Млечный Путь №2 (2) 2012

– Сударь, умоляю! Позвольте мне уйти.

– Только после того как покажете мне, что храните в футляре. Показывайте или я вызову полицию. Я жду!

– Ну ладно… – Мужчина заторможенно положил футляр на землю, отщелкнул замки, откинул крышку и поднес к глазам В. предмет, находившийся внутри.

В. достаточно было одного взгляда на предмет, чтобы все внутри него всколыхнулось, и сам он пожалел о своей просьбе. Предмет лаково поблескивал в свете желтого фонаря чайным отливом, с мелкими трещинками и зазубринами по краям; предмет выглядел старым, но цельным и как будто в рабочем состоянии. Края округло загибались в некую форму.

– Что… что это? – пробубнил он.

– Это скрипка, сударь. Музыкальный инструмент. На нем играют.

В. опасливо огляделся; в переулке было безлюдно. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел его в компании этого оборванца. Еще подумают не то – потом придется объяснять.

– И что же, ты играешь на этой… скрипке? – В. неопределенно повел рукой. Теперь ему самому захотелось убраться восвояси.

Бродяга с нежностью посмотрел на инструмент, провел кончиком пальца по струнам:

– Это так. Я знаю много мелодий, веселых и грустных, быстрых и медленных.

– И конечно же, все они запрещены законом.

– Для меня это не имеет значения, – с вызовом ответил мужчина. – Человеку нельзя запретить думать и чувствовать.

В. обдумывал создавшееся положение. Определенно, с ним очень давно не случалось подобного. По идее, сейчас он должен сдать нарушителя ближайшему полисмену и с чистой совестью отправляться дальше. Он сглотнул и внезапно для самого себя произнес:

– Сыграй что-нибудь. И я тебя отпущу.

Бродяга робко посмотрел на В..

– Вы серьезно, сударь?..

– Абсолютно! Я сделаю вид, что мы никогда не встречались.

– Х-м-м, как угодно.

Он торжественно поднес к подбородку скрипку, положил на струны смычок, закрыл глаза. Вздохнул и заиграл. По переулку разлилась тихая мелодия. Начавшаяся незатейливо, с каждым мгновением эта музыка усиливалась, развивалась в удивительный по красоте мотив, и этот хрустальный, кристально чистый поток заполнял собой окружающие вещи, проникал в каждый камешек, в каждую снежинку, даже в кожу, заставляя их вибрировать в унисон. Лицо скрипача преобразилось, приобрело возвышенное выражение. На нем проступили новые черты, сделавшие его поразительно притягательным, словно оно стало вместилищем какой-то божественной сущности, отчего хотелось смотреть, бесконечно смотреть на него, не отводя глаз. В нем читалась энергия, сила, превосходство, оно двигалось, оно жило и дарило жизнь. Оно напоминало произведение искусства, пластичное, многоцветное и многогранное. В толпе горожан оно было бы подобно солнцу, пылающему во тьме.

Вдруг В. понял, что это лицо он запомнит навсегда. Музыкант сыграл последний пассаж и опустил инструмент.

– Вивальди, – прокомментировал он. – Фрагмент «Зима».

Тотчас послышался тихий треск – словно кто-то разбил яйцо о край стола.

– Я нигде тебя раньше не видел? – В. охватило чувство эйфории, легкости.

Музыкант усмехнулся, убирая скрипку обратно в футляр:

– Меня-то вы точно видите в первый и последний раз. Сегодня я уезжаю из города и никогда больше сюда не вернусь.

– Ты очень странно выглядишь, – признал В… – Ты необычный человек.

– Зато вы, горожане, все на одно лицо. Так сразу и не отличишь, кто есть кто. Прощайте, – с этими словами он небрежно отсалютовал и легко зашагал прочь, а его длинные волосы колыхались в такт поступи. От былой неловкости не осталось и следа.

– Постой! – почти с отчаянием воскликнул В… – Что это значит?

Музыкант не ответил и вскоре скрылся за углом. В. почувствовал себя одураченным. Одолела злость. Догонять бродягу было выше его достоинства, кричать на всю улицу – тем более. Старое чувство изъяна в мироздании вернулось с новой силой. К тому же ответ буквально замаячил перед глазами, достаточно приложить лишь небольшое усилие.

