теплохода. Теплая темнота покачивалась в каюте.

Светлана лежала навзничь, боясь шевельнуться, поднять голову, чтобы неосторожным движением не разрушить снизошедший на мир покой. Черт возьми, прожить тысячу жизней, множество раз умирать и рождаться заново, менять имена и места жительства только для того, чтобы убедиться в финале, что нигде не будет так спокойно и легко, как под рукой того, первого, навсегда вошедшего в твою жизнь мужчины.

В темноте она едва различала его рядом с собой. Чуть белело рядом плечо, на смятой подушке покоилась откинутая голова, заглянувший в иллюминатор месяц высветил тонкий аристократический профиль, скользнул по высокой скуле, тронул губы.

«Как я любила когда-то этот надменный горделивый вид на людях, непоколебимую уверенность, что лучше него только боги, и эту пронизывающую беззащитность, видимую только мне. Как хотелось дотронуться до его лица, как хотелось слышать его запах, говорить с ним, смотреть на него снизу вверх, ни в коем случае не снисходительно, и принимать за истину в высшей инстанции все, что он мне скажет. Как хотелось мне смотреть в его глаза и быть не певицей, не артисткой, не главной надеждой Большого, а обыкновенной любящей женщиной, женой, матерью его детей».

Евгений, едва различимый в темноте, шевельнулся, щелкнул выключателем. В изголовье кровати зажглось хрустальное бра. Стефания прикрыла глаза рукой от яркого света, посмотрела на него сквозь пальцы. Все такой же тонкий и гибкий, сидит, подобравшись, обхватив длинными руками собственное колено, уткнувшись в него острым подбородком, — лесной фавн на отдыхе. Только волосы наполовину седые. Взгляд ее, опустившись ниже, словно споткнулся о темный шрам на левой стороне грудной клетки.

И все ее существо наполнилось вдруг тупой, выматывающей, разрывающей нутро болью. Светлана потянулась к нему, ткнулась лбом в грудь и прошептала почти беззвучно:

— Прости…

— За что? — он сжал руками ее покорную покаянную голову.

— Понимаешь, — заговорила она быстро, не поднимая глаз, — моя беда в том, что я всегда необыкновенно много лгала. С самого детства. И в конце концов разучилась отличать правду от вымысла. И если вдруг так случалось, что мое вранье принимали за чистую монету, я, словно в отместку, принималась выламываться еще изощреннее. Меня называли зазнавшейся выскочкой, хладнокровной интриганкой, избалованной звездулькой — без чувств, без привязанностей, а я соглашалась и изо всех сил старалась оправдать свою репутацию. И в конце концов мне поверили уже все, даже самые близкие, даже ты. Я запуталась, чудовищно запуталась тогда.

— Знаешь, — вторил он ей, — я и тогда, и потом все время ломал голову, куда все исчезло. Ведь было же чистое, настоящее, самое важное в жизни. Как мы ухитрились все это истрепать, изгадить, превратить во что-то неловкое, гнетущее, постыдное. Ведь когда-то мы верили друг другу… друг другу, а не тому, что болтают люди. Нам никто был не нужен, мы хотели удрать на край света и жить там вдвоем. Мы плевали на условности, на разные отравляющие жизнь бытовые мелочи, а с годами они стали расти, становиться все важнее и в конце концов вытеснили все остальное….

Она приподнялась и прижалась горячими губами к его виску, невесело рассмеялась:

— Мы с тобой сейчас, как пережившие кораблекрушение. Сидим на обломках и сетуем, как все было прекрасно и как безвозвратно рухнуло.

Он вдруг выпрямился, помотал головой, в глазах его зажглись озорные искры:

— А давай попробуем начать все сначала? Давай? Как будто мы сейчас с тобою вместе впервые. Помнишь, ты лежала вот так же. Только голову чуть поверни. Ага, правильно. Здесь, правда, нет соломы, ну ничего, сойдет, — он потянул на себя светло-желтое атласное покрывало, накрыл им лодыжки Светланы. — Так… Ты лежала, закрыв глаза. А я… Что же я сделал?.. Ах, да!

Он потянулся к столику, схватил бумажную салфетку, обернулся, чуть склонил голову к плечу, не отрывая глаз от распростертой рядом любимой женщины.

— Стой! Не двигайся! Я хочу нарисовать тебя! — медленно сказал он, извлекая откуда-то из глубины памяти давно забытые слова.

