Картинки похождений бравого солдата Швейка

На следующий день утром приятель Швейка привел украденного пса. Вот как, по его рассказу, проходила эта операция: «Когда ты мне сказал, что он жрет печенку, я ему сразу принес. Он ее учуял и давай вокруг меня прыгать. А я ему ничего не даю и топаю дальше. Пес за мной. Потом я дал ему кусочек и опять ходу. Так прямо сюда и привел!» Собаку привязали к столу, и Швейк предложил ей остаток печенки. Сначала пинчер бросил на печенку такой взгляд, будто хотел сказать: «Хватит, я уже раз обжегся, жрите сами!» Но потом вдруг передумал и стал «служить».

Увидев собаку, надпоручик Лукаш был приятно удивлен. На вопрос, откуда она и сколько стоит, Швейк с невозмутимым спокойствием ответил, что собаку подарил ему один приятель, а зовут ее Макс. «Хорошо, Швейк, первого получите от меня пятьдесят крон!» — «Этого я не могу принять, господин обер-лейтенант!» — «Швейк, раз я говорю, что вы получите пятьдесят крон, значит вы должны их взять и пропить! А сейчас собаку выкупайте, завтра я пойду с ней гулять!»

В то время как Швейк купал Макса, полковник Краус, бывший владелец чистокровного пинчера, нещадно дома ругался, угрожая тому, кто украл его пса, военно-полевым судом, расстрелом, смертной казнью через повешение, двадцатью годами тюрьмы и тем, что он разрубит вора на куски. «Черт бы эту сволочь!..» — гремело в квартире полковника с такой силой, что дребезжали стекла. «Я с этой подлой б… расправлюсь в два счета!» Над Швейком и надпоручиком Лукашем нависла катастрофа.

Надпоручик Лукаш вышел с собакой в город и отправился на улицу Пршикопы, что в самом центре Праги. И тут его мысли, связанные с одной дамой, были внезапно прерваны строгим «Halt!» — перед надпоручиком стоял полковник Краус. Собака вырвалась от надпоручика и с радостным лаем бросилась к полковнику. «Господин надпоручик! — грозным голосом начал Краус. — Низшие по званию обязаны отдавать честь высшим! Этого никто не отменял! Во-вторых: с каких это пор господа офицеры усвоили привычку совершать моцион с крадеными собаками?»

«Эта собака, господин полковник… — возразил надпоручик Лукаш. «Принадлежит мне! — проревел полковник. — Это мой Люкс! Гулять с украденной собакой — это несовместимо с честью офицера! Вы не знали? Вы не читали в «Богемии» объявление, что у меня пропал чистокровный пинчер? И это называется дисциплина?!» — «Эх, старый хрыч, хоть бы разок дать тебе по морде…» подумал про себя надпоручик Лукаш. «Можете продолжать прогулку!» — проорал напоследок полковник и, злобно щелкая стеком, ушел, уводя с собой пса.

Надпоручик Лукаш перешел на другой тротуар и тотчас услышал вновь: «Halt!» Это полковник задержал какого-то несчастного резервиста, который не отдал ему чести. Краус собственноручно поволок его в казармы, честя морской свиньей. «Что мне с этим Швейком сделать? — думал по дороге Лукаш. — Разобью ему морду, но этого мало. Ремней из шкуры этой сволочи нарезать, и того мало! Я его убью, сукиного сына!» Вне себя от ярости, Лукаш направился домой.

Между тем Швейк вел дома дружескую беседу с вестовым из казарм. «Государь император от всего этого должно уже совсем свихнулся, — заявил Швейк. — Сильно умным он никогда не был, а тут еще эта война. Она его как пить дать доконает!» — «Балбес он, — ответил вестовой тоном, не допускающим сомнений, — дурак набитый! Он, видать, и не знает, что война идет. Ему, может, и сказать постыдились!» Наконец Швейк вынес Австрии окончательный приговор: «Такой идиотской монархии, ей на этом свете вообще делать нечего!» Собеседник дополнил Швейка замечанием чисто практического характера: «Как попаду на фронт, тут же смоюсь!»

