Мы будем жить

— Ну ты чего, Лор? Раздевайся и прыгай.

Лорин подошла к ванной в трусиках и мокром лифчике и прямо так, одетая, осторожно спустилась в воду.

Каяри не стал это никак комментировать, только блаженно вытянулся в воде, положив голову на бортик. Ванна была велика — маленький бассейн, и Лорин улеглась валетом, наслаждаясь ароматным теплом.

Потом они пили горячий чай с ореховым печеньем, завернувшись в теплые халаты, надев шерстяные носки, в комнате, под картиной Нины, маминой подруги. Лорин смотрела на лицо Каяри.

— Ты сильно замерзла? — спросил он с беспокойством.

— Да… но сейчас уже ничего.

— Ничего, у меня тоже было… когда я был маленький. Воспаление легких, — поделился он, — это быстро лечится. А может и ничего не будет.

— У меня раньше была астма, — поделилась Лорин.

— А теперь прошло?

— Да. Совсем. Ни разу не было с тех пор, как…

— Как ты здесь?

— Ага.

Лорин с хрустом разгрызла печенье.

— Тебе нравится здесь? — спросил Каяри, участливо глядя на нее.

Лорин задумалась. Здесь не подходило слово "нравится".

— Здесь, понимаешь, — сказала она, — здесь все. Вся жизнь. До этого был ад какой-то, сон. Кошмарный сон. А теперь… теперь я живу.

Каяри улыбнулся. На темном лице блеснули белые зубы.

— Понимаю. Ведь я тоже не родился в имата.

— Да?

— Да. Но я мало помню прежнюю жизнь. Мне тогда было четыре года. Почти ничего не помню, если честно.

— Где ты жил раньше?

— В Колумбии.

— Но значит, — озадачилась девочка, — значит, Асири и Кола…

— Они не родные мне. Они меня усыновили. Но это неважно, — Каяри махнул рукой, — меня привез сюда Анквилла… ты ведь знаешь Анквиллу.

— Да, конечно! — Лорин задохнулась от воспоминания.

Отец отшвырнул ее, и она ударилась об угол стола, а когда пришла в себя — отец лежит на полу, и по рубашке растекается аккуратное пятно крови, а голые ноги нелепо разбросаны. У окна стоит Анквилла и смотрит на нее, и глаза его — страшные.

Ей удалось тогда не закричать. Поэтому они смогли выбраться.

— Расскажи, что ты помнишь, — попросила она. Каяри задумался.

— Да говорю же, почти ничего. Кажется, мою мать убили. Так сказал Анквилла. Я не знаю. Я помню, что стреляли, а я прятался под ящиком таким большим. Он так вонял, ящик этот, не знаю, чем. Я всегда там прятался, когда стреляли.

Помню, я все время искал, что бы поесть. Всегда есть хотелось. Я целый день на улице искал. Мы на такую большую свалку ходили, знаешь… старшие там что-то искали, чтобы продать, выменять. А я иногда там находил еду. Один раз кто-то выбросил "Сникерс" прямо в обертке. Надкусанный, правда.

— Ужас какой, — сказала Лорин.

— Я мать не помню почти. Вроде она меня на руках держала… не помню. Голос такой помню, резкий. Мне кажется сейчас, она была очень молодая… Но у нас часто стреляли, знаешь. Мне тогда страшно было, я ж еще мелкий был.

— Конечно. Еще бы не страшно.

— Ну вот, помню, я там сижу под ящиком, и вдруг меня какой-то дядька берет на руки, я сначала задрыгался, думал, он меня убьет. А это был Анквилла. Потом помню, мы на диске летим… красиво так над океаном. Я такой счастливый был… Потом еду помню.

Каяри допил чай и отставил свой бокал. Откинул голову на диван.

— Еда такая вкусная. Каша, молоко. Печенье. Я ел и ел. Потом еще помню, Асири. Она меня берет на руки. Я мужчин всех боялся, а женщин нет. Она меня на руки берет и говорит "я твоя мама".

— Господи, Каяри, это так ужасно, когда дети страдают, — губы Лорин дрогнули, — ладно, взрослые… большие. Это ладно еще. Но такие маленькие дети…

— Так урку же, что ты хочешь. Весь этот мир такой. Потом еще помню игрушки… солнце на полу. Потом все стоят вокруг и смотрят на меня, а Анквилла мне на голову воду капает и говорит "Катари Яти".

— Обряд имени! У меня ведь он был совсем недавно. Ты, значит, "мудрый змей".

— А ты — Лориана Рава, огненная заря. Я знаю, почему так.

— Почему?

— Потому что скоро наступит огненная заря… потому что дальше так продолжаться не будет. Мир изменится. Когда мы вырастем, мир изменится.

