Холодный как лед

– Прямо по коридору и налево.

У него хватило здравого смысла не напоминать ей свое требование насчет ланча, о котором сказал главным образом, чтобы подразнить ее, вывести из себя. Вообще–то, он был голоден. Раз уж Гарри утихомирили, то Ханс не считал себя обязанным упражняться в кулинарных изысках, да и Питер крайне мало ел. Он предпочитал такой режим перед исполнением задания – у него обострялись рефлексы. Но до окончания работы еще больше двух дней, а до тех пор он вряд ли мог бы ускорить события.

Женевьева, ни слова не сказав, исчезла, а Питер откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он размышлял, нужно ли лишний раз предупредить «коллег» держаться от нее подальше. Он уже дал это ясно понять, но ему не приходилось много работать ни с Рено, ни с Хансом, и не было полной уверенности, что они последуют приказаниям. Их отделял лишь один шаг от наемных убийц, им не мешают никакие иллюзии, что они работают ради великой цели. Даже если лично он начинал в этом сомневаться.

Женевьева отнюдь не дурочка и не станет пытаться покинуть дом, бесцельно блуждая. Пока нет. Она будет собираться с силами, а Питер между тем будет делать все, что в его власти, чтобы последние два дня ее жизни прошли безмятежно.

Чуть погодя он услышал, как она вернулась, но не соизволил открыть глаза. Он ждал, что она отправится по коридору в предназначенную ей комнату, но вместо того почувствовал, как мисс Спенсер приближается к нему, и прибрежный ветер доносит до него ее аромат, что–то такое нежное, пахнущее цветами и женщиной. Глаза он открыл, когда она подошла близко. Он почти ожидал, что она будет размахивать каким–нибудь огромным ножом. Но нет, нож она спрятала под просторной футболкой, а в руках несла поднос с бутербродами и пивом.

Она присела рядом с ним.

– Вы издеваетесь, – моргая, промолвил он.

– Любой уважающий себя террорист должен поддерживать свои силы, – наставительно произнесла мисс Спенсер. – Кроме того, я еще не отказалась от надежды выторговать свободу Гарри.

– А заодно собственную?

– Само собой. А тем временем вам просто придется беспокоиться, а не отравлю ли я вас.

И с этими словами она исчезла в коридоре, удалившись на длинных великолепных ногах со смертельным ножом, спрятанным под одеждой, и будь она лет на десять младше, он мог бы поклясться, что она показала бы ему язык.

Женевьева тщательно обследовала комнату, игнорируя бледные приглушенные тона, отменного Ренуара на стене, который мог быть подлинным, бронзовую статуэтку балерины, возможно, руки Дега, скользящие двери, с залетающим через них карибским бризом, а сосредоточилась на том, что действительно важно.

Скользящие двери вели на балкон, с которого просматривалась каменистая часть побережья: если Женевьева умудрится без последствий спуститься с балкона, то, вполне вероятно, сломает себе шею на скалах. Ежели и там выживет, то еще водились акулы, сильные течения и блуждала парочка психопатов. Неудивительно, что Йенсен не удосужился закрыть ее.

Женевьева вытащила из–под футболки нож и сунула между матрацем и пружинами кровати королевских размеров, превратившую бы нормальную комнату в крошечное помещение. А для этого техасского замка такая кровать как раз пришлась впору. По крайней мере Йенсен понятия не имеет, что его пленница вооружилась. Пусть он считает, что она не нанесет вреда карманным ножом, но ему стоило дважды подумать насчет вот этого смертельного тесака для разделки мяса. Он очень острый, она даже палец порезала, пока обыскивала кухню. Вот так ее кровь, считай, и выбрала его. Женевьева сунула нож за пазуху и продолжила рыскать в битком набитом холодильнике. Если ей предстоит умереть, то хоть умрет сытой, подумала она. И больше не придется беспокоиться насчет своих лишних пятнадцати фунтов.

Был полдень – по большей части она судила по положению солнца – и Женевьева задумалась, чем же ей, черт возьми, заняться. Проглоченный ею махом огромный бутерброд на кухне плохо улегся в желудке, и в этом тропическом раю все вдруг стало казаться прогнившим и дурно пахнущим.

