Картинки похождений бравого солдата Швейка

Когда им надоело беседовать, вольноопределяющийся предложил спеть. Они запели песню про бомбардира Ябурка, который «к пушке встал и заря-заря-заря… все время заряжал!» Стоял такой рев, что в коридоре сотрясались стекла. В арестантской появился лейтенант Пеликан в сопровождении надзирателя. «Тут вам не зверинец!» — грубо накинулся на арестантов надзиратель. «Отставить пение! — сказал поручик строго. — Ваш концертный номер на площади слышно!» — «Господин лейтенант, — обратился к нему Марек, — разрешите поговорить с вами с глазу на глаз! Пусть надзиратель подождет в коридоре!» Когда это было исполнено, вольноопределяющийся сказал офицеру фамильярно: «А ну, гони сигареты, Франта!» Это был его старинный знакомец еще с гражданки.

Через день после этого Швейк и вольноопределяющийся Марек услышали из уст полкового командира Шредера решение своей дальнейшей судьбы. При полковом рапорте Марек получил 21 сутки строгого ареста, а по отбытии наказания отчислялся в кухню чистить картошку. Затем полковник Шредер остановился перед Швейком и принялся пристально его разглядывать. Результаты своих наблюдений полковник резюмировал только одним словом: «Идиот!» — «Осмелюсь доложить, господин полковник, идиот!» — ответил Швейк. Полковник Шредер подошел к Швейку еще ближе и, глядя на его добродушную физиономию, сказал: «Получайте три дня строгого ареста, скотина идиотская! Когда отсидите, явитесь к надпоручику Лукашу!» Таким образом, Швейк и Марек вновь встретились на полковой гауптвахте.

А надпоручику Лукашу была предоставлена возможность испытать большую радость, когда полковник Шредер вызвал его к себе и объявил: «Господин надпоручик, с неделю тому назад, по прибытии в полк, вы подали рапорт с просьбой назначить вам денщика, поскольку ваш денщик пропал на вокзале в Таборе. Так как он вернулся…» — «Господин полковник…» — голос надпоручика звучал умоляюще. «…мною было решено, — с ударением продолжал полковник, — посадить его на трое суток, а затем я пошлю его обратно к вам…» Сраженный горем, Лукаш, шатаясь, вышел из кабинета полковника.

Между тем Швейк весело проводил время в обществе вольноопределяющегося Марека. Каждый вечер они совместными усилиями устраивали на нарах патриотические демонстрации. По вечерам из арестантской раздавалось: «Сохрани нам, боже, государя» и «Принц. Евгений, благородный рыцарь». Когда к ним входил надзиратель, навстречу ему неслось:

«Наш старый надзиратель не смеет умирать, За ним прямо из пекла чертей примчится рать! Домчат его до пекла и выгрузят, как кладь, И там начнут поджаривать и медленно пытать…»

И пока они этаким макаром изводили тюремного надзирателя, надпоручик Лукаш в страхе ожидал, когда появится Швейк и доложит, что приступает к исполнению своих обязанностей.

На третий день утром Швейка и вольноопределяющегося вывели из гауптвахты и под конвоем отвели на вокзал. 91-й полк перебрасывали в Кирай-Хиду. Идя за придурковатым капралом, Швейк с Мареком весело болтали: «Чего там ядовитые газы, это все ерунда! К ним каждый солдат привык еще из казарм, после свежего хлеба да гороха с перловкой. Но вот теперь русские что-то против унтеров придумали…» — «Видно, особые электрические токи…. — дополнил вольноопределяющийся, — такие, что соединяются со звездочками на воротнике. Ну, а те взрываются, потому что сделаны из целлулоида!»

Эскорт приближался к вокзалу, где жители Будейовиц прощались со своим полком. Швейк не удержался, чтобы не крикнуть в толпу «Наздар!» и не помахать фуражкой. Толпа гулко повторила возглас. Капрал прикрикнул на Швейка, но приветственные возгласы уже ширились лавиной. К «Наздар!» примешивалось немецкое «Heil», а какого-то энтузиаста, прооравшего тоже по-немецки «Долой сербов!», сбили с ног и чуточку потоптали. Жандармы оттесняли толпу. Словно электрическая искра, все дальше и дальше передавалось: «Идут!» И они шли: Швейк из-под нависших штыков приветливо махал собравшимся рукой, а вольноопределяющийся с важным видом отдавал честь.