Дружескую беседу прервало появление надпоручика Лукаша. Отпустив вестового, он уселся на стул и, меча в Швейка громы и молнии, принялся раздумывать, как ему лучше приступить к экзекуции: «Сначала ему дам пару раз по морде, потом расквашу нос, оторву уши, а там посмотрим!» Швейк, уставив на него пару своих добрых невинных глаз, нарушил тишину словами: «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, так что вы лишились кошки. Она съела сапожный гуталин и соизволила сдохнуть!» — «Господи боже, — думал надпоручик, — что ты с ним будешь делать, если он смотрит таким дурачком!»

Внезапно вскочив со стула, надпоручик Лукаш замахал кулаком под самым носом у Швейка. «Вы украли собаку, Швейк!» — заорал он. «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, после обеда вы пошли с Максом гулять, так что украсть я его никак не мог. На Спаленой улице живет один галантерейщик…» — «Заткните свое хайло, Швейк, черт бы вас побрал! Himmellaudon! Либо вы в самом деле такой мерзавец, либо вы безмозглый верблюд. Какого черта вы привели мне краденого пса?» — «Чтобы доставить вам удовольствие, господин обер-лейтенант!» Надпоручик опять опустился на стул и простонал: «И за что меня бог наказывает таким скотом!»

Сам не зная, зачем он это делает, Лукаш послал Швейка за «Богемией», чтобы прочесть объявление о пропаже собаки. Возвращаясь с газетой, Швейк сиял от радости: «Тут оно, господин обер-лейтенант! Господин полковник дают тому, кто найдет, сто крон! Очень приличное вознаграждение. А то ведь обыкновенно дают всего полсотни. Один мой знакомец, Божетех из Коширж…» — «Идите спать, Швейк! — приказал Лукаш. — А то вы в состоянии пороть глупости до самого утра!» Надпоручик тоже лег спать, но заснул лишь к утру. Вскоре после этого его заставил проснуться стук в дверь и вопрос Швейка, когда господин надпоручик прикажут его разбудить. «Вон, скотина! — простонал Лукаш. — Какой ужас…»

Наутро надпоручик сказал Швейку: «Знаете, Швейк, мне очень хочется отдать вас под суд, но они все равно вас освободят. Посмотрите на себя в зеркало! Неужели вам не тошно от своего дурацкого выражения?! Себе-то вы хоть нравитесь?» — «Осмелюсь доложить, не нравлюсь. Какой-то я в нем вроде шишки. Зеркало-то не шлифованное… Изволите ли знать, в Праге в магазине у Станека было когда-то выпуклое зеркало. Кто бы в него ни посмотрелся, каждому блевать хотелось, И вот проходит как-то мимо господин наместник…» Надпоручик, не став слушать, отправился по вызову к полковнику.

Вернувшись, он многозначительно спросил Швейка: «Швейк, вы знаете, что такое маршевый батальон?» — «Так что осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, маршевый батальон — есть маршбатян! Это, стало быть, мы завсегда так сокращаем…» — «Так вот, Швейк, вместе со мной вы отправитесь с «марш-батяном» на фронт, если вам нравится такое сокращение! Рады?» — «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, очень! — ответил Швейк. — До чего же будет здорово, когда мы вместе сложим головы за государя императора и его августейшее семейство!»

В купе второго класса скорого поезда Прага — Чешские Будейовице сидели двое: надпоручик Лукаш и совершенно лысый господин в годах. Швейк скромно стоял у дверей. Надпоручик крыл его на все корки. «У нас украли чемодан!.. И вы это говорите так, будто ровным счетом ничего не случилось, паршивец вы этакий!» — «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, его в самом деле украли. Я как раз шел вам докладывать, что у нас все в полном порядке, а между тем унесли чемодан! Был у нас один мужичок, Нехлеба…» — «Заткнитесь, Швейк! Знаете, что я вас отправлю на губу?» — «Так что осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, не знаю. Вы еще об этом не изволили упоминать», — сказал Швейк мягко.

Надпоручик залязгал зубами, вздохнул и погрузился в чтение «Богемии». Тогда Швейк обратился к лысому господину: «Простите, уважаемый, вы, случайно, не будете господин Пуркрабек?. Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, нормальный человек должен иметь на голове от шестидесяти до семидесяти тысяч волос. Черные, они, правда, бывают пореже… А вот выпадание волос, его будто причиняет душевное потрясение в первые шесть недель после рождения!» В этот момент лысый господин вскочил и с криком: «Марш вон, свинья!» ловким пинком в зад вышиб Швейка в коридор. Плешивый господин оказался генерал-майором фон Шварцбургом, самым свирепым из всех генералов-инспекторов.