Подростки смотрели друг на друга, и в черных глазах Каяри горела улыбка, и отражалась в серых глазах Лорин.

— Мы тоже изменимся, — сказала Лорин, — мы уже меняемся. Каждый день.

Германия, июль 2012. Клаус Оттерсбах

На следующий день мы с Нико отправились в университет. Иллюзий я не питал, понятно, что за мной следят, что встретиться с бывшей Хирнштайн, ныне Граф незаметно — не получится.

Я отдам человека в руки этих — с гильотиной, спецсредствами и спецразрешениями. Но есть ли у меня выбор? Если я откажусь, они возьмут Нико, а он уже знает, кого я ищу.

Впрочем, одна идея у меня родилась.

Мы не стали брать машину, общественный транспорт в крупном городе — совсем не то, что в нашей дыре. Вагон трамвая-метро, то спускаясь в туннели, то вылетая на поверхность, домчал нас до университетской клиники.

Мы прогулялись по длинной аллее, благо погода располагала — майская теплынь, застывшие белые взрывы яблоневого цвета. Нико разглагольствовал — что-то о фитнесе, что-то о международном терроризме. Я нервничал и отвечал односложно.

Наконец мы добрались до психиатрии. Нико велел мне подождать в холле и куда-то умчался. Я пока аккуратно осмотрелся вокруг на предмет путей выхода — холл открывался на обе стороны, а в середине вправо и влево уходили коридоры, ведущие, очевидно, к лечебным отделениям. На стене я обнаружил информационный стенд с названиями отделений и фамилиями врачей. Но Ангелы Граф среди них не было, что неудивительно — она лишь недавно приступила к работе в этой клинике.

Нико вернулся, сияя.

— Она здесь, — объявил он, — нам повезло. Ну что — хочешь незаметно? Организуем. Пошли! У них как раз конференция сейчас.

Мы поднялись на четвертый этаж, миновали несколько дверей. Дальше в коридор открывались огромные стеклянные окна, за окнами я увидел небольшой зал, наполненный врачами в белых и голубых костюмах и в цивильном.

Я жестом попросил Нико подождать, встал так, чтобы меня не было видно, и начал рассматривать лица в зале, одно за другим, планомерно. Первый ряд, второй, третий…

Она сидела на седьмом ряду, с краю. Теперь у нее были черные волосы, сзади заколотые в небрежный узел. При нашей первой встрече она была стриженой блондинкой, но я узнал ее сразу.

Достал из кармана фотографию, сличил по всем правилам. Да, это она. Бывшая фрау доктор Хирнштайн, теперь врач-психиатр без докторской степени, Ангела Граф.

Я повернулся и пошел прочь. Нико бросился за мной.

— Ты что? — спросил он, — не нашел?

— Нашел, — ответил я, — подожди.

Нико отправился к себе на работу, а я, покружив для верности по территории, зашел пообедать в местную кантину.

Получить номер мобильника фрау Граф было рутинной задачей. Несколько сложнее это было сделать так, чтобы никто не понял, чей именно номер я ищу. Я практически уверен, что на мне висят жучки.

Мне пришлось на сестринском посту предъявить свои корочки и разрешение, выданное полицейским управлением Хадена, в итоге я получил список всех телефонов сотрудников. Номер Граф я запомнил.

…Я поковырялся вилкой в спагетти болонезе. Есть, честно говоря, не хотелось. Какая уж тут еда?

Я выполнил то, чего от меня ждали хозяева. Теперь осталось лишь позвонить им и сообщить имя Граф. Я нашел ее. Они могут хоть сегодня же ее забрать.

Я достал мобильник. Зажмурился. Вздохнул. Снова открыл глаза и выпил колы.

Интересно, больно ли, когда лезвие гильотины падает на голову? Если бы это еще была нормальная гильотина, а не такая, зрелищная… Я видел в фильме казнь гильотиной, так нацисты казнили, например, ребят из "Белой розы". Но там нож падает на шею. А здесь… почему-то это особенно страшно, что на голову. Черепушку пополам. Даже когда падаешь, бьешься головой и теряешь сознание — в последний момент успеваешь ощутить боль. А тут… и нож ведь движется медленно.

Тьфу ты, о чем я думаю?

Я набрал СМС, только два слова: "Лаура Шефер".

Отправил на номер Граф.

Потом набрал еще одну СМС: "Спасайтесь немедленно, сию минуту. Бегите. За вами идет охота. Смертельно опасно. Детектив".

Вздохнул и щелчком отправил ее на тот же номер.

Потом рывком встал и быстро допил колу. Двинулся к выходу из столовой.