На вокзале среди отъезжающих появился обер-фельдкурат Лацина — в состоянии, весьма отдаленном от трезвого. Не имея к полку никакого отношения, патер тем не менее принялся энергично наводить порядок. «Куда?» — строго спросил он капрала. Вместо него добродушно ответил Швейк: «В Брук нас везут, в Кирай-Хиду, значит. Если господин обер-фельдкурат желают, могут ехать с нами!» — «Таки поеду, — заявил патер Лацина и, обернувшись в сторону конвоя, добавил: «Кто говорит, что я не могу ехать? Vorwarts, шагом марш!» Очутившись в арестантском вагоне, обер-фельдкурат улегся на лавке, а Швейк — добрая душа! — снял шинель и подложил ее патеру под голову.

Когда поезд тронулся, Швейк и вольноопределяющийся принялись допекать капрала: «Согласно инструкции в арестантском вагоне, кроме арестантов и их конвоя, не должно быть никого посторонних!» Капрал огрызнулся, что он фельдкурата в вагон не пускал, что Швейк сам предложил ему ехать с ними. «Мне это разрешается, господин капрал, — ответил Швейк, — потому как я слабоумный!» — «Если вы ожидали повышения, — цинично сказал вольноопределяющийся, — то на этом спокойно поставьте крест! Скорее это пахнет разжалованием и отсидкой!» — «Какая разница, — вновь отозвался Швейк, — погибнуть унтером или нижним чином. Вот только говорят, разжалованных суют в самые первые линии!»

Наконец фельдкурат все же проснулся: «Что за чертовщина, куда я попал?» Его преподобие начал усиленно размышлять, как он, собственно, очутился в арестантском вагоне. «Если бы здесь была хоть капелька рому», — вздохнул он. Капрал вытащил фляжку с ромом и предложил ее священнику. Обер-фельдкурат сделал один глоток, во фляжке осталась ровно половина. «Иезус-Мария!» — вздохнул капрал про себя. Патер еще разок приложился к фляжке и, передавая ее Швейку, распорядился: «Добей!» Затем обер-фельдкурат попросил капрала одолжить ему золотой и вручил его Швейку, чтобы тот, когда поезд придет в Вену, принес господину фельдкурату из офицерской столовой двойную порцию. И растянувшись на лавке, патер снова захрапел.

В Вене в офицерской столовой Швейк все обстряпал в лучшем виде. Возвращаясь в вагон, он встретил надпоручика Лукаша. «Кому вы это несете, Швейк?» — спросил надпоручик. Швейк на мгновение запнулся, но сразу же опомнился: «Это для вас, господин обер-лейтенант!.. Я всегда старался как попроворней да получше. Разве я виноват, что одни неувязки выходили, — говорил Швейк растроганно. — Все это чистая случайность, промысел божий, как говаривал старик Ваничек из Пельгржимова, отсиживая тридцать шестой срок…» — «Ладно, ладно, Швейк, успокойтесь и лезьте в вагон!» Вот при каких обстоятельствах Швейк опять встретился со своим надпоручиком.

Однажды поздней ночью в одном из офицерских бараков военного лагеря в Кирай-Хиде Швейк поджидал своего надпоручика. В гостях у него был Микулашек, денщик майора Венцеля. Швейк сидел на кровати, Микулашек — на столе. В самый разгар беседы двери распахнулись, в комнату вошел надпоручик Лукаш и уселся на стул против Микулашка, забывшего с перепугу соскочить со стола. «Как ваша фамилия?» — спросил, обращаясь к нему, Лукаш. Микулашек в ужасе смотрел на надпоручика и отдавал честь. — «Швейк, — скомандовал Лукаш, — принеси мой служебный револьвер!» Микулашек хотел спрыгнуть на пол, но не мог. В конце концов ему помог Швейк: он стянул запуганного Микулашка со стола и вывел в коридор.

