Анна, одетая в кровь

— Мам, — говорю я. — Главное не паникуй.

— Не паниковать? — теперь ее руки перемещаются на бедра. — Что происходит?

В воздухе я ощущаю странные вибрации.

Продолжая смотреть на меня, она идет на кухню и включает телевизор.

— Мам, — бурчу я, но уже слишком поздно. Когда я добираюсь до телевизора и становлюсь возле нее, вижу вспышки мигалок полиции, а в углу ящика — фото Уилла и Чейза. Итак, с историей покончено. Полицейские и журналисты затопили лужайку, словно муравьи на корке сэндвича, готовые прогрызть и вынести его для дальнейшего поглощения.

— Что это? — она прикладывает руку ко рту. — О, Кас, ты знал этих мальчиков? О, как ужасно. Из-за этого ты не в школе? Ее закрыли на один день?

Она слишком усердно старалась не смотреть мне в лицо. Она задает обычные вопросы, хотя и знает истинную причину. Она не может даже сама себя надуть. Несколькими секундами позже мама выключает телевизор и медленно кивает головой, пытаясь переварить информацию.

— Расскажи, что случилось.

— Я не знаю как.

— Попытайся.

И я сделал, как она просила. Я рассказал ей все в подробностях, как только мог. Кроме ран от укусов. С затаившим дыханием она слушала мою историю.

— Ты считаешь, это оно? — спрашивает она. — То, которое…

— Я знаю, что это оно. Я чувствую.

— Но ты не знаешь наверняка.

— Мам. Я просто знаю, — я пытаюсь аккуратно намекнуть ей об этом.

Ее губы так плотно сжаты, что их почти не видно. Думаю, она может заплакать или что-то в этом роде.

— Ты был в том доме? Где атаме?

— Не знаю. Просто успокойся. Нам нужна твоя помощь.

Она не отвечает. Одной рукой она прикасается ко лбу, а второй — к бедру. Она смотрит в никуда. От горя на ее лбу появляется глубокая морщина.

— Помощь, — мягко говорит она, а в следующий раз произносит чуть громче. — Помощь.

Должно быть, у нее сейчас что-то наподобие перезагрузки комы.

— Хорошо, — тихо сообщаю я. — Просто оставайся здесь. Мам, я позабочусь об этом. Обещаю.

Анна ждет меня снаружи, и кто знает, что сейчас происходит с обратной стороны магазина. Выглядит так, словно у меня в распоряжении уйма часов, но я не могу выйти отсюда не более чем на двадцать минут.

— Пакуй вещи.

— Что?

— Ты слышал меня. Пакуй вещи. Немедленно. Мы уезжаем.

Она толкает меня на ходу и летит вверх по лестнице, по-видимому, чтобы начать упаковывать вещи. Я следую за ней со стоном. Нет сейчас для этого времени. Она старается успокоиться, замерев на месте. Моя мать могла бы упаковать меня вместе с моим багажом, разлаживая по коробкам, затем загрузить их в У-хол[48]. Но я не уеду, пока призрак не исчезнет навсегда.

— Мам, — говорю я, когда она поддевает свитер в моей комнате. — Ты можешь перестать злиться? Я никуда не поеду.

Я останавливаюсь. Ее торопливость не имеет себе равных. Все мои носки она выложила из ящичка комода и ровненько сложила на туалетном столике. Даже полоски на каждом из них выглядят одинаково.

— Мы уезжаем, — сообщает она, без замирания сердца обшаривая мою комнату. — Если придется, я достучусь до твоего сознания и силой вытащу из этого дома, но мы уедем.

— Мам, сбавь обороты.

— Не говори мне, чтобы я успокоилась, — она контролирует себя, чтобы не сорваться на крик, который в любую минуту может вырваться прямо из глубины ее напряженного живота. Она останавливается с замершими руками в наполовину пустом ящичке.

— Оно убило моего мужа.

— Мам.

