Соперницы

— Но почему? — глухо спросила она.

Не объясняя, не уточняя, что имеет в виду. Но он понял ее с полуслова. Она машинально отметила это — неоспоримое доказательство того, что когда-то, в доисторические времена, они были единым целым, с общими мыслями, чувствами, мечтами…

— Почему? — глумливо передразнил он. — Я любил тебя, как только может мужчина любить женщину. А у тебя никогда не было на меня времени. Ну скажи, куда ты все эти годы ломилась, куда бежала? К каким недосягаемым высотам? Чего ты все искала-то?

— Это неправда! — Светлана вскочила со стула, бросилась к нему, схватила за руку. — Неправда!

Он раздраженно отмахнулся, выдернул ладонь.

— Я пытался достучаться до тебя, а ты принималась орать и топать ногами. Я уезжал, пытался тебя забыть, а потом возвращался, потому что не мог без тебя жить. А дома обнаруживал, что ты даже и не заметила моего отсутствия. Я почти привык, что моя жена — злая эгоистичная сука. Ну что ж, все на этом свете имеет предел. Я просто устал. Выдохся. Все!

Она отошла к боковому столику, уткнулась лицом в подол сценического платья, свисавшего с рейки под потолком. Тяжелая плотная материя плохо впитывала слезы. Неужели это правда? Неужели она сама, своими руками все разрушила?

— Ну хочешь, я все брошу? — дрожащим, надтреснутым голосом выговорила она. — Мы уедем. Будем только вдвоем. Скажи мне, я сделаю все, что ты хочешь.

— Перестань! — поморщился он. — Я все это слышал тысячу раз. «Только я и ты, как раньше…» А потом появляется неслыханное предложение — и ты срываешься, наплевав на все. Надоело! Я больше тебе не верю.

— Да нет же! Теперь все будет по-другому! — рыдания бились в ее горле, мешая говорить.

Он медленно покачал головой:

— Ничего уже не изменишь. И потом… Наташа ведь сказала тебе, она ждет моего ребенка. И я ни за что не оставлю их. Так что я даже рад, что ты все узнала.

— Так, значит… ты хочешь разойтись? — помертвевшими губами выговорила Светлана.

— А у тебя есть другие предложения? — резко бросил он, поднимаясь из кресла и меряя шагами тесную гримерку.

Света замерла у стены. Плечи ее конвульсивно тряслись.

— Чего рыдаешь, актриса? — Он остановился у туалетного столика, скрестил руки на груди. — По-твоему, мы сможем жить втроем?

Она не отвечала, и Женя заключил, словно подводя черту под разговором:

— И потом… Ты просто надоела мне.

В голове мутилось. Все сцены этого бесконечного мучительного дня яркими вспышками мелькали перед глазами. Узкая ладонь на стекле машины, ладонь без кольца, Тата в ее халате, желтоватые пятки на кремовых простынях, испарина на висках баритона Мартынова, загримированного под барона Скарпиа, пальцы на рукояти кинжала, узкое лезвие блестит в лучах софитов, черная качающаяся тень на стене.

— Но как… как ты мог так быстро разлюбить меня?

— Ну, значит, я вот такой вот влюбчивый…

Рука будто машинально нашарила на столе портновские ножницы, пальцы знакомым движением сжали холодный металл. Ее пальцы или пальцы Флории Тоски? Почти не отдавая себе отчета в происходящем, Светлана рванулась вперед и, коротко замахнувшись, всадила острие в тугую неподатливую плоть.

17

— Что происходит? — подозрительно уставился на меня Эд, когда мы оказались на раскаленной солнцем палубе. — Зачем ты увела меня? Ты знаешь, кто эта женщина?

— Ну откуда я могу ее знать, сам подумай, — покачала головой я. — Я и с матерью твоей познакомилась всего несколько дней назад. А эту тетку я видела пару раз в «Волжских просторах», да ты и сам ее видел, она поет там какую-то русскую народную ахинею.

— Но их же явно что-то связывает, а мама не хочет говорить. Держит меня за дурачка, которому можно наплести что угодно. Зачем она врет мне, притом так глупо, на пустом месте. Как будто я не слышу неестественность и фальшь в ее голосе. Раньше ничего такого не бывало.

— Ты не прав, дружочек, — возразила я. — Это ее жизнь, ее прошлое, и она имеет полное право держать его в тайне. В конце концов, ты ведь тоже не обо всех своих приключениях ей докладываешь?

Я многозначительно посмотрела на него, и мальчишка вспыхнул. Этим он, должно быть, и подкупил меня — этой своей искренностью и впечатлительностью, готовностью молниеносно переходить от настойчивости к смущению.