Когда Швейк вернулся в комнату, надпоручик Лукаш выразил желание поговорить с ним. «Не тянитесь вы все время по-дурацки во фронт! Сядьте, Швейк! Закройте свое хлебало и слушайте внимательно! Знаете, где в Кирай-Хиде Шопроньская улица? Номер 16? Черт побери, бросьте вы свое «осмелюсь доложить»! Так вот, в этом доме живет венгр по фамилии Какони! Вам об этом неизвестно? Himmelherrgot! Завтра утром пойдете туда и передадите госпоже Какони от меня письмо. Дело это чрезвычайно важное, Швейк! Я на вас полагаюсь, что вы передадите письмо в полном порядке и без огласки! И принесешь ответ! А теперь я пошел спать…»

По дороге в город Швейк случайно повстречал одного знакомого — старого сапера Водичку. «Ты куда, собственно, путь держишь?» — «Вообще-то это секрет, — ответил Швейк, — но с тобой как со старым приятелем могу поделиться…» И рассказал ему обо всем, не опуская подробностей. «Я иду с тобой, Швейк, — тут же решил Водичка, — так-то оно будет надежней! С этими мадьярами, брат, держи ухо востро!» — «Послушай, Водичка, — сказал Швейк серьезно, — ведь речь-то о бабе!» — «А я и бабе ка-ак дам! Мне все одно…» И уже в парадном Водичка добавил: «Вот увидишь, с этим мадьярским отродьем большой возни не будет!»

Позвонили. Дверь открыла служанка. Швейк вручил девушке письмо, сопровождая это пояснениями на своем безбожно исковерканном немецком: «Мадам — письмо, но держать язык за зубы! Я ответ ждать здесь в передней!» Из комнаты, куда служанка отнесла письмо, послышался шум и крики. Затем двери с треском распахнулись и в переднюю ворвался господин, размахивавший письмом. «Где этот проклятый мерзавец, который принес письмо?» — орал господин по-немецки. «Уважаемый, это письмо написал я», — с достоинством произнес Швейк. Рассвирепевший господин хотел было броситься на Швейка, но Водичка дал ему подножку, вырвал письмо и сбросил почтенного господина Какони с лестницы.

Швейк поднял салфетку, которую обронил хозяин дома, и, вежливо постучавшись, вошел в комнату. «Салфеточку вам несу, — мягко проговорил он, обращаясь к мадам Какони, заливавшейся слезами на тахте, — как бы кто не наступил случайно…» Швейк щелкнул каблуками, отдал честь и вышел. На улице царило оживление. Господина Какони в подъезде обливали водой. А посреди улицы старый сапер Водичка, аки лев, бился с несколькими гонведами, вступившимися за своего соотечественника. На стороне Водички сражалось несколько чешских солдат. Швейк, как он позже утверждал, и сам не заметил, как тоже вмешался в потасовку и как в руках у него очутилась трость, принадлежавшая кому-то из зевак.

Продолжалось это довольно-таки долго, но все хорошо, что хорошо кончается. На место происшествия прибыл наряд военной полиции и забрал как есть подчистую всех. Швейк шел с палкой, которую начальник патруля счел вещественным доказательством. С довольным видом шествовал он рядом с Водичкой, неся трость, точно винтовку, на плече. Старый сапер Водичка всю дорогу упорно молчал. И только когда они уже входили на гауптвахту, он мрачно сказал Швейку: «Разве я тебе не говорил, что ты еще мадьяр не знаешь?»

Полковник Шредер, любуясь, вглядывался в бледное лицо надпоручика Лукаша. «Итак, вы уже знаете о том, что ваш денщик Швейк находится под арестом? Общественность возмущена, и вся местная печать в связи с этой аферой склоняет ваше имя. Вы знаете, что Швейк на гауптвахте сожрал ваше письмо, адресованное госпоже Какони? И утверждает, что написал его сам. Знаете, господин надпоручик, все-таки этот ваш Швейк — парень что надо! Каптенармус подыщет вам другого денщика, а Швейка я назначаю вашим ротным ординарцем!» Каптенармус, узнав несколько позже об этом распоряжении, промолвил: «Господи, спаси и помилуй!»

В бараке дивизионного суда на лавке сидели двое: Швейк и старый сапер Водичка. «Все равно когда-нибудь такая харя мадьярская попадется мне в лапы. Как кутенка придушу!» — распалялся Водичка. В этот момент раскрылась дверь и появилось свежее пополнение — вольноопределяющийся Марек, который безразличным тоном объявил: «Я тут по обвинению в мятеже! Отказался чистить сортиры…» — «Самое лучшее, что ты можешь придумать, — посоветовал Швейк, — это прикидываться идиотом». — «А, теперь уже в армии в расстроенную психику никто не верит, — махнул рукой вольноопределяющийся, — не то пришлось бы все генеральные штабы в сумасшедшие дома посажать».