— Оно не доберется до тебя, будь уверен, — в воздухе опять начинают летать ее руки, перебирающие носки и боксерки. Надеюсь, она не достигнет так скоро ящичка с моим нижним бельем.

— Я должен его остановить.

— Пусть кто-нибудь другой сделает это вместо тебя, — рявкает она. — Нужно было сразу тебе об этом сказать; нужно было сразу вбить тебе в голову, что это не твоя обязанность, право по рождению или что-нибудь в таком духе после смерти твоего отца. Другие люди могут этим заняться.

— Не все, — отвечаю я. Этот разговор сводит меня с ума. Я знаю, что она не хочет этого делать, но мне кажется, что она тем самым бесчестит моего отца.

— И не в этот раз.

— Ты не должен этого делать.

— Я принял решение, — говорю я.

Я проиграл бой тем, что понизил голос.

— Если мы уедем, оно последует за нами и, если я его не уничтожу, продолжит пожирать людей. Разве ты не понимаешь?

Наконец, я рассказываю ей о том, что на протяжении много лет держал в секрете:

— Это то, чего я ждал. Ради чего тренировался. Я изучал этого призрака с тех пор, как обнаружил в Батон-Руж крест Вуду.

Она закрывает задвижку ящичка. Ее щеки покраснели, а глаза блестят от слез. Кажется, она сейчас готова просто задушить меня.

— То существо убило его, — говорит она. — И оно может сделать с тобой подобное.

— Спасибо, — я поднимаю руки. — Спасибо за твое доверие.

— Кас…

— Подожди. Замолчи, — не часто я говорю своей матери захлопнуться. На самом деле, я не знаю, было ли такое вообще раньше. Но так нужно. Так как что-то нелогичное происходит в моей комнате. Здесь находится то, чего не должно быть в принципе. Она следит за моим взглядом, и я хочу видеть ее реакцию, потому что не желаю быть единственным, кто это заметит.

Моя кровать находится в том состоянии, в котором я ее и оставил. Одеяло скомкано и наполовину спущено на пол. На подушке все еще виден след от моей головы. А из-под нее торчит рукоятка ручной резки атаме моего отца.

Он не мог здесь оказаться. Такого не может быть. Он должен был находиться в милях отсюда, спрятанный в стенном шкафу Уилла или в руках призрака, убившего моего отца. Но я подхожу к кровати, вытаскиваю его, и знакомая древесина плавно скользнула в мои ладони. Соединение установлено.

— Мам, — шепчу я, смотря вниз на нож. — Мы должны убираться отсюда.

Она просто стоит и моргает, как вкопанная, когда я слышу раздавшийся по тихому дому нечеткий скрип, источник которого не могу определить.

— Кас, — она глубоко дышит. — Это дверь на чердаке.

Дверь на чердаке. От звуков и фраз в моей голове начинает зудеть. Я вспомнил, как она рассказывала о енотах и о том, что Тибальт стал буквально прыгать на меня с тех пор, как мы сюда переехали.

В доме стоит мрачная тишина, а затем звук увеличивается, поэтому, когда я слышу отчетливое царапанье, уже знаю, что оно идет от лестницы чердака, которая медленно опускается на пол в прихожей.

Глава 21

Я бы хотел сейчас уйти. Я бы очень этого хотел. От этого звука у меня на затылке волосы встают дыбом, а зубы стучат, даже если их несильно сжимаю. Колеблясь между битвой и бегством, я бы выбрал сейчас нырнуть в окно с ножом в руках или без. Но вместо этого я поворачиваюсь и подхожу ближе к матери, останавливаясь между ней и открытой дверью.

По лестнице раздались шаги, и я понял, что мое сердце никогда не стучало так сильно. Ноздрями я улавливаю запах сладкого дыма. «Не сдавать свои позиции», это все, о чем я в этот момент могу думать. После того, как все закончится, меня, вероятней всего, стошнит. При условии, конечно же, что я останусь в живых.