Разговаривая, мы спустились по лестнице и, взявшись за руки, двинулись по прогулочной палубе вдоль перил. Жара стояла невыносимая, хотя солнце уже заметно сползло к краю выгоревшего бледно-синего неба. Я щурилась от бьющего по глазам света и не сразу заметила возникшее впереди препятствие. У перил расположились, беседуя, Баренцев и Черкасов. Раскрасневшийся от жары политик, отдуваясь, обмахивался белой панамой. Ванька-Лепила распахнул на груди цветастую гавайку, демонстрируя замысловатую темно-синюю роспись. Верная Нина развалилась на лежаке чуть поодаль, подставляя солнцу пышные формы, перетянутые двумя еле заметными веревочками бикини.

— Братан, я тебе отвечаю, это лучшая цена, — прищурив левый глаз, убеждал Черкасов.

— Вы полагаете? — доверительно склонялся к нему Баренцев.

Кажется, пылкий поклонник еще не заметил меня, нужно незамедлительно сваливать. Я резко дернула Эда за руку, пытаясь утянуть его за собой за выступ стены.

— Ай! — вскрикнул он от неожиданности. — Ты что?

Собеседники, как по команде, обернулись и уставились на нас. Взгляд Баренцева, однако, очень быстро натолкнулся на препятствие в виде настороженно выдвинутой массивной челюсти супруги и, споткнувшись о нее, вернулся обратно к по-волчьи вытянутой физиономии Черкасова. Лепила же вылупил на меня свои водянистые рыбьи глазищи, желваки на его впалых щеках угрожающе заворочались.

— Бежим! — скомандовала я.

Эд не успел опомниться, как мы уже мчались обратно, прямиком к лестнице, ведущей вниз, к выходу. Впереди сверкнула на солнце жемчужно-розовая лысина менеджера по персоналу Филиппова, тупостью которого так возмущалась «блистательная Натали». Филиппов, облаченный в белый летний костюм, шествовал к приготовленному для него шезлонгу, неся в руке запотевшую кружку янтарного пива, накрытую кудрявой белой шапкой. Мы, не успев сбавить скорость, едва не врезались в него, в последний момент расцепив руки и промелькнув мимо обомлевшего администратора с двух сторон. Филиппов отшатнулся от неожиданности, потерял равновесие, дернулся, и пена выплеснулась ему в лицо, пушистой порослью обвиснув на губах и подбородке.

— Гребаный компот! — взревел кадровик.

Не сбавляя скорости, мы захохотали, снова ухватившись за руки, понеслись к лестнице. Обернувшись на бегу, я успела увидеть утирающегося рукавом побагровевшего Филиппова, вытаращенные глаза Нины и злобный оскал Черкасова, а затем на бешеной скорости мы вписались в поворот и полетели вниз по лестнице.

Давно уже кончился под ногами корабельный трап и потянулся пересеченный вытянутыми тенями деревьев, мягкий от жары асфальт набережной. Мы же все никак не могли остановиться, неслись мимо аккуратных прямоугольных газонов, высоких и тонких южных деревьев, мимо мелькающих чуть поодаль грязно-белых многоэтажек. Позади осталась длинная, состоящая из металлических арок конструкция моста, промелькнули невысокие фонари, увенчанные круглыми, как шарики пломбира, стеклянными плафонами. И мне то ли от бьющего в грудь, сбивающего дыхание горячего воздуха, то ли от частых ударов колотящегося о грудную клетку сердца казалось, что никогда еще в жизни я не была вот так бешено и бессмысленно счастлива, как сейчас, когда летела сломя голову, не разбирая дороги, и не чувствовала ничего, кроме твердости ладони, сжимающей мою руку.

Наконец я споткнулась о выбоину в асфальте, запыленная сандалия отлетела куда-то в сторону, к выкрашенным темно-зеленой краской скамейкам, я запрыгала на одной ноге и остановилась.

— Ф-фух, — перевел дыхание Эд. — Ну что, мы ушли от погони? — изображая героя боевика, он со смехом пригнулся и обернулся через плечо, выставив вперед правую руку, сжимавшую воображаемый револьвер. — Может, объяснишь наконец, от кого мы так мчались?

Я допрыгала до скамейки, вытащила из-под нее сандалию, присела на бордюр и принялась обуваться, бросив:

— Да какая разница, от кого. По-моему, было здорово!

Он остановился напротив, длинный, тонкий, тень от его долговязой фигуры упала на мои потемневшие от солнца голые коленки. Брови хмуро сдвинуты, мальчишеские руки с крупноватыми ладонями скрещены на груди.

— Знаешь, — очень серьезно произнес он. — Мне все эти тайны надоели. Все вокруг что-то скрывают, чего-то недоговаривают. Даже ты! И — тут ты совершенно права — даже я!