«Наконец-то, приперлись, супчики!» — приветствовал аудитор Руллер Швейка и сапера Водичку, когда тех привели на допрос. И сразу приступил к делу: «Ничего, на фронте у вас пропадет охота с гонведами драться! Вот вам справки об освобождении, и вести себя как следует!» — «Так что осмелюсь доложить, господин аудитор, ваши слова мы примем к сердцу. Премного вам благодарны! Мы очень сожалеем, что вам пришлось с нами столько возиться», — сказал Швейк. «Проваливайте уже отсюда ко всем чертям! — разорался на них аудитор. — Не попроси за вас обоих полковник Шредер, не знаю, чем бы все это кончилось!»

Только выйдя в коридор, сапер Водичка вновь почувствовал себя прежним Водичкой. «Черт побери, Швейк, такое зло меня берет, что нас не засудили!.. Выходит, как над нами издеваются! Выходит, вся эта история с мадьярами и яйца выеденного не стоит! Мы же как львы бились! Но ничего, так его растак, дай только войне кончиться! Я этого недотепу аудитора найду, я ему покажу, умею я драться или нет! А потом приеду сюда, в Кирай-Хиду, и закачу тут такой бенефис, что люди в подпол полезут, когда узнают, кто приехал посмотреть на этих сволочей в Кирай-Хиде!»

На прощание Швейк сказал Водичке: «Так ты после войны наведывайся. Найдешь меня «У чаши». Там каждый день заваруха бывает. А ежели будет больно тихо, так мы сами что-нибудь сварганим!» Они разошлись в разные стороны, и когда уже были на изрядном расстоянии один от другого, старый сапер Водичка прокричал: «Так ты уж расстарайся, чтоб весело было, когда я приду!» Швейк завопил в ответ: «Приходи-и, только наверняка!» — «Значит, после войны, в шесть вечера!» — кричал Водичка. «Приходи лучше в полседьмого, может я где-нибудь задержусь!»

На прошлой неделе, в среду, господин Швейк праздновал свои именины. По этому поводу он получил много подарков и поздравлений от многочисленных своих почитателей из бывших военных и гражданских кругов. Поздравил его и сапер Водичка, и бывший вольноопределяющийся Марек, и другие друзья по военной службе. Автор этих рисунков тоже позволил себе поздравить пана Швейка с именинами и поднести ему в подарок «ерш» из восьми напитков (ром, контушовка, «чертова» наливка, рябиновка, ореховка, вишневка, ванильный ликер и «аляш»), которыми Швейк утолял жажду в придорожном трактире, когда его вели из Путима в округ в Писек.

Надпоручик Лукаш возбужденно расхаживал по канцелярии роты и на все корки крыл своего денщика Балоуна: «Я его посылаю за обедом, а он по дороге половину сожрет! Что? Ты разлил? Франкфуртское жаркое ты тоже разлил? А куда ты девал яблочный пирог? В грязь уронил? Я тебе так морду набью, что будет не башка, а лоханка! Послушайте, вы, каптенармус, ну и скота же вы мне выбрали в денщики! Отведите его к капралу Виденгоферу. Пусть его привяжет около кухни, когда будут раздавать гуляш. Чтобы у него слюни текли, как у голодной суки перед мясной лавкой!»

Когда каптенармус Ванек вернулся, надпоручик Лукаш обрушился на него: «Меня предупредили, что вы зверски пьянствуете. Стоит посмотреть на ваш красный нос — сразу ясно, что вы за фрукт!» — «Это все с Карпат, господин обер-лейтенант, харчи мы получали холодные, огонь разводить нельзя, на роме только и выезжали. В других ротах даже несчастного рома не было и люди мерзли. Но, с другой стороны, это оказалось невыгодно, потому что пришел приказ, чтобы в наряды ходили солдаты с красными носами!» — «Что за скотина опять стучится в дверь?! Войдите!»