После изрядного разноса надпоручик Лукаш вылетел в коридор, чтобы расправиться со Швейком. Заведя его в свободное купе, он торжественно объявил своему денщику: «Швейк, наконец наступил момент, когда вы получите пару таких затрещин, каких свет еще не видывал! Знаете, что это генерал фон Шварцбург?!» — «Осмелюсь доложить, ни о каком генерале я и понятия не имел. Он ей-богу вылитый пан Пуркрабек. Это просто трагическая ошибка. Вы знаете, однажды, когда портной Гивл ехал по Штирии и наворачивал ветчину…» — «Швейк, — проревел надпоручик, — проваливайте отсюда, не попадайтесь мне на глаза, скотина, идиот!»

Швейк перешел в другой конец вагона, где завязал разговор с каким-то железнодорожником. Для начала он спросил его, как, собственно, обстоит дело с надежностью аварийного тормоза. Один знакомый Швейка по фамилии Гофман утверждал, будто бы эти тормоза никогда не действуют. Железнодорожник принялся объяснять Швейку устройство тормоза, руки при этом у обоих лежали на тормозной рукоятке, и неизвестно как это случилось, кто из них за нее потянул, но поезд остановился. Швейк твердил, что он этого не сделал, не хулиган же он в самом деле! «Это удовольствие вам обойдется в двадцать кров!» — грозился кондуктор. «Дешевле грибов, — рассудительно заметил Швейк. — А то Франта Мличек тоже как-то потянул за такой вот тормоз да так перепугался, что лишился языка!»

После длительных пререканий из-за штрафа, кондуктор заявил Швейку, что будет вынужден ссадить его с поезда и сдать в Таборе начальнику станции. «Идет, — ответил Швейк, — ужасно люблю беседовать с образованными людьми!» В Таборе Швейку в самом деле пришлось сойти, а поезд с надпоручиком Лукашем, безгранично счастливым, что ему, наконец, удалось избавиться от Швейка, запыхтел дальше к Будейовицам. «Не виноват я, люди добрые!» — провозгласил Швейк, обращаясь к толпе, собравшейся на перроне. Один господин вызвался уплатить штраф за солдата, а какая-то сердобольная старушка высказалась: «Опять над служивым понапрасну измываются!»

Затем появился жандармский вахмистр, который выволок из толпы одного пожилого дядю и увел его со словами: «Я вам покажу народ подстрекать! Вы мне еще объясните, что это значит: раз так обращаются с солдатами, то не приходится от них требовать, чтобы Австрия выиграла войну!» Горемычный дядя оказался способным лишь на «чистосердечное признание», что у него мясная лавка у Старых ворот и что он совсем не то хотел сказать. Швейка же между тем один господин отвел в ресторан и угостил пивом. На прощание он еще сунул ему десятку на дорогу и другие расходы. И Швейк, потихоньку потягивая пиво, вспоминал о своем надпоручике.

Швейк беззаботно продолжал выпивать. Потом к нему подсел какой-то венгерский солдат и, разглядывая свой потрепанный кошелек, спросил по-венгерски: «Мадьяр?» — «Я чех, приятель! Не хочешь выпить?» — «Nem tudom, не понимаю!» — ответил венгр. «Не важно, браток, — потчевал Швейк, — пей давай! Пей, пей, мадьярская твоя душа!» Так они весело выпивали уже вдвоем, и Швейку было совершенно наплевать, что тем временем через Табор проходил на Будейовице один поезд за другим. За этим приятным времяпровождением его и застал военный патруль, начальник которого потребовал: «Ihre Dokumenten! Фаши документы?! Я фидеть фас сидеть, пить, ехать нет, фсё фремя пить!»

Это была военная полиция. «Нет их у меня, милок, — ответил Швейк. — Господин обер-лейтенант Лукаш из 91-го полка забрал их с собой, а я застрял здесь на вокзале». — «Was ist das, «милок»? Что это такое?» — спросил фельдфебель старого ополченца из патруля, который, не моргнув глазом, разъяснил: «Милок — это, стало быть, вроде как господин фельдфебель!» — «Документ иметь каштый зольдат, — продолжал фельдфебель, — бес документ ф арест на вокзальный комендатур этот фшивый молодчик! Wie einen tollen Hund, как один бешеный собак!» И Швейка отвели в военную комендатуру таборского вокзала к поручику, имевшему в высшей степени свирепый вид.