— Ну уж нет, — рассмеялась она, отбрасывая покрывало и приподнимаясь на кровати. — Хватит с меня! Я помню, в доме житья не было от моих портретов. В каждой комнате, на каждой стене по десятку. Не спрячешься!

— Не обольщайся, я тебя рисую не ради твоих прекрасных глаз, — поддержал он шутливый тон. — Просто ты хорошо на меня действуешь. С творческой точки зрения.

— Как странно ты это сказал, — протянула она. — «Рисую»… В настоящем времени.

— Я и должен так говорить, — пояснил он, откидываясь на подушку рядом с ней. — Этих лет не было. Совсем не было, понимаешь! Мы на твоей старой даче, на чердаке. Дождь кончился, скоро выйдет солнце, и мы пойдем во двор пить чай под яблоней.

— Не выйдет, — покачала головой Стефания. — Знаешь, где-то я читала, что хотеть начать жизнь сначала — это желать смерти собственным детям. Вычеркнуть из своей жизни Эда…

— Да, верно, — кивнул Евгений. — Но знаешь что, мы можем постараться представить себе, что это наш с тобой сын. Помнишь, мы же всегда мечтали…

Светлана быстро взглянула на него, в ее темных глазах блестело что-то странное, то ли затаенная боль, то ли горькая насмешка.

— Особенно стараться не придется.

20

…

Дорогая, милая девушка, замечательная Наташенька, приветливое круглое личико!

Теперь, спустя эти тяжкие для нас обеих месяцы, могу выразить тебе свою бесконечную признательность. Прежде я жила свободно, аки бабочка, перемахивая с цветка на цветок. О будущем не задумывалась. Мне было легко и радостно в парении. Я была счастлива и любима. Про ненависть, коварную, первозданную и исступленную, читала только в книжках. Все казалось мне радостью, я так любила и окружающих, и своего мужа, и темные ночи, и золотистые рассветы.

Спасибо тебе, моя вернейшая, сердечнейшая подруга, только благодаря тебе я узнала, что способна на такие сильные чувства. Именно благодаря тебе я впервые страстно захотела кому-то причинить боль. Физическую боль, невыносимую. Ох, душенька моя, если бы ты интересовалась статистикой и прилично умела читать, то выяснила бы, сколько же нас, бедолаг, томится за решеткой, нас, безвинных, просто не сумевших справиться с таким страстным чувством — чувством к новой жене мужа.

Наташенька, мне совсем теперь не хочется вступать с тобой в известный диспут, как же можно по ночам любить чужих мужчин. И я не стану повторять тебе всю ту брань, что ты выплеснула на меня во время нашей последней встречи. Все те слова, что ты, вероятно, не раз произносила на ухо некогда моему мужчине. Этому разнесчастному существу, жалкому мытарю и страдальцу. Маленькому Муку, который был найден тобой и отогрет, обласкан и загорожен твоими невообразимыми щеками от геенны огненной. То бишь от меня, женщины, с которой он прожил больше десяти лет.

Тем не менее мне отчего-то хочется успокоить тебя от тех страхов, которые, конечно же, тебя терзают. Итак:

Нет, мне не грустно.

Нет, я не хочу вернуть человека, который меня так беззастенчиво предал.

Да, меня страшит тот факт, что мужчина, десять лет носивший меня на руках, никогда не узнает о своем крохотном сыне. Страшит, как мог за этот небольшой промежуток времени человек, некогда исключительно добрый и благородный, совершенно выродиться как личность. Меня не может не огорчать личностная катастрофа мужчины, с кем была проведена вся юность. Катастрофа собственного прошлого, ибо люди, близкие нам, его и составляют.

Да, я уверена, что ваш дивертисмент будет иметь трагический финал, и вовсе не потому, что мне так этого хочется. Трагическим и внезапным он будет потому, простите за банальность, что ни один из оргазмов, даже самых ваших ослепительных, не стоит слезы брошенного ребенка.

Да, я глубоко безразлична к тому, что обо мне подумают и как я ныне выгляжу в ВАШИХ глазах.

Зачем же я все это пишу тебе? С единственной целью, названая сестра моя, — задать тебе один простой вопрос. Ты и в самом деле свято уверена, что прошлое можно забыть и оно никогда не встанет перед тобой угрюмой мстительной тенью? Ты и в самом деле уверена, что существуют БЫВШИЕ жены?