Чтобы поскорее добраться домой, В. сел в ночной трамвай. Он заскочил в переднюю дверь и по привычке оглянулся. Пассажиры дремали, двое, склонившись поближе, шептались о чем-то своем, один перебирал содержимое саквояжа. Вагон тренькнул и отправился по маршруту. В. отвернулся к окну. Снова и снова он прокручивал в памяти ту сцену в переулке, пытаясь понять, что же произошло. Прошло несколько минут. Трамвай проехал две или три остановки. Ответ пришел внезапно, четкий и ясный. В. выпрямился, его спина похолодела. Требовалось удостовериться в догадке. Он осторожно обернулся, чтобы посмотреть на попутчиков. В этот момент трамвай дернулся, остановился, двери раскрылись на очередной остановке. Пассажиры автоматически подняли головы, и В. увидел, что всех их объединяет одно и то же – лицо.

Лицо почтальона и лавочника, лицо монтера и кассира, студента и пожилого пешехода, оно смотрело сейчас на В. из разных углов вагона, чуть безразлично, но с легким интересом постороннего наблюдателя. Тут В. показалось, будто перед ним и не лица вовсе, а какие-то нагромождения мускулов, выступы, отверстия и впадины, насильно скроенные в единое целое, словно из лоскутов разной ткани, и будто эта субстанция выглядит настолько дико, противоестественно и нелепо, что существует по какой-то ошибке! Как карикатура.

В. постарался взять себя в руки. На следующей остановке он поспешно выскочил из трамвая, хотя от дома его отделяло порядочное расстояние. С неба повалил снег. Ветер исчез. Крупные хлопья падали вниз совершенно бесшумно. Запахнувшись в пальто, В. шел домой и старался не смотреть на встречных.

– Не будет закурить? – спросил кто-то.

В. невольно глянул на прохожего и отшатнулся.

– Нет! – почти закричал он и, едва не срываясь на бег, припустил дальше.

Наконец знакомые улицы, поворот и дом. Подъезд, лестница, этажи – первый, второй, третий. Дверь! Повернуть ключ, переступить порог и щелкнуть замком. В. с минуту слушал собственное учащенное дыхание. Через комнату приглушенный стенами играл патефон – жена, слушает стандартную субботнюю симфонию под номером двадцать. Возникла мимолетная мысль о том, насколько же эта картонная музыка блекла и негармонична. Успокоившись, он скинул верхнюю одежду, пригладил растопыренные волосы и заглянул в спальню, туда, где возле туалетного столика любила прихорашиваться супруга. Сейчас ему нужна была одна вещь. Он медлил лишь секунду, потом сел перед зеркалом и посмотрел на себя.

– Ну как погода? – донеслось из комнаты.

– Превосходная, – бесцветно ответил В..

Из зеркала на него смотрело лицо – лицо почтальона и лавочника, монтера и кассира, студента и пожилого пешехода…

– Что это с тобой? Ты никогда раньше не смотрелся в зеркало так внимательно, – жена стояла на пороге комнаты, а в уголках ее глаз притаилась насмешка.

– Мое лицо… Оно…

– …устарело, – докончила жена и пристально посмотрела на него. – Дряблое. Потрепанное. Наконец-то ты это понял, дорогой. Гляди-ка, на подбородке появилась трещина. Безобразие. Так оно совсем развалится! Нет, это никуда не годится.

Она заботливо взяла супруга под локоть и повела в комнату.

– Милый, я давно хотела сказать, что тебе пора уже приобрести новую дерм-маску. Ты заслужил это.

Он ломал костяшки пальцев, старательно отводя взгляд.

– Да… – проговорил он, – пожалуй, ты права… и в самом деле… я так давно хожу с этим… что наверно привык и забыл. Знаешь, мне нужно отдохнуть.

Упакованный в пижаму, В. лежал в постели. Спать не хотелось. Наконец-то он понял, что же было не так. Он не смыкал глаз, потому что боялся снова увидеть это лицо.

Свое лицо.

Мертвый лик, размноженный на тысячи таких же.

О встрече с бродячим музыкантом он решил никому не говорить.

Наталия Ипатова Все коровы с бурыми пятнами

Войско приводило себя в порядок, раскинувшись на зеленых холмах, где до сих пор пахло гарью. Догорали остовы кораблей, подожженные приплывшими на них Туата де Дананн: новые хозяева Ирландии появились из клубов черного дыма и сразу же вступили в битву с прежними хозяевами, и одержали в ней дорогую победу.

И цена этой победы была вопросом текущего времени.

Войско, пропитавшееся горьким дымом, залечивало свои раны и жарило мясо на кострах, держась подальше от холма, на котором в жалкой походной палатке метался в бреду искалеченный король.