«Что вы делали на вокзале?» — «Осмелюсь доложить, господин лейтенант, ждал поезда в Будейовице… Сперва-наперво меня хотели свести к начальнику станции, потому как я был под подозрением, что с помощью аварийного тормоза остановил скорый поезд…» — «Не порите мне тут чепуху!» — разорался поручик. «Так что осмелюсь доложить, скачала у нас увели чемодан, потом — для ясности — я не понравился какому-то плешивому генерал-майору и мне пришлось убраться в коридор. А там меня обвинили, будто я остановил поезд. Ну, а на вокзале, покуда все выяснилось, господин обер-лейтенант укатил, и я остался совсем один, как сирота, и без документов!»

«Почему же вы пропустили поезд?» — «Так что осмелюсь доложить, господин лейтенант, потому что пил пиво кружку за кружкой!» — «Такого осла я еще не видывал, — подумал про себя поручик, — этот тип во всем признается!» И вновь обратился к Швейку: «Послушайте вы, олух царя небесного, вы же дегенерат! Знаете, что это такое?» — «С вашего разрешения, у нас на углу Бойиште и Катержинской тоже проживал один дегенерат, польский граф. Он заметал улицы…» — «Вот что, воловье вы копыто, — прервал его поручик, — возьмите себе билет в Будейовице и чтоб духу вашего тут не было, не то возьму в оборот как дезертира! Abtreten! Кругом марш!» Но поскольку Швейк не трогался с места, поручик заорал: «Marsch hinaus! Вон отсюда! Капрал Поланек, возьмите этому идиоту в кассе билет!»

Не прошло и минуты, как капрал Поланек вновь появился в канцелярии. В приоткрытую дверь из-за него выглядывала добродушная физиономия Швейка. «Чего там опять?» — «Осмелюсь доложить, господин лейтенант, у него нет денег на дорогу. А задарма его везти не хотят, потому как у него нет этих самых… как их… военных документов!» Однако эту сложную проблему поручик разрешил с мудростью, достойной царя Соломона: «Ну и пусть его идет пешком! Пусть его посадят за опоздание! Кто тут будет с ним чикаться?!» — «Ничего не поделаешь, друг, — сказал Поланек в коридоре Швейку, — придется тебе топать до Будейовиц пешком!»

И через полчаса, попив в караулке у солдат кофейку, Швейк вышел из Табора. И черт его знает, как это случилось, но только вместо на юг в Будейовице, Швейк шел все время прямиком на запад. Шел сквозь снега, в мороз, закутавшись в свою шинель, как последний наполеоновский гвардеец. Бодро шагая, он напевал: «Эх, вышел я да погулять по роще по зеленой!» Когда ему надоело петь, Швейк присел на куче щебня на обочине дороги, раскурил трубку и, отдохнув, пошел дальше — навстречу новым приключениям своего будейовицкого анабазиса.

Через некоторое время, Швейк очутился западнее местечка Милевска. По дороге ему повстречалась одна старушка, они мило побеседовали, и бабка отправилась обратно за картофельной похлебкой для служивого. Принесла она ее в горшочке, закутанном в подушку, чтобы похлебка не остыла. «Чижову, касатик, обойди стороной. Жандармы там лютые, чисто живодеры, все дезентиров хватают. Иди лучше на Радомышль, ближе к вечеру все жандармы в трактире. Найдешь там на нижней улице голубой домик, живет в нем дядюшка Мелихарек. Братом он мне приходится. А уж он тебе покажет дорогу на Будейовице!» Старушка осенила Швейка крестным знамением и пожелала ему счастливого пути.

Из Мальчина в попутчики к Швейку навязался старый гармонист, изрядно навеселе. Гармонист принял Швейка за дезертира и все советовал идти вместе с ним в Гораждёвице. Там-де у него дочка, муж которой тоже дезертировал. «Мужа своего она уже два месяца в хлеву хоронит, — уговаривал он Швейка, — и тебя туда сунет. Так до конца войны и отсидитесь. Вдвоем хоть скучно не будет!» Когда же Швейк вежливо отказался, старик взбеленился и подался влево, полями, грозя Швейку, что идет в Чижову доносить на него жандармам.