Я отвела глаза, внимательно рассматривая ветвистую трещину на асфальте, дернула плечом так, что растянутая майка сползла ниже.

— Что же делать? Все так живут…

— А я не хочу. И не буду! — запальчиво объявил он. — Мне скрывать нечего, я не делаю ничего плохого. Зря я тогда послушал тебя и не сказал матери сразу всю правду о нас. Получилось, что и я втянут во все это вранье.

— Это не вранье, — попыталась возразить я. — Мы никого не обманывали, просто… м-м-м… умалчивали о некоторых вещах. Это совершенно нормально, нельзя же вываливать на окружающих всю подноготную, без разбора.

— Почему нельзя? — требовательно спросил он. — Почему?

— Ну… — смешалась я. — Так спокойнее, понимаешь? Безопаснее. Мало ли как кто-то может отреагировать на твою правду.

— Пусть как хочет, так и реагирует, — отрезал Эд. — Чего мне бояться?

— Дорогой мой, это юношеский максимализм, — с некоторым раздражением заметила я.

Вот же, в самом деле, пионер-герой выискался! Только правду, и ничего, кроме правды…

— И даже эгоизм, если хочешь, — продолжала я. — Хочешь быть честным? Пожалуйста, пойдем и признаемся во всем твоей матери! Тебя в худшем случае мягко пожурят, а я потеряю работу, деньги и шанс, что когда-нибудь смогу приехать в Рим и снова увидеться с тобой.

Уловив в моем тоне обиду и недовольство, он подошел и опустился передо мной на корточки, провел ладонью по торчащим вверх коленкам. Я наклонилась к нему, прижала к себе встрепанную вихрастую голову. И снова в груди у меня гулко бухнуло, а в голове зашумело от его близости.

Он неожиданно сильно сжал мое запястье и коротко скомандовал:

— Пойдем!

— Куда? — изумилась я.

— Пошли! — Он уже вскочил на ноги и тянул меня за собой. — Я знаю, что нужно делать. Больше никто не сможет диктовать нам свои условия.

И отчего-то я подчинилась, двинулась за ним следом, не зная, куда он меня ведет, отдаваясь на его волю и лишь гадая, когда это мы успели поменяться ролями и он сделался за старшего.

* * *

Эд остановил такси — пыльный раздолбанный «жигуленок», сунул голову в салон и поговорил о чем-то с водителем, потом распахнул передо мной дверцу:

— Садись!

— Что ты такое придумал? — недоверчиво спросила я.

Он же настойчиво повторил:

— Садись! Поехали!

Пожав плечами, я забралась в накаленный солнцем благоухающий бензином автомобиль и уставилась в обтянутую потемневшей от пота рубашкой широкую спину водителя. Эд прыгнул на переднее сиденье, и машина, дребезжа и фырча, рванула вперед.

Мы остановились перед старинным двухэтажным зданием с лепниной, грубо замалеванной неопределенного цвета краской, местами пошедшей трещинами и облупившейся. Эд расплачивался с водителем, я же, чувствуя, что голова сейчас расколется от вонючей духоты нашего экипажа, выбралась на улицу. Со стены дома, у которого припарковался таксист, на меня золотыми буквами глянула вывеска: «Отдел ЗАГС Кировского района». Я охнула и обернулась к подходившему Эду.

— Ты… ты зачем меня сюда привез? — отчего-то осипшим голосом спросила я.

С него тоже как-то вдруг слетела недавняя удаль и самоуверенность, глаза сделались отчаянными, скулы заалели. И с деланой суровостью, скрывая охватившее его волнение, он буркнул, глядя куда-то мимо меня:

— Вот… Я хочу на тебе жениться. Прямо сейчас. Ты согласна?

Не отвечая, я опустилась на край тротуара и сжала ладонями виски. Вот же оно, то, о чем тебе всегда мечталось. Богатый покладистый иностранец, за которого можно уцепиться и свалить из этой нищеты, хамства и бесправия навсегда. В качестве бонуса жених еще и юный, красивый, как картинка, и по уши в тебя влюбленный — на это уж ты не смела и рассчитывать. Разве это не лучшее, что могло случиться в твоей убогой жизни? Отчего же такая тяжесть теснит грудь, так щиплет в горле, так ухает, проваливаясь в пустоту, сердце? Ты просто разучилась радоваться, верить в лучшее? Или тебе страшно, смертельно страшно, что судьба передумает и отберет этот негаданный дар?

— Ты же несовершеннолетний, — выговорила я.

— Мне уже есть восемнадцать, — возразил он. — По российским законам я могу жениться.

— А твоя мать? — не унималась я. — Она же живьем меня съест!