Двери медленно и тихо отворились и так же тихо, не отнимая руки от козырька, в канцелярию вошел бравый солдат Швейк. «Осмелюсь доложить, господи» обер-лейтенант, я опять тут!» — отрапортовал Швейк с идущей от сердца непринужденностью… Надпоручику Лукашу все же не верилось, что полковник Шредер снова пошлет Швейка на его голову. Мысленно он каждый день отдалял эту встречу: «Он наверняка не придет. Он там опять что-нибудь выкинет и они его еще не выпустят…» Но все эти комбинации рассыпались в прах. «Каптенармус, с вашей стороны будет очень мило, если вы оставите нас со Швейком наедине!» — со вздохом произнес поручик Лукаш.

Швейк смотрел на Лукаша своим нежным взглядом, словно хотел сказать ему: «Теперь уж ничто нас не разлучит, голубчик ты мой!» Но в этот момент Лукаш вскочил и грохнул кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнула чернильница. «Вы… скотина!» — заорал он. «Так что осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я по чистой случайности впутался в одну совсем небольшую драчку, но меня признали невиновным. Господин полковник меня немножко отругали, назначили ординарцем и приказали доложить, что вы должны немедленно явиться к нему. Правда, с тех пор прошло уже полчаса…» Надпоручик Лукаш пулей вылетел из канцелярии.

После ухода надпоручика в канцелярию вошел каптенармус Ванек. Швейк сидел на стуле и кусок за куском подбрасывал уголь в железную печурку, которая невообразимо чадила и смердела. Минутку Ванек наблюдал за Швейком, а затем, не выдержав, двинул ногой по дверце и приказал Швейку немедленно проваливать. «Господин каптенармус, — с достоинством ответствовал Швейк, — позволю себе объявить вам, что ваше приказание я никак не могу исполнить, поскольку подчиняюсь распоряжениям свыше! Раньше я был у господина обер-лейтенанта в денщиках, но полковник Шредер, учитывая мою прирожденную интеллигентность, повысил меня в должности, назначив ординарцем!»

Каптенармуса Ванека по телефону куда-то вызвали. После его ухода вновь раздался звонок, Швейк снял трубку: «Кто там? Ординарец 12-й роты? Привет, коллега! Куда нас отправляют? Не знаю!» — «Эх ты. остолоп… с маршевой ротой на фронт!» — «Об этом я ничего не слышал». — «Тоже мне ординарец! Алло-о! Спишь ты там что ли, или какого черта! Консервы вы уже получили? Ничего об этом не знаешь? Вот олух царя небесного! Где ж тебя весь день черти носят?» — «Я только час назад из дивизионного суда пришел!» — «А… ну, тогда другой разговор, дружище! Тогда я к тебе сегодня загляну. Дай отбой два раза!»

Швейк раскуривал трубку, когда опять зазвонил телефон. «Чтоб вас черти взяли с вашим телефоном!» — подумал он про себя и проорал в трубку: «Алло-о-о!» В ответ раздался голос надпоручика Лукаша: «Что вы там делаете?! Немедленно пойдите и разыщите взводного Фукса, пусть он возьмет десять солдат и сейчас же отправляется получать консервы! Понятно? Немедленно, как только повесите трубку…» Пауза. Новый звонок… «Швейк, скотина, негодяй, мерзавец! Почему прерываете разговор?!» — «С вашего разрешения, вы изволили сказать, чтобы я повесил трубку!» — «Через час я буду дома, Швейк, вы у меня не обрадуетесь!»

Взводного Фукса Швейк нашел возле кухни в обществе остальных унтеров. Они обгладывали мясо с костей и всласть потешались, глядя на привязанного Балоуна. Повар притащил ему ребро с куском мяса, сунул прямо в рот, и бородатый великан Балоун, лишенный возможности манипулировать руками, осторожно поворачивал кость во рту, сдирая с нее мясо с выражением лешего на лице. «Который тут будет взводный Фукс?» — спросил Швейк. Увидев, что его спрашивает простой нижний чин, Фукс не нашел нужным хотя бы откликнуться. «Я говорю, — обратился еще раз Швейк, — сколько мне еще придется спрашивать?»

Взводный Фукс выступил вперед и, преисполнившись чувства собственного достоинства, принялся его разносить: «Я вам никакой не взводный! У меня во взводе кто не скажет «Осмелюсь доложить, господин взводный!», сразу получает по морде!» — «Полегче, полегче, — спокойно сказал Швейк. — Немедленно возьмите десять нижних чинов и вместе с ними бегом марш на склад получать консервы!» — «Чего-о?» — «Никаких «чего», — ответил Швейк, — только что я говорил с надпоручиком Лукашем. Если взводный сейчас же не отправится исполнять приказание, я об этом доложу и от взводного останется мокрое место!» — «Немедленно с десятью нижними чипами буду на складе!» — отрапортовал Фукс.