Ритмичное движение шагов и звук того, что спускается к нам по лестнице, заставляет нас с мамой чуть ли не описаться от страха. Оно не должно застать нас в этой спальне. Как бы я хотел, чтобы это оказалось неправдой, но все на самом деле не так. Я должен пробраться в прихожую и достигнуть лестницы прежде, чем оно заблокирует нам выход. Я хватаю ее за руку. Она яростно трясет головой, но я продолжаю ее тянуть, постепенно приближаясь к двери с вытянутой вперед рукой атаме, словно факел.

Анна. Анна, зайди сюда, приди и спаси наше положение…как же это глупо все. Она сейчас слоняется по чертовой веранде, и что было бы, если бы я умер здесь, разорванный на куски и пожеванный, словно резиновая свиная отбивная, несмотря на неё, стоящую снаружи.

Хорошо. Еще два глубоких вдоха, и мы окажемся в коридоре. Ну, может быть, понадобится три. Когда я двигаюсь дальше, четко вижу лестницу чердака, а также то, что спускается по ней. Я не хочу на него смотреть. А также на всех тех призраков и мою подготовку; на свою интуицию и возможность видеть через окно. Но все же теперь я смотрю на убийцу моего отца. Меня должна переполнять ярость, ведь я должен преследовать его, но вместо этого ощущаю ужас, сковавший мои конечности.

Он стоит спиной ко мне, а чердак теперь находится достаточно далеко, к востоку от лестницы, чтобы мы могли первыми проскользнуть мимо него, поэтому продолжаем тихонечко двигаться. И до тех пор, пока он не развернется и не поймет, что слишком поздно. Почему в голову лезут подобные мысли? Кроме того, кажется, он не склонен к таким поступкам. Пока мы тихо скользим к лестнице, он опускается на пол и немного останавливается, чтобы неуверенным толчком поднять лестницу назад.

На верхней части лестницы я останавливаюсь, наклоняя маму первой, чтобы спустить ее вниз. Кажется, фигура в прихожей не заметила нас. Стоя спиной к нам, он просто качается взад и вперед, будто слушает какую-то мертвую музыку.

На нем одет темный, приталенный жакет, больше похожий на пиджак. Не могу точно сказать, какого он цвета, то ли пыльно-черного, толи темно-зеленого. На голове я вижу пучок витых и спутанных дредов, некоторые пряди наполовину сгнившие, а остальные — выпавшие. Я не вижу его лица, но кожа на руках выглядит серой и потрескавшейся. Между пальцами он крутит что-то наподобие большой черной змеи.

Я нежно толкаю мать в спину, чтобы она спустилась с лестницы. Если она сможет добраться до Анны, будет в безопасности. Внезапно у меня зарождается некий оттенок храбрости, навевая воспоминания о прошлом Касе.

Затем я понимаю, в каком нахожусь дерьме, потому что он поворачивается и смотрит на меня. Нет, не так. Я перефразирую свою мысль. Сказать по правде, не могу с уверенностью определить, куда он точно смотрит. Потому что никто не может быть совершенно уверенным, что при рассмотрении его глаз они будут наглухо зашиты.

Они закрыты и сшиты. Здесь не может быть ошибки. Черно-струнные веки пересекают большие крестообразные стежки. А вот теперь не может быть сомнений, что он смотрит именно на меня. Моя мама говорит за нас двоих, когда неожиданно вскрикивает:

— Ох!

— Добро пожаловать! — говорит он похожим голосом из моих ночных кошмаров, словно грызя пораженные ржавчиной ногти.

— Не знаю, за что благодарить тебя, — шиплю я, а он поднимает голову. Не спрашивайте, откуда мне известно, но я просто знаю, что сейчас он смотрит на мой нож. Затем он бесстрашно направляется к нам.

— Может, тогда мне следует поблагодарить тебя, — отвечает он. По акценту сложно понять: «благодарность» звучит как «потерпевший поражение», а «тогда» слышится как «логово».

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Как ты сюда попал? Как прошел через дверь?

— Я находился здесь все это время, — отвечает он.