В Радомышле Швейк нашел дядюшку Мелихарка и передал ему привет от сестры, что, однако, на того никакого воздействия не возымело. Мелихарек знай себе требовал, чтобы Швейк предъявил ему документы. «Шляются тут разные, с военной службы тикают. Служить им не хочется, а потом прут в округе, что под руку подвернется, — сказал он Швейку напрямик. — А выглядит каждый, чисто младенец невинный!» — «Да уж ладно, прощайте, дедушка!» — «Прощай, прощай, а в следующий раз кого поглупей отыщи!..» Швейк уже давно ушел в темноту, а старикашка все бурчал себе под нос: «А еще говорит, в Будейовице идет, в полк! Из Табора-то! А сам, ирод, сперва в Гораждёвице поперся! Он ведь, шут его дери, вокруг света собрался!»

А Швейк шел дальше лесами. Возле Штекень он повстречался со старым бродягой, который дружески приветствовал его глотком водки. «В военном не ходи, — поучал он Швейка, — подведет под монастырь, не обрадуешься! Путь-то куда держишь?» — «В Будейовице». — «Господи боже! — перетрухнул бродяга, — там тебя в два счета сцапают! Штатскую одежду тебе надо, да чтоб вся драная была. И хромым прикидываться… Со мной пойдешь! Заночуем сегодня у одного пастуха со шварценбергской овчарни, а поутру не спеша тронемся на Водняны. Там загонишь еврею Герману мундир, а штатской одежкой уж где-нибудь по деревням разживемся».

Старый пастух сразу поставил варить картошку и пустился в пространные рассуждения: «Не-е, не-е, не хотит народ воевать, раз государь император на чешский престол не короновался! Коль уж ты, старый хрыч, обещал, так теперь будь добр слово держать! И то сказать, народ — тоже войну заслужил. Ведь от моей баранины нос воротят! Господь бог уже на это глядеть не мог! Прежде, бывало, сюда лезли, чтоб я им барашка из-под полы уступил, а в последние годы все свинину да птицу жрут. А возгордились-то как?! Старый Шварценберг, тот в карете разъезжал, а молодой сморкач все своим автомобилем смрад разводит. Ничего, ничего, ужо господь бог размажет тебе бензин по харе!»

Ночью Швейк встал, оделся и тихонько вышел из овчарни. «Все время вперед! Долг зовет! — сказал он себе. — Должен же я, в конце концов, попасть в Будейовице!» Но по несчастной случайности он свернул на север. Входя в одну деревню и увидев надпись «Село Путим», Швейк воскликнул: «Господи Иисусе! Опять я в Путиме, я ведь уже здесь был!..» Тут из одного домика вышел жандарм и, подойдя к Швейку, сказал всего-навсего: «Далеко ли?» — «В Будейовице, в свой полк». Жандарм саркастически усмехнулся: «А сами от Будейовиц идете. Будейовице-то ваши за спиной остались!» И поволок Швейка в жандармский участок.

В участке вахмистр учинил Швейку перекрестный допрос. «Что вы делали в Таборе на вокзале? — спросил вахмистр; такой уж у него был метод. «Разговаривал с солдатами!» — «А о чем вы с ними разговаривали?» — «Какого они полка и куда едут». — «А не спрашивали вы их, случайно, сколько в каком полку солдат?» — «Нет, это я уже давно знаю наизусть». — «Значит, вы досконально информированы о наших войсках?» И тут вахмистр неожиданно спросил: «Русский знаете?» — «Не знаю», — безразличным тоном ответил Швейк. Вахмистр окинул своих подчиненных победоносным взглядом.

Вахмистр вызвал своего унтера в соседнюю комнату я, довольно потирая руки, провозгласил: «Слыхали? Не говорит по-русски! Тертый калач! Во всем сознался, только от самого главного отпирается. Видели, как я его потопил в лавине вопросов?! Каким дурачком прикидывается, прямо идиотик! К таким особо тонкий подход нужен! Принесите ему обед, это, видно, старший русский офицер, штабной какой-нибудь. Сами понимаете, шпионить русские не пошлют какого-нибудь там ефрейтора! Но какая выдержка у этого человека, а? И ведь знает же, что его как шпиона расстреляют! Стальные нервы! Эх, если бы у нас в Австрии было… а… лучше об этом не стоит…»

«… Но и у вас есть энтузиасты, — восторженно продолжал вахмистр. — Читали в «Национальной политике» про обер-лейтенанта Бергера, артиллериста, который забрался на высокую ель и устроил там свой наблюдательный пункт?! Когда наши отступили, он не смог слезть, чтобы не попасть в плен. Тогда он стал ждать, когда наши отгонят неприятеля. Прошло целых две недели, пока он дождался! И все это время он просидел наверху, на дереве, кормился хвоей и обглодал всю макушку, чтобы не умереть с голоду. Когда пришли наши, он уже настолько ослабел, что упал вниз и разбился насмерть. Посмертно был награжден золотой медалью!»