Вернувшись в канцелярию, Швейк получил от надпоручика Лукаша новое приказание: устроить, чтобы немедленно отвязали Балоуна. Балоун, смотревший на Швейка как на своего спасителя, сразу же стал сулить: «У нас, понимаешь, скоро свинью заколют… Ты-то какую свиную колбасу любишь: с кровью или без крови? Я ливерную колбасу завсегда сам делал. Наверну, бывало, фаршу, чуть не лопну! А окорока, мать честная, я всегда соленым рассолом заливал. Кусочек такой ветчинки с картофельными кнедликами и капусткой — это, брат ты мой, жратва, что и говорить! Объедение! И всего этого нас война лишила!» Балоун тяжело вздохнул. Швейк направился в буфет.

В буфете Швейк подошел к каптенармусу Ванеку, который уже порядком окосел, и доложил: «Так что, господин каптенармус, надпоручик Лукаш приказали, чтобы вы немедленно шли на склад получать консервы!» — «Что я, с ума спятил? — расхохотался Ванек. Это только в фантазии господина надпоручика на складе есть консервы! На нашем складе никогда никаких консервов и в помине не было! Ни одна маршевая рота еще не получала на дорогу консервов! Да и вагонов на вокзале нет ни единого… А можно ехать без вагонов? Пха!» Но Швейк уже был за дверью.

Швейк клевал носом возле телефона, когда его разбудил звонок. «Алло, алло, — услышал Швейк, — у телефона полковая канцелярия!» После этого в каком-то хаотическом сочетании последовали непонятные фразы. Под конец Швейк разобрал: «Алло, теперь ты это прочти!» — «Что прочесть?» — «Телефонограмму, дурила!» — «А я ничего не слышал!» — «Что ты себе там думаешь, образина, воображаешь, я буду с тобой тары-бары разводить! Поставь подпись: полковник Шредер, скотина! Повтори!» — «Полковник Шредер — скотина!» — «Порядок! Ладно, желаю тебе сладко дрыхнуть!» Швейк и в самом деле сладко заснул, забыв повесить трубку.

Утром, проснувшись на своей койке в ротной канцелярии, каптенармус Ванек первым делом спросил Швейка, не наболтал ли он вчера вечером чего лишнего. «В общем-то не очень. Разве только, что не совсем связно… — ответил Швейк. — Что-то вы все время толковали, что подразделение не есть подразделение, а то, что не есть подразделение, есть подразделение. Тут я вспомнил про одного фонарщика по фамилии Затка. У него между зажиганием фонарей и их гашением всегда оставалось много свободного времени. Так вот он говаривал, что у костей, в которые играют, есть грани, а потому они граненые. Я это слышал собственными глазами, когда один пьяный полицейский заместо в участок по ошибке привел меня на газовую станцию».

«Не-не, это вообще до добра не доводит, когда человек начинает философствовать, — продолжал Швейк. — Помню, много лет назад соберет нас, бывало, майор Блюгер раз в месяц и давай с нами философию разводить. И вот однажды он нас спрашивает, что мы чувствуем, когда опаздываем в казармы. А я, значит, возьми да скажи: «Осмелюсь доложить, господин майор, я, когда опаздываю, какое-то внутреннее беспокойство чувствую, страх и угрызения совести. Зато когда приходишь в казармы вовремя, то завсегда испытываешь блаженный покой, прямо какое-то внутреннее удовлетворение из тебя прет!» А майор давай орать: «Из тебя, так тебя растак, разве что только мерзкий дух прет!» И приказал меня наказать — на часок за руки подвесить!»

«Или был у нас еще лейтенант Моц. «Вы, говорит, — рекруты желторотые — чтоб вам провалиться! Вы должны отвечать точно и ясно, шпарить без запинки!» И спросил новобранца Пеха, откуда он родом. А тот возьми да и ответь: «Нижний Боусов, Unter Bautzen, 267 дворов, 1936 жителей чешской национальности, округ Ичин, уезд Соботка, школа, почта, телеграф, сахарный завод, мельница с лесопилкой и шесть ярмарок в году». Тут лейтенант к нему как подскочит и давай отвешивать одну за другой по морде! А сам приговаривает: «Вот тебе одна ярмарка, вот вторая, третья, четвертая, пятая, шестая!» С тех пор Пех был самым никудышным солдатом».