Он скалит ярко-белые зубы. Рот у него такой же, как и у всех мужчин. Тогда как он мог оставлять на ранах такие следы?

Он улыбается с приподнятым подбородком и неуклюже перемещается, как это присуще настоящим призракам, словно их конечности деревенеют, а сухожилья выгнивают. Вы даже не подумаете, что это призраки, пока они не начнут двигаться, и тогда вы по-настоящему осознаете это. Поэтому такое их поведение меня не вводит в заблуждение.

— Это невозможно, — говорю я. — Заклинание никогда бы не смогло выпустить тебя.

Оказывается, что все это время я спал вместе с убийцей моего отца в одном доме. Это означает, что он обитал на этаж выше меня, наблюдая и слушая меня.

— Заклинание становится бесполезным, если мертвый уже внутри, — отвечает он. — Я прихожу и ухожу, когда мне вздумается, и возвращаю назад вещи, которые теряют глупые мальчики. С тех пор я обитаю на чердаке, поедая кошек.

«Обитаю на чердаке, поедая кошек». Я присматриваюсь к черной змее у него в руках. Это хвост Тибальта.

— Ты, сучара, сожрал моего кота! — кричу я, и спасибо Тибальту за последнюю услугу, подаренную мне в качестве прилива адреналина от злости. Тишина вдруг наполнилась стучащим звуком. Анна услышала мой крик и теперь стучит в дверь, интересуясь, все ли у меня в порядке. Голова призрака вертится вокруг своей оси, словно змея, в неестественном, будоражащем движении.

Мама не знает, что происходит. Она не знает, что Анна ждет меня снаружи, поэтому цепляется за меня, не вполне уверенная, чего же собственно ей бояться в первую очередь.

— Кас, что это? — интересуется она. — Как же нам выбраться?

— Не беспокойся, мам, — отвечаю я. — Не нужно бояться.

— Девушка, которую мы все так ждем, находится прямо снаружи дома, — говорит он и шаркает вперед.

Мы с мамой делаем шаг назад. Я обхватываю рукой перила. Мерцающий атаме я подношу на уровне своих глаз.

— Держись от нее подальше.

— Она та, из-за кого мы все сюда пришли, — при движении он издает мягкое полое шуршание, словно его тело это иллюзия, не включающая осязаемой одежды.

— Мы не просто так приехали сюда, — шиплю я. — Я пришел, чтобы убить призрака, и собираюсь воспользоваться этим шансом.

Я делаю выпад вперед, чувствуя, как лезвие рассекает воздух, а его серебряный конец задевает пуговицы жакета.

— Кас, не надо! — кричит мама, пытаясь оттянуть меня за руку. Она хочет сбить мне весь настрой. Как она думает, чем я занимался все это время? Установкой сложных ловушек с использованием пружин, фанеры и колесиков для мыши? Сейчас есть только мы: один на один. Это все, что я знаю.

Тем временем Анна стала сильнее стучать в двери. Скорее всего, у нее разболелась голова от того, что находится так близко к ней.

— Это из-за того, что ты здесь, мальчик, — шипит он и колеблется. Он выглядит равнодушным; он прослушал, что я сказал. Но все же не думаю, что он пропустил все из-за полных наглухо сшитых глаз. Он просто играет со мной. Доказательством является его смех.

— Мне интересно, как ты покинешь это место, — продолжаю я. — Ты ссохнешься, либо же растаешь?

— Меня не постигнет эта участь, — отвечает он, все еще улыбаясь.

— А что будет, если я отрежу тебе руки? — спрашиваю я, когда подпрыгиваю вверх по лестнице, затем отвожу нож и очеркиваю им четкую дугу.

— Он также убьет и тебя.

Он бьет меня в грудь, и мы с мамой падаем с высоты лестницы, съезжая задницами по ступенькам. Больно. Немного. По крайней мере, он больше не улыбается. На самом деле, думаю, мне удалось его разозлить. Я помогаю маме встать.

— С тобой все в порядке? Ничего не сломала себе? — допытываюсь я.