Вахмистр был типичнейшим австрийским жандармом. Когда «сверху» пришло указание завербовать платного доносчика, вахмистр вызвал общинного пастуха, кретина от рождения, по прозвищу Пепка-Прыгни. У вахмистра с Пепкой-Прыгни состоялся следующий разговор: «Знаешь, Пепка, кто такой старик Прохазка?» — спросил вахмистр. «Ме-е-е». — «Не мекай и помни, что так прозвали государя императора!» — «Гошшудаля импелатола…» — «Молодец, Пепка! Так вот, если от кого услышишь, что государь император скотина, или что войну нам не выиграть, придешь ко мне и скажешь, кто это говорил. А теперь, ну-ка, прыгни!» Когда Пепка прыгнул, вахмистр дал ему две монетки по двадцать геллеров и отправил рапорт в округ, что уже завербовал осведомителя.

Однако на следующий день жандармский участок посетил местный священник, который с таинственным видом сообщил вахмистру, что пастух Пепка-Прыгни ему сказал: «Васе плеподобие, пан вахмистл вчела говолил, что гошшудаль импелатол скотина и войну нам не выиглать. Ме-е-е… Гоп!» Вахмистр приказал пастуха немедленно арестовать, и позднее Градчанский суд приговорил его к двенадцати годам за измену, оскорбление его величества и подстрекательство. На суде в ответ на все вопросы Пепка мекал козой, а после оглашения приговора выдавил из себя: «Ме-е-е, гоп!» и подпрыгнул. За это он был дисциплинарно наказан жесткой постелью в одиночке и на три дня переведен на хлеб и воду.

После обеда вахмистр приказал снова привести Швейка. «Как вам понравился обед?» — «Вполне приличный; разве что капусты могло быть чуть побольше. Мясо было хорошо прокопчено. И чай с ромом опять же пришелся кстати!» — «Это правда, что в России пьют много чая? А ром там есть?» — «Ром всюду на свете есть, господин вахмистр!» — «А что девочки? Красивые в России девочки?» — «Красивые девочки всюду на свете есть!» — «Ишь ты, тертый калач! — подумал про себя вахмистр. — Ведь вон как выкручивается! Но какая выдержка, даже бровью не поведет! Русская военная школа!.. Будь я на его месте, у меня бы уже давно поджилки со страху тряслись…»

Вахмистр уже сочинял рапорт в округ, когда младший унтер, оторвав его от этого серьезного занятия, доложил, что Швейк просится за нуждой. «Bajonett auf! Примкнуть штык! — принял решение вахмистр. — Как бы в этом не было чего другого! Когда он войдет внутрь, встанете за уборной, чтобы он не сделал подкоп через яму!» Сам же вахмистр прихватил с собой служебный револьвер и по дороге сказал Швейку: «Это очень хороший револьвер, семизарядный. Бьет без промаха!» И свой ястребиный взор жандармский вахмистр вонзил в дверь сортира, напряженно при этом обдумывая, в какую ногу ему стрелять, если Швейк вздумает совершить попытку к бегству.

Хуже оказалось другое — из-за Швейка вахмистр и унтер не могли в этот вечер пойти в трактир. Поэтому вахмистр решил, что за пивом будет бегать бабка Пейзлериха. После ужина движение между жандармским участком и трактиром не прерывалось. Когда же в конце концов бабка Пейзлериха появилась в трактире и передала, что господин вахмистр велят кланяться и просят послать бутылку контушовки, любопытство трактирщика лопнуло. «Кто там у них? Да какой-то подозрительный, — ответила Пейзлериха. — Когда я уходила, оба обнимали его за шею, а пан вахмистр приговаривали: «Ах, ты мое золото славянское! Шпиончик ты мой маленький!»