Зазвонил телефон. «Швейк, — раздался в трубке голос надпоручика Лукаша, — что слышно с консервами?» — «Так что их нету, господин обер-лейтенант!» — «Что нового?» — «Телефонограмма, господин обер-лейтенант. Я это записал: «Примите телефонограмму! Кто у телефона? Записал? Читай… или что-то в этом роде…» — «Черт бы вас побрал, Швейк! Дайте отбой!» Каптенармус Ванек, наливая себе рому из бутылки с надписью «Чернила», спросил: «А вы, Швейк, с господином обер-лейтеиантом, видно, в очень хороших отношениях?» — «Нас с ним водой не разольешь!» — ответил Швейк.

«До чего некоторые бывают обидчивые, прямо-таки ужас! — продолжал Швейк. — Еду я раз на трамвае из Высочан в центр, а в Либне в вагон садится один малый, пан Новотный. Я, конечно, подхожу к нему н говорю, что я тоже из Стражова и что в Стражове было двое Новотных: Тонда и Иозеф. Что он, видать по всему, Иозеф, тот, который подбил из ружьишка свою жену, когда она его корила за пьянство. А он возьми да и замахнись на меня! Я, само собой, увернулся, и он разбил большое стекло перед вагоновожатым. В полицейском комиссариате оказалось, что звали его вовсе не Новотный, а Доубрава, был он из Монтгомери в Америке и приехал навестить родственников».

Между тем в полковой канцелярии полковник Шредер на офицерском совещании излагал свои соображения относительно событий на позициях. На столе была разложена карта, но весь театр военных действий изгадил ночью кот, которого держали полковые писаря. Полковник был чрезвычайно близорук и офицеры с интересом ожидали, что произойдет. «Оттуда, господа, в Сокаль на Буг!» — пророчески изрек полковник Шредер и погрузил указательный палец в одну из кучек. «Что это такое, господа?» — «Wahrscheinlich Katzendreck. По всей вероятности кошачье г…, господин полковник», — вежливо ответил за всех батальонный командир капитан Сагнер. Полковник ринулся в соседнюю канцелярию, откуда послышались громовые раскаты ужасных угроз.

Наконец всех напихали и вагоны, и воинский эшелон повез их в Галицию. В одном из вагонов сидели Швейк и каптенармус Ванек и играли в карты — в «марьяж». Швейк при этом рассуждал о приказах, которые им были зачитаны перед посадкой на поезд. Приказы касались 28-го полка, перешедшего под звуки собственного оркестра к русским. «Все-таки удивительно, что нам их зачитали только теперь, хотя государь император подписал свой приказ еще 17 апреля… Будь я на его месте, я бы так плевать на себя не позволил. Ежели я издаю приказ 17-го, так хоть в лепешку расшибись, а семнадцатого его зачитай!..»

В другом конце вагона сидел денщик надпоручика Лукаша Балоун и, объятый ужасом, объяснял, как он в толчее при посадке потерял своего обер-лейтенанта; телефонист Ходоунский его стращал, что за такой проступок он как дважды два получит пулю в лоб. «Раз это уже чуть надо мной не стряслось на маневрах у Вотиц, — причитал Балоун. — Шли мы не евши и не пивши, а когда к нам приехал батальонный адъютант, я не выдержал и крикнул: «Дайте нам хлеба и воды!» Он тогда сказал, что упечет меня в тюрьму, но тут мне здорово подвезло: на обратном пути, когда он ехал на меня доносить, лошадь подхватила и понесла, он слетел и, слава тебе господи, свернул себе шею!»

Потом они потолковали о том, что было бы совсем неплохо, если бы их где-нибудь встретили хорошим обедом. И Ходоунский, раз уж речь зашла о еде, принялся рассказывать: «То ли дело, когда мы в начале войны катили в Сербию! Тогда мы на каждой станции просто обжирались! С гусиных ножек мы срезали только самые лучшие кусочки. В Осеке в Хорватии какие-то ветераны притащили к нам в вагон большущий котел печеных зайцев; так мы их просто опрокинули им на голову. А капрал Матейка из нашего вагона так пережрался, что нам пришлось положить ему на брюхо доску и прыгать по ней, как уминают капусту. Только после этого ему полегчало!