Меня поджидали уже там, у выхода. Молодой парень с внимательными прозрачными глазами. Возможно, осуществлял наружку — я его не заметил до сих пор, но если он хороший профи…

— Постойте, герр Оттерсбах!

Я непонимающе взглянул на парня. Шагнул в дверь, он протиснулся вслед за мной.

— Мы незнакомы. Меня зовут Паскаль, просто Паскаль. Мы с вами работаем в одной команде. Я правильно понимаю — вы нашли женщину?

— Не уверен, — сказал я. Интересно, перехватили они мои СМС-ки? Наверняка. Но тянуть время надо.

— Я видел похожую, но не уверен, что это она. Мне нужны дополнительные сведения. Не торопитесь, Паскаль, мы все успеем. Найдем…

Я говорил быстро, успокаивающе, а сам шел к выходу. Может быть, удастся от него оторваться. Какое-то время они меня поищут. Отвлеку внимание на себя, тогда она успеет уйти.

— Но позвольте, герр Оттерсбах. Вы сейчас кому-то написали СМС — кому?

— Моему приятелю. Я написал, что мы встретимся вечером.

Мы быстро шли по аллее к выходу, переговариваясь. Я мысленно просчитывал время. Номер телефона Граф теперь у них. Время на определение, кому принадлежит этот номер. Если их возможности очень широки, они могут уже сейчас это знать. Но они не знают еще, как Граф выглядит. То есть нужно попасть в больницу, найти сотрудницу с этим именем. А может быть, им еще и список телефонов нужно просмотреть, как мне — это еще дополнительных десять минут.

У Граф, если она не глупа, минут двадцать в запасе.

У меня этого времени уже нет. Я глянул в сторону автобусной остановки — нет ли возможности вскочить в проходящий, и тут Паскаль резко и профессионально схватил меня сзади за локти.

— Стой!

К нам уже бежали двое патрульных копов — очевидно, у них был приказ задержать меня.

Герр Мюллер выглядел очень раздосадованным. Но не особенно нервничал, и это настораживало.

Я не ожидал, что он собственной персоной приедет вслед за мной в Ганновер. Не знал я и того, что и здесь у них имеется бюро — впрочем, не знаю точно, в самом ли Ганновере, везли меня минут сорок. И еще час я сидел в закрытой камере.

Наручники с меня все это время так никто и не снял.

— Мы ведь предупреждали вас, Оттерсбах. В первый же день предупредили. Не пытайтесь сидеть на двух табуретках! Вести игру на два поля. Жаль, очень жаль. Я вам искренне, по-человечески сочувствую. Какие возможности вы упустили! Уже сегодня вам выплатили бы вознаграждение — в своей фирме вы никогда столько не заработаете. Вы не представляете, что вам дала бы эта работа… но впрочем, мы с вами об этом говорили. Речь идет о существовании человечества, Оттерсбах! А вы…

Мюллер махнул рукой.

— Вы ведь получили то, что хотели? — поинтересовался я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Мюллер хмыкнул.

— Не беспокойтесь за нас. Вы лучше за себя побеспокойтесь. Оттерсбах, вам доверяли! И вы это доверие не оправдали…

— Я бы не сказал, что вы мне как-то особенно доверяли. Слежка, прослушивание телефона.

— Вас поддерживали. Мало ли что, мы имеем дело с непредсказуемым противником. Нет, Оттерсбах, мы вам доверяли. Мы ведь даже не допросили вас как следует, мы ничего не знаем толком о ваших связях в России, о вашей встрече с Алисой Рудиной и убийцей Ханса Шефера. И не стали мы вас допрашивать именно потому, что доверяли, что в первую очередь мы хотели наладить сотрудничество с вами. Мы считали, что вы сами будете нам доверять, и тогда мы получим всю информацию. Но теперь… не обессудьте. Теперь-то вам придется рассказать все. Условия нашего общения изменились. Вы знаете, что попытки работать на две стороны мы не прощаем. Вы связались с террористами! Теперь разговор с вами будет другой.

Я молчал, опустив голову, тупо глядя на свои запястья в металлических кольцах. Ну вот, похоже, Клаус Оттерсбах, ты и допрыгался. Вот этим и закончатся твои увлекательные приключения с амару, молодым двоюродным дедом, генетикой, теориями спасения мира и конца света… Когда-то ты, вроде бы, собирался охранять идеалы демократии и свободы, покой мирных граждан. Теперь ты сдохнешь прямо в наручниках, как преступник. Или — в руках преступников? Трудно сказать, все так перемешалось в этом мире. Однозначно лишь одно — правым я себя не чувствую, не чувствую себя и героем, как, наверное, ощущал мой дед, антифашист Вернер Оттерсбах, Анквилла…