Не собирается она предаваться унынию, она еще выберется отсюда целой и невредимой да еще прихватит с собой Гарри Ван Дорна. Ей еще не выпадал шанс совершить что–то стоящее с тех пор, как она поставила крест на своих принципах и продала душу адвокатской клике «Роупер, Хайд, Камуи и Фредерикс». Может, настало время платить долги? Нельзя, чтобы Гарри Ван Дорна истребили как какого–то огромного тропического таракана по распоряжению невесть откуда взявшегося так называемого мистического комитета бдительности. Он выберется отсюда живым. Они оба выберутся. Она просто должна придумать как.

В Лондоне время подходило к полуночи, но рабочий день Изобел Ламберт далеко не закончился. Она недоверчиво уставилась на передатчик. Питер Йенсен, идеальный оперативник, во всех отношениях железный человек, отказывался выполнять приказ. Запрос директивы из Лондона. Неслыханно. Невообразимо.

Событие знаменательное.

Она беспокоилась о нем. Он способствовал дезертирству Бастьена из их рядов, и Питеру пришлось решать, не отвечал ли он за того в какой мере. Бастьен оказался настолько слаб, что позволил себе влюбиться. Мадам искренне сомневалась, что Питер Йенсен вообще способен на такую чувствительность.

Мадам это только на руку: не может она позволить себе потерять его прямо сейчас, когда столько жизней висит на волоске.

Но даже хорошо смазанный механизм может сломаться, роботы сходят с ума, и хотел Питер верить этому или нет, но у него имелась совесть, хотя и похороненная так глубоко, что трудно отыскать.

Кажется, эта самая совесть всплыла в неподходящий момент, но мадам Ламберт придерживалась твердого убеждения, что ошибки не было. Если Питер сомневается в приказах, то наверно прав, что задает вопросы по поводу них.

И за пять тысяч миль от места событий ей ничего не остается делать, как доверять ему.

Глава 8

К своему изумлению, Женевьева провалилась в сон. А когда проснулась, солнце стояло уже низко над горизонтом, и она никак не могла сообразить, где находится.

Пока не услышала со стороны дверного проема этот бесивший ее голос:

– Я–то думал, вы занимаетесь планированием своего побега, а не спите себе как ни в чем не бывало.

Она же закрыла дверь на замок. Женевьеве следовало бы знать, что дело бесполезное – в ней едва всколыхнулось легкое возмущение. Уснула она в одном из кресел и сейчас упорно глазела на мерцающую перед ней голубую воду, лишь бы не смотреть на Йенсена. Дом построили на возвышении, и вид с него открывался великолепный. Включая искусно замаскированную бетонную стену и чуть дальше кишащие акулами воды.

– Полагаю, что постучать вам даже в голову не пришло, – обманчиво мягким тоном сказала пленница. – Я, конечно, понимаю, что с моей стороны уж слишком нахально попросить вас позволить мне закрывать дверь, но могли бы и предупредить.

Йенсен вошел в комнату. Он принял душ и переоделся, а вот Женевьеве не за что было себя похвалить. В этот короткий промежуток времени тюремщик относительно потерял бдительность, и она могла бы сбежать. А вместо того уснула.

– И хорошо, что не пытались, – произнес он, снова читая ее мысли. У нее что, на лице все написано? Она показывала себя неплохим игроком в покер, когда требовали обстоятельства. Любой адвокат должен уметь блефовать.

Питер Йенсен просто особо чутко считывает реакции людей или знает ее лучше, чем она сама. Ей куда приятнее верить, что это врожденный талант, а не что–то личное по отношению к ней.

– Отчего же? – Вся обратившись в слух повернулась к нему Женевьева. – Неужели вы ждете, что я просто–напросто сыграю в рулетку со смертью?

Увы, чтение мыслей работало лишь в одну сторону. По его бесстрастному лицу ничего нельзя было прочесть. Упоминание о смерти повисло в воздухе: никто не хотел обсуждать ее вслух.

– Дом оснащен экспериментальной системой безопасности, – через мгновение сказал он. – Если бы вы попытались открыть какую–нибудь дверь или окно, то вас бы ударило током. Боюсь, довольно сильно, и не думаю, что кто–то здесь обучен технике реанимации.

– А как насчет вас? – отдался эхом ее голос. – Наверняка вы могли бы что–то сделать.

– Это не мой конек, – ответил он. – Я забираю жизни, а не спасаю их.

Она не нашлась, что сказать на это прямое утверждение.

– Так мы просто сядем здесь и подождем, когда вы продемонстрируете свой конек? – спросила она.

– Система безопасности точно также вас защищает и от вторжения. К вашему же благу.

– О, меня уже просто утомили визитами.

В его глазах мелькнул слабый отсвет веселья.