Когда мы проезжали через Венгрию, в наш вагон на каждой станции забрасывали жареных курей. Из них мы уже ели одни мозги. В Капошваре мадьяры кидали в вагоны жареных свиней целыми тушами и одного моего приятеля так долбанули жареной свиной головой по башке, что потом он гонялся с ремнем за этим добродетелем по всем путям. Зато в Боснии нам уже даже воды не давали. А водки у нас было — сколько душе угодно, вино лилось рекой. Мы уже все опухли, я даже трефового туза различить не мог. И вдруг команда вылезать!

Какой-то капрал закричал, чтобы солдаты запели „Сербы должны видеть, что австрийцы победят!“ Но кто-то вкатил ему такого пинка под зад, что он перекувыркнулся через рельсы. А тут еще начала рваться шрапнель. Обер-лейтенант Мацек приказал заряжать винтовки, но к нему подошел дежурный и доложил, что боеприпасов у нас с собой нет, что патроны нам выдадут перед самыми позициями. Над нами появился аэроплан, унтера заорали «В укрытие!» Потом оказалось, что аэроплан был свой, но наша артиллерия по ошибке его сбила. Ну, а мы выбирались оттуда на четвереньках…»

Под мерную речь телеграфиста и перестукивание колес Балоун задремал. Тогда Ходоунский подошел к картежникам. «Тот Ходоунский, что держит частное сыскное бюро, он вам, случайно, родственником не приходится? — спросил Швейк. — А то я несколько лет назад служил в армии с одним частным сыщиком, неким Штендлером. У него была голова — ну, что твоя еловая шишка! Наш фельдфебель еще всегда говаривал, что много таких шишечных голов за двенадцать лет службы в армии видел, но такая шишка ему даже во сне не снилась. Иногда, бывало, на марше пошлет его на пятьсот шагов вперед, а потом командует: «Направление — на шишку!»

В штабном вагоне капитан Сагнер излагал новый порядок шифровки донесений по книге «Грехи отцов», которая была роздана всем офицерам перед отправкой. «Итак, если будет передан приказ: „На высоте 228“, — объяснял капитан, — откроем страницу 161 и найдем на противоположной странице слово „вещь“». Все молча уткнулись в книгу и только кадет Биглер неожиданно отрапортовал: «Осмелюсь доложить, господин капитан, это не сходится!» Приложив немалые усилия, удалось выяснить, что роман состоит из двух частей. У капитана Сагнера был первый том, тогда как у офицеров — второй. Поэтому батальонный командир и его слушатели никак не могли между собой договориться.

В продолжение всего совещания надпоручик Лукаш испытывал зловещие предчувствия. Поэтому он первым бросился из вагона, чтобы отыскать Швейка. «Швейк, как тогда было дело с книжками?» — «Я их отнес в батальон, господин обер-лейтенант. Вообще-то эта книжка в двух томах. Когда мне сказали, чтобы я роздал второй, я подумал, что они все там, видать, вдрызг накачались, потому как книжку надо читать сначала, а не с конца. Я еще у вас, господин обер-лейтенант, по телефону спрашивал, не читают ли теперь книжки задом наперед, а вы мне изволили сказать, что я пьяная скотина!» Надпоручик Лукаш побледнел и схватился за подножку паровоза.

«Продолжайте, Швейк, — сказал Лукаш после паузы, — теперь уже все равно…» — «Вся эта мура с книжками мне сразу показалась немножко не того… Господа офицеры вообще мало читают, а тут еще в военной, стало быть, суматохе…» — «Оставьте свои глупости, Швейк! Если бы вы знали, что вы опять натворили!.» — «Осмелюсь спросить, что я такого ужасного натворил, господин обер-лейтенант, чтобы в следующий раз не сделать. На ошибках человек учится. Вроде того литейщика Адамца из Даньковки, который по ошибке напился соляной кислоты…» — «Вы! Шут гороховый! — заорал надпоручик Лукаш. — Залезайте обратно в вагон и скажите Балоуну, пусть мне принесет из чемодана печеночный паштет. А Ванеку передайте, что он осла кусок!»