Двое ждали подле входа. Первый, закопченный более других не столько битвой, сколько работой кузнеца – о чем свидетельствовал его кожаный фартук! – приходился королю братом. Второй был другом. Оба были измождены, но поднялись на ноги, когда из шатра вышел третий – в одеждах, запятнанных кровью, с рыжими волосами, спускавшимися до пят. За ним тенью выскользнула дочь, которая держала его волосы все время, пока он занимался королевской рукой. Великий целитель Диан Кехт тоже был братом короля. На волосы целителя был наложен гейс [1] .

− Все не так плохо, Гоибниу, − сказал он кузнецу, с видимым трудом размыкая тонкие губы. Лицо его при этом было ледяным, даже голубоватым. – Я сделал, что мог, сейчас и размышляю, что я могу сделать в будущем.

− Все достаточно плохо, Диан Кехт! – с сердцем ответил на это друг короля. – Ты знаешь, что скажут. Великий Король потерял разящую руку в первом же сражении, едва ступив на новую землю, и отсекший руку ушел живым. Простой человек, не имеющий даже способности менять облик, некий Сренг из Фир Болг. Это не победа. Это хуже, чем не победа. Это неудача. Предзнаменование.

Тонкие губы Диан Кехта искривились.

− Мы не можем идти назад, Дагда. Для того мы и жгли корабли.

− Это было решение Нуаду, и его правая рука свидетельствует, что решение было неправильным.

− Это всего лишь вопрос точки зрения. Мы отдали королевскую руку за страну с ее молоком и медом, за лососей в ее реках, за коров на ее пастбищах. Мы уплатили небольшую цену.

− Ты говоришь со мной, как с низшим, Диан Кехт, − вспылил Дагда. – Прибереги эти речи для прочих Туата, кто не знает о том, что родила внучка короля, награжденная пророческим даром.

Диан Кехту было нечем крыть. Он сам помогал Морриган рожать, своими руками вынул из ее чрева младенца столь уродливого, что сам же посоветовал его прикончить – и был прав. В младенце нашли трех черных змей, каждая из которых могла бы, достигнув зрелости, проглотить весь этот прекрасный зеленый остров. Он убил этих змей и сжег их, а пепел бросил в реку, и река от него вскипела, и оттого называется Бэрроу. Никто не назвал бы этих чудовищ добрым предзнаменованием, никто не стал бы вверять судьбу народа в руки правителей, при которых творятся подобные вещи.

− Это было проклятие Нуаду, − медленно выговорил он. – Нуаду по закону Туата не может более быть королем; если это не скажу я, Гоибниу, то скажут женщины, а кто пробовал заставить молчать женщин, имена которых – Фи – «злобная», Немайн – «ядовитая», Бадб – «неистовая»? Его тело сотрясает жар, его разум помутнен – можешь представить, если он спустит с цепи свой гнев, и на кого тот гнев падет. Нам нужен местоблюститель.

− Новый король? – Дагда приподнял косматые брови. Он был неопрятен и толст, но внешность его была обманчива.

− Я не могу, − сказал Гоибниу. – Я всего лишь ремесленник. Мои таланты ниже короля.

− Я врачеватель, − сказал Диан Кехт. – Мои таланты выше короля. Я не нуждаюсь в макгаффинах, чтобы быть тем, кто я есть, и служить своему народу. Меня некому заменить.

− А сын твой Миах не справится?

− Нет! – в первый раз что-то пробило ледяную броню Диан Кехта, ведавшего жизнью и смертью богов. − Дагда?

− Ну посмотрите на меня, какой из меня король! Разве я выгляжу по-королевски?

− Жаль, − сухо сказал Диан Кехт. – Ты второй человек, кого я согласился бы видеть на троне.

− После себя?

− После него, − врачеватель длинным подбородком указал на палатку, которую только что покинул. − Никто из нас не отмечен королевским знаком, ни под одним из нас не закричит Лиа Фаль [2] .

Никто из нас не истинный король. Значит, нам следует найти того, кто понравится камню.

− Это было бы хорошо, − рассудительно сказал Дагда, − но что, если ему никто не понравится?

− Тогда надо найти того, кто понравится Морриган. В конце концов, пусть наша пернатая дура каркнет что-то невразумительное, а мы истолкуем это к нашей пользе до тех пор, пока это будет нас устраивать.

В воздухе захлопали гигантские крылья, трое богов интуитивно пригнули головы. Огромная черная птица опустилась наземь рядом с ними, встопорщилась и перекинулась в худую черноволосую женщину. Ростом она была выше Дагды.