– Вы мне больше нравитесь, когда отвечаете ударом на удар, – заметил он.

– Понравиться вам – вовсе не цель моей жизни, – парировала она. – Если только вы не разрешите мне уехать. И забрать с собой Гарри.

– Боюсь, я не могу вам позволить этого сделать.

– Я вам не верю. Думаю, что вы можете делать все, что хотите.

– Очень рад, что вы обо мне такого высокого мнения, – сказал Йенсен. – Но, увы, факт есть факт: у меня работа, которую требуется выполнить, и я собираюсь проследить, чтобы так оно и было. Дело профессиональной чести, так сказать.

– Тогда зачем мы тут болтаем? – резко спросила Женевьева.

– Дом этот – сплошная ловушка: попытаетесь покинуть его и получите отличный шок. И предупреждаю: не суйтесь в здешние воды. Впрочем, французские двери из гостиной вполне безопасны, а в пределах стен есть два бассейна – с пресной водой и с морской. Возможно, физические упражнения помогут вам расслабиться.

– У меня нет с собой купальника.

– У Гарри тут перебывало женщин видимо–невидимо. Если поищите, думаю, подберете себе что–нибудь. Или плавайте совсем без купальника.

– О, ну да, ничего так не жажду, как гарцевать тут нагишом, – съязвила она, с трудом удерживаясь, чтобы при этом не зарычать.

– Вы сомневаетесь, что со мной вам ничего не грозит?

– О, разумеется, нет. Вы просто планируете убить меня, а вовсе не изнасиловать. – Она откинула волосы с лица. Женевьева находилась достаточно близко, чтобы без контактных линз видеть выражение глаз Йенсена. Впрочем, как обычно, он ничего не выказывал. – Если, конечно, я сама вас не соблазню, чтобы вы смягчились и отпустили меня.

Для осторожного человека он, возможно, совершил опасную ошибку. Разразился смехом в ответ на это замечание.

– Вы думаете, не смогу? – разгневанно призвала она к ответу.

– Соблазнить меня? Безусловно, вы могли бы сделать это… и мы так можем убить два дня, простите за каламбур. Только будет ли в чем разница? Нет. И вот в чем вопрос: вы и в самом деле способны довести дело до конца?

Она позволила взгляду этак лениво и оскорбительно пройтись по нему, что однако не вызвало никакой реакции.

– Почему бы и нет? – произнесла она. – Вы абсолютно точно знаете, что вы вполне красавчик. Когда не изображаете серое привидение.

– Вполне красавчик? – Сейчас Женевьева и в самом деле развеселила его. – Думаю, вам потребуется чего–то получше.

Он был запредельно шикарный с этими длинными черными волосами, завивающимися сзади на концах, с ледяными синими глазами, высокий и стройный.

– Нищим выбирать не приходится, – небрежно бросила она.

– Не тратьте на меня время, мисс Спенсер. Я эксперт во всех видах оружия, включая секс. У меня нет чувств – трахать я могу столь же эффективно, как и убивать, для меня это ничего не значит.

– Вот уж никогда не думала, что секс приравнивают к оружию.

– Либо вы лжете, либо неисправимо наивны. А вы не произвели на меня впечатления безнадежного романтика.

Один–ноль в ее пользу, подумала Женевьева. Значит, он ее вовсе не так уж хорошо знает. Вообще–то, она была отчаянно, до невозможности романтичной.

Она откинулась на кресле, вытянув перед собой длинные босые ноги.

– Итак, давайте подведем итог, – в своей лучшей адвокатской манере произнесла она. По правде сказать, в суде она провела мало времени, и никогда не доводилось доходить до суммирования доводов в заключительной речи, хотя мисс Спенсер могла бы на ходу сформулировать их не хуже других. – Дом покинуть я не могу, поскольку окна и двери под током, но могу пользоваться бассейном… Что помешает мне сбежать, коли я уже окажусь снаружи дома?

– Вокруг бассейна забор тоже под током высокого напряжения, который вас убьет.

Она сглотнула.

– Хорошо. Допустим, я умудрилась перебраться через него, тогда мне придется иметь дело с вашими садистами–дружками. Я проскочу мимо них, а тут море, которое кишит акулами. В существование которых, кстати, я не верю.

– Мне совсем не по нутру наблюдать, как вы пойдете на корм рыбам, – снисходительно заметил он. – В детстве матушка водила меня посмотреть «Челюсти», и, должен заметить, с виду не очень приятный способ умереть.