Когда уже было далеко за полночь, унтер-офицер спал, оглушительно храпя и растянувшись на топчане, как был в полной форме. Напротив сидел вахмистр с остатком контушовки и обнимал Швейка за шею. По его лицу текли слезы, и он едва лепетал: «Скажи, что в России нет такой контушовки, скажи, чтобы я мог спокойно спать! Признайся честно, как мужчина мужчине!» — «Нету!» Вахмистр навалился на Швейка: «Вот уж порадовал, признался все ж таки! Так и надо на допросе. Если виноват, чего уж там запираться?!» Вахмистр поднялся и, шатаясь, поплелся в свою комнату, где, не раздеваясь, в полной форме, плюхнулся на свою койку и заснул как бревно.

Утром, проспавшись после пьянки, жандармы принялись попрекать друг друга за свои вчерашние речи. Начал унтер-офицер: «Хорошенькие вы вчера вели разговорчики, господин вахмистр! Господин император, дескать, скоро дуба даст, а Вильгельм — тот просто зверюга!» — «А вы тоже хороши! Говорили, что мы против русских — тупицы первостатейные, и кричали «Да здравствует Россия!» И откуда вы только взяли такую чушь, будто Николай Николаевич будет чешским королем?!» — «Этого я что-то не припоминаю», — робко проговорил унтер. «Еще бы вам помнить! Надрызгались, как сапожник, глазки совсем поросячьи сделались, а потом заместо двери полезли в печку!» В караулке воцарилось молчание. Через некоторое время вахмистр проговорил: «А ну, позвать сюда бабку Пейзлериху!»

«Слушайте, бабка, — сказал вахмистр Пейзлерихе, — вчера вы были свидетельницей великого события! Тот солдат — лазутчик, шпион! Ясно, бабушка? Чтобы выведать у него что надо, нам пришлось вести разные разговоры! И все эти разговоры нужны были для того, чтобы войти к нему в доверие, чтобы он признался. И мы своего добились! А о том, что здесь говорилось, бабка, вы никому даже пикнуть не смеете! Это государственная тайна! Сейчас вас приведу к присяге!» — «Пресвятая Мария Скочицкая! И зачем я только этот порог переступила», — сетовала Пейзлериха. Коленки у бабки тряслись, а голос дрожал, когда она, горько всхлипывая, слово в слово повторяла вслух то, что говорил вахмистр.

После этого вахмистр распорядился, чтобы унтер-офицер отвел Швейка в Писек, в округ. Растроганно прощаясь со Швейком, он просил не поминать его лихом. «Даже наручники вам не оденем, потому вы человек порядочный и не сбежите!» Швейк с жандармом выбрались на шоссейную дорогу, и, кто бы им ни повстречался, каждый принимал их за старых знакомых — столь дружественной была их беседа. «Ветер сегодня зверский, — сказал унтер, когда они подходили к постоялому двору, — так что полагаю, стопочка нам повредить не может. Никому не говорите, что я вас веду в Писек. Это государственная тайна!»

Когда хозяин постоялого двора разговорился с ними, Швейк заметил: «Вот брат говорит, в час дня будем в Писке». — «На побывку, стало быть, брат приехал?» — обратился любопытный трактирщик к унтеру. «Сегодня ему как раз уезжать», — ответил тот, не моргнув. «Ловко мы ему нос натянули!» — сказал жандарм после Швейку. Когда перед тем, как войти в трактир, жандармский унтер объявил Швейку, что одна стопка им не может повредить, он проявил себя безнадежным оптимистом. Когда же их было выпито уже двенадцать, конвоир решительно провозгласил, что времени у них — вагон! А посему они безмятежно продолжали дегустировать напитки из запасов трактирщика.

Было уже совсем темно, когда жандарм со Швейком отправились дальше, в Писек. Из-за метели ни зги не было видно и унтер беспрестанно повторял: «Шпарь прямиком до самого Писка!» Произнеся это в третий раз, он кубарем скатился с дороги под откос. Помогая себе винтовкой, жандарм с трудом вскарабкался наверх, но тотчас свалился обратно. Пять раз пытался конвоир вылезти на дорогу! Выбравшись, наконец, к Швейку, он сказал ему с отчаянием в голосе: «Так я очень даже легко могу вас потерять…» — «Не дрейфьте, господин унтер-офицер, — сказал Швейк, — будет лучше, если мы друг к дружке прицепимся».