− То, что ты сказал о пернатой дуре, Диан Кехт, останется на твоей совести, потому что мне недосуг с тобой считаться. Я летала вслед беглецам Фир Болг, и я думаю, вам стоит знать, что я видела. Рано праздновать победу, великие мужи.

Это последнее прозвучало глумливо.

− Мы потеснили Фир Болг с их земель в Коннемаре, мы убили в битве сто тысяч их воинов и короля Эохайда, сына Эрке, но Сренг увел оставшихся на север, на острова Аран, Иле, Манад и Рахранд и отдался под защиту живущего там народа. И вот с этим-то народом нам, Туата, придется считаться.

− Что ты видела, о мудрейшая из женщин? – медоточиво спросил Дагда.

− Я видела стеклянные башни и серебряные корабли. Я видела народ, входящий в морские волны и выходящий из них, словно бы вода была их естественной стихией. Я видела полулюдей – в основном простецов – с одной ногой и одним глазом, при этом они бегают быстрее двуногих. Те из них, кто рангом выше, выглядят как им угодно, словно никаких правил свыше им не положено. Что мы можем им противопоставить?

− Камень Лиа Фаль, которому не под кем крикнуть; неотразимый меч, утративший руку, державшую его; неконтролируемое копье, которое приходится держать в маковом отваре, чтобы оно не перекололо всех, кто в пределах его досягаемости; и твой котел, Дагда, который накормил бы всех, если бы было, что сварить.

− Нам нужно подходящее пророчество, Морриган, − сказал Гоибниу. – Что-нибудь такое, что выиграло бы нам время. Если они не сотрут нас в порошок сразу же, мы врастем в эту землю и научимся тут жить. Нам нужен мир с этим народом на Севере.

− Любой ценой, − добавил Дагда и ухмыльнулся. – Нам надо наполнить мой котел.

Морриган, в этот момент вся проклюнувшаяся черными перьями, саркастически пожала плечами.

− Да пожалуйста. Возьмите на трон чудесного ребенка, кой наполовину Туата по крови, наполовину же фомор, как они там на Севере себя называют, – и он послужит расцвету и миру, и величию этой земли.

− Отлично, − сухо сказал Диан Кехт. – Мы доведем пророчество до сведения их шпионов, которые наверняка не замедлят явиться среди нас, и оба народа сделают все возможное, чтобы соединиться брачными узами.

− Диан Кехт, − ответила на это Морриган, − ты умнейший из мужей, но ты глуп, как всякий мужчина. Знаешь, что главное в моем пророчестве?

− Что же, о великая королева? – спросил Дагда вместо промолчавшего врачевателя.

− Да собственно то, что так оно и будет на самом деле.

* * *

Тара была полна благородными Туата де Дананн и их женщинами. Нуаду сидел на покрытом резьбой каменном троне, разящая рука его лежала на коленях, и на два пальца от локтя сделана была из серебра. Время от времени Великий Король пошевеливал ею, и тогда взгляды всех устремлялись на это смертоносное, сложносочлененное чудовище.

Выглядел Нуаду плохо – лишь тенью прежнего грозного мужа. Он был нынче сед и изможден. Рядом с троном стоял Диан Кехт, а рядом с Дианом Кехтом – мастер-медник Кредне, и поскольку это не было обычное место обоих, все понимали, что дела Нуаду плохи. Рука, каким бы чудом она ни была и как бы хорошо ни заменяла разящую длань, видимо, причиняла королю страдания.

Сколь ни плотно стояли ряды Туата, им пришлось расступиться, когда привратники возгласили:

− Дорогу Эри, дочери Делбаета!

И вот уже женщина стоит перед королем: на плечах ее алое покрывало с золотой каймой, ремешки сандалий позолочены. Кожа смугла, как у всех, кто дом свой поставил у самого моря. Запястья и щиколотки уже не так тонки, как несколько лет назад, когда к дочери Делбаета сватались юноши со всей Ирландии. Рядом с нею отрок четырнадцати лет, красоты доселе невиданной. Все знают, зачем он здесь, но словеса должны быть произнесены.

− Расскажи нам о рождении твоего сына, женщина, − сказали филиды.

Эри поклонилась и подняла взор на короля, сидевшего мрачнее тучи. Она его не боялась.

− Я была в доме моего отца в Мает Скене и увидела из окна серебряный корабль, немалый на вид, вставший у берега, но доподлинно я его не разглядела – будто рябь была в воздухе поверх него.