– А что, есть приятные способы умереть? Не отвечайте – вы, наверно, очень хорошо их все знаете. Как–то не представляю, что у вас была мать. Такой змей, как вы, наверняка вылупился из яйца.

– Кому–то же пришлось отложить эти яйца, мисс Спенсер, – как бы между прочим заметил он. – Но уж поверьте мне, у моей матушки было очень много общего с гадюкой. – Он повернулся, намереваясь оставить комнату.

– Как же так? – произнесла Женевьева. – Вы пришли сюда, перечислили все способы, которыми я могу умереть, и теперь просто уходите?

Он помешкал у двери.

– Я предупредил вас обо всех способах обрести преждевременную смерть. Теперь вы вправе продолжать бороться сколько можете.

– Зачем? Вас что, возбуждает, когда ваша жертва сражается?

Она зашла слишком далеко. Впрочем, она пыталась подстрекать его с того момента, как он вошел через ее запертую дверь. Он двигался столь стремительно, что Женевьева опомниться не успела, как вот он только что был у двери, а в следующую секунду навис над ней, сидевшей в кресле. Руки его оказались на подлокотниках, она очутилась в ловушке, лицо Йенсена приблизилось к ее лицу, ноги его недвусмысленно вторглись между ее ног, разведя их в стороны.

– Вы не захотите знать, что меня возбуждает, мисс Спенсер.

Как может голос быть таким искушающим и одновременно нести в себе смертельную угрозу? Женевьева взглянула в его неимоверно красивое лицо, пытаясь не выказать никакой реакции. Он вправду человек или просто глыба льда под жарким тропическим солнцем?

Но она забыла о его склонности к чтению ее мыслей.

– Или, возможно, вы думаете, что хотите узнать, – тихо произнес он ласковым опасным тоном. И эта ласковость ужасала больше всего, такая же жестокая, холодная и безжалостная, как и все прочее в нем.

– Нет, я…

И тут он поцеловал Женевьеву. Не соблазнительная ласка, после которой он лишил пленницу сознания – этот поцелуй вышел незнакомым, другим, гневным. Его рот поглотил ее губы и сотворил нечто, не имевшее отношение к соблазнению. Поцелуй полный ярости и отчаяния, и она ничего не могла сделать, только позволить целовать ее. Женевьева схватилась за ручки кресла, пальцы намертво вцепились в мягкую обивку с такой силой, что она не могла их оторвать и прикоснуться к нему, хотя определенная сумасшедшая часть ее жаждала это сделать. Она позволяла себя целовать, потрясенная, погрязшая в ощущениях, бурливших где–то внизу живота. Она нашла силы удержаться, чтобы не целовать его в ответ, но не смогла не закрыть глаза и не понимала, почему под веками жгут закипавшие слезы. Она плакала по нему? По себе? Что, черт возьми, с ней не то?

А потом все кончилось. Он отстранился и взглянул сверху вниз на нее, в глазах мерцали иголки синего льда. Он даже не запыхался.

Женевьева же никак не могла обрести дыхание. Сердце выпрыгивало из груди, она моргнула, пытаясь согнать непрошенные горячие слезы, острыми жалами засевшие в глазах из–за этого холодного бездушного поцелуя.

– Нет, – тихо повторил Йенсен. – Вы не захотите знать.

Он отступил назад, освободив пленницу, словно ее оставил какой–то демон, забравший, высосавший все дыхание.

А потом... будто этого поцелуя вовсе и не было.

– Я собираюсь поспать несколько часов, – предупредил Йенсен. – Можете побродить, где душа пожелает, обдумывать любую кровавую месть и все способы отважного побега, какие взбредут в голову. Чем бы дитя не тешилось…

Женевьева не удостоила это ответом.

– Подите прочь, – только и сказала она.

– Уже ушел.

И удалился.

Она еще долго сидела в кресле. Только не было так уютно, как прежде – Йенсен вторгся в этот уют, как проник в каждую частицу ее жизни. После того давнего нападения она научилась медитировать, также как и защищать себя, но с недавних пор обо всем заботились таблетки.

Таблетки у нее забрали, и она не находила себе места, никак не могла вернуть внутреннее спокойствие, оно исчезло. Она пыталась дышать, попыталась применить сознательную релаксацию, встав на носки и потянувшись вверх. Не сработало, поэтому Женевьева начала с макушки, стараясь вспомнить, как обычно медитировала, что знает о чакрах и тому подобное.