— Не съест, — махнул рукой он. — Что она сможет сделать, если ты станешь ее законной невесткой?

— А… — начала я, но он перебил меня.

— Ты просто не хочешь? Скажи честно, не хочешь за меня замуж?

— Хочу! — выдохнула я и, подавшись вперед, обхватила руками его ноги в запыленных белых джинсах, ткнулась лицом в горячий твердый живот. Он опустился ко мне, сжал, стиснул плечи.

— Я люблю тебя! — прошептала я прямо в его такие близкие, такие теплые губы и повторяла без конца, словно пробуя это незнакомое слово на вкус: — Люблю, люблю, люблю, люблю…

* * *

Ушлая, тощая, похожая на щуку девица с крупной родинкой на левой щеке поначалу никак не соглашалась: «Да вы что, граждане, седьмой час, мы уже не работаем. К тому же вы не местные оба, а жених и вообще иностранец…» Тогда я, попросив у Эда кошелек, продемонстрировала ей чудотворный портрет американского президента, и сообразительная щука тут же сделалась сговорчивой.

— Ладно уж, раз вам так не терпится, молодые люди, придется пойти навстречу. Под свою ответственность. Давайте паспорта.

Каким чудом Эд захватил с собой паспорт, так и осталось для меня загадкой. Я же — подданная непредсказуемой страны — свой всегда таскала с собой во внутреннем кармане потрепанной сумки. Мы протянули документы, и местная вершительница судеб удалилась с ними куда-то «за кулисы», объявив, что пригласит нас, когда все подготовит.

Мы остались вдвоем в гулком пустом зале, задрапированном кружевными и бархатными складками занавесей. Со стен мерцали громадные позолоченные бутафорские кольца, по углам топорщились бахромистые искусственные букеты. Весь этот пыльный пурпур и фальшивая позолота отдавали какой-то похоронной эстетикой. Наверно, чуть раньше, утром, когда здесь шелестели бесконечные атласные белые платья и сновали отутюженные костюмы, комната не выглядела такой мрачной, траурной.

Говорили мы отчего-то вполголоса, тревожно озираясь, будто боясь, что по углам, в багряном сумраке таится что-то страшное, какое-то неминуемое подстерегающее нас несчастье. Чтобы развеять этот ни с того ни с сего накативший на нас испуг, я подтащила Эда к большому, во всю стену, зеркалу в золоченой раме. В тусклом стекле отразились растрепанная девчонка в джинсовых шортах и съехавшей с плеча майке и рослый бледный юноша, почти мальчишка, с очень серьезным, исполненным решимости взглядом зеленоватых глаз.

— Мы с тобой не очень-то тянем на жениха и невесту, — попробовала пошутить я. — Смотри, у тебя есть последний шанс передумать. Еще минута — и нам придется жить долго и счастливо.

— Да, — слабо улыбнулся он. — Пока смерть не разлучит нас.

И снова гулко ухнуло что-то в груди, и я с силой сжала его пальцы.

Белые двери распахнулись, не расцепляя пальцев, мы шагнули в зал регистрации. Я чувствовала, как на запястье под пальцами Эда бьется жилка. Еще минута, и никто никогда уже не сможет оторвать меня от него.

* * *

В глубине, у покрытой бархатным лоскутом стойки суетилась девица-щука. Ее узкое, вытянутое лицо выглядело неподдельно расстроенным.

— Ради бога, извините, — зачастила она. — Я никак не могу дозвониться… Жених ведь гражданин другого государства, нужно разрешение консула. А сейчас поздно уже, все разошлись. Вы подождите. Сейчас… Что-нибудь придумаем.

Мы ждали еще минут сорок, сидя на выставленных вдоль стены стульях с витыми ножками. Щука, очень уж не желавшая прощаться с обещанным вознаграждением, билась изо всех сил — названивала какой-то Нине Ивановне, уже отбывшей на дачу, умоляла вернуться, пыталась доораться до Москвы и требовала соединить ее с итальянским посольством. Все напрасно. Отточенная стрелка настенных часов подползала к половине восьмого, теплоход должен отчалить через полчаса.

— Пойдем, — я тронула Эда за руку. — Гражданская казнь откладывается.

Несостоявшийся жених безнадежно махнул рукой.

Распрощавшись с убитой горем девицей — в конце концов Эд все же всучил ей пару купюр, — мы вышли на улицу. Над городом уже сгущались теплые сумерки. Эд, расстроенный, притихший, принялся ловить такси. Уже в машине я придвинулась к нему, приникла к плечу и шепнула, почти касаясь губами уха:

— Не переживай! Зато первую брачную ночь нам никто не обломает. Для этого печатей не требуется.