Мастерским движением жандарм надел Швейку на руку один конец наручников, а второй захлопнул на запястьи своей правой руки. Отныне они были соединены воедино точно сиамские близнецы. Спотыкаясь, они не могли оторваться один от другого и, когда унтер падал, он увлекал Швейка за собой. Увидев, что так дело не пойдет, они было попробовали расцепиться. Но после долгих и тщетных усилий, унтер-офицер вздохнул: «Теперь мы связаны на веки веков…» «Аминь!» — добавил Швейк, и они заковыляли дальше. «Ох, теперь мне нагорит — нам уже не расцепиться!» — сокрушался жандарм.

Жандармскому унтеру и впрямь нагорело, когда в Писке они предстали перед ротмистром Кёнигом. «Дыхните-ка на меня!» — были первые слова, произнесенные ротмистром. «Все ясно: ром, контушовка, «чертова» настойка, рябиновка, ореховка, вишневка, ванильный ликер и „аляш“!» После этого грозный ротмистр приказал посадить обоих, и Швейка, и его конвойного. На другой день он допрашивал Швейка: «Из какого полка вы бежали?» — «Ни из какого! Я же, наоборот, иду к своему полку, я его ищу. Я ведь ни о чем другом и не мечтаю, единственно побыстрей попасть в свой полк и снова исполнять свой воинский долг!» — с воодушевлением докладывал Швейк… Молодому жандарму было поручено отвезти нашего героя в Будейовице.

Надпоручик Лукаш, не испытывая никаких злых предчувствий, сидел за столом в полковой канцелярии, когда туда привели Швейка. «Честь имею снова явиться, господин обер-лейтенант!» — торжественно отрапортовал Швейк. Надпоручик Лукаш вскочил, как ужаленный, и схватился за голову. Его глаза светились ужасом и отчаянием. «Добро пожаловать, Швейк. Ордер на ваш арест уже подписан… Я себе портить с вами нервы больше не собираюсь! Подумать только, как я мог так долго прожить рядом с таким идиотом! Удивляюсь, почему я вас еще не застрелил?! Ну, ничего, теперь вас свернут в бараний рог. Ваш идиотизм разбухал до бесконечности, пока все не лопнуло к чертям собачьим!»

«Теперь уж, Швейк, вам каюк!» — закончил надпоручик Лукаш, потирая руки. Набросав несколько строк на клочок бумаги, он вызвал дежурного, приказал отвести Швейка на полковую гауптвахту и передать эту записку надзирателю. Швейка повели через двор и надпоручик с нескрываемой радостью смотрел, как надзиратель отмыкает дверь с черно-желтой табличкой с надписью «Полковая гауптвахта», как Швейк скрывается за этой дверью, а спустя мгновение тюремный надзиратель — уже один — выходит на двор, «Слава тебе, господи! — вслух подумал Лукаш. — Наконец-то он там». Так завершился будейовицкий анабазис бравого солдата Швейка.

На «губе» Швейка радушно встретил толстый вольноопределяющийся по фамилии Марек. Его, дескать, посадили за сущую безделицу. Один инвалид ему «устроил» ревматизм — на следующий день после укола ноги у него стали, как тумбы! Так Марек попал в госпиталь, где ему еще раз подвезло, потому что там служил его шурин, врач. Затем вольноопределяющийся раздобыл себе толстую конторскую книгу, наклеил на нее бумажку с надписью «Книга больных» и каждый день с этой книгой под мышкой, беспрепятственно минуя дежурных у входа, преспокойно отправлялся в город. Одним словом, Марек жил припеваючи, пока вчера ночью сам себе не напортил: возвращаясь пьяным в госпиталь, он под аркадами на площади съездил по уху одного артиллерийского лейтенанта, по ошибке приняв его за приятеля Франтишка Матерну. На этом все лопнуло, включая злосчастную «Книгу больных».

После Марек рассказал, как явился в полк в сапогах и цилиндре, потому что портной не успел к сроку сшить мундир. В таком виде он и появился на плацу. Полковник Шредер наехал верхом прямо на Марека, чуть не сбив его с ног, и заорал: «Donnerwetter! Что вы тут делаете, вы, штатский пшют?!» Вольноопределяющийся ответил, что явился по призыву и вместе со всеми участвует в учениях. Полковник, вне себя от бешенства, умчался на лошади бог знает куда, потом диким галопом прискакал обратно, стал опять разоряться и бить себя в грудь. Вольноопределяющемуся он тут же на месте вкатил две недели гауптвахты, а вместо обмундирования приказал выдать старые обноски.