Помоги проекту - поделись книгой:
Через несколько минут за переездом загудели моторы.
– Давай! Быстро! – скомандовал лейтенант своим бойцам.
Те подхватили два деревянных ящика и побежали к большаку.
– Это ты правильно придумал, – похвалил лейтенанта дядя Игнат. – Мины – дело толковое.
Колонна двигалась медленно, словно чувствуя, что ее гусеницы подминают чужую землю. Чужая земля – потемки.
Бойцы вернулись, доложили, что дело сделано. Оставалось терпеливо ждать.
Орудие было установлено совсем близко от перемычки. Лейтенант сосчитал это расстояние – сто двадцать четыре шага.
Впереди шел танк. Поблескивали траки его грохочущих гусениц, из распахнутого люка приплюснутой башни высовывалась фигура танкиста. Черная куртка с нашивками, такая же черная пилотка. Танкист поднял руку, что-то крикнул вниз, видимо отдавая приказ механику-водителю, и танк, качнувшись, остановился. Остановилась и вся колонна, головой уже вылезшая в поле.
Вперед снова выскочили два мотоцикла.
– Эх, мать честная! – выругался дядя Игнат.
Но мотоциклы благополучно миновали переезд. И Порфирий Фомич, отвечавший за установку мин, засомневался, гожие ли взрыватели им попались.
Мотоциклы понеслись в сторону Воронцова. А передовой танк снова рыкнул мотором, выбросив над кормой облако сизого дыма, и, качнувшись, двинулся к перемычке.
– Бери в прицел второго, – шепнул дядя Игнат лейтенанту, сгорбившемуся у панорамы прицела.
– Знаю. Поднесите снаряды поближе.
Взрыв был такой мощности, что танк буквально развалился на части. Сработали сразу две мины и боекомплект.
Одновременно дернулась всем своим корпусом сорокапятка, и шипящая трасса ушла низко над полем, над снопами льна и брызгами рассыпалась на лобовой броне второго танка. Тот тоже задымил. Вторая трасса влипла в его броню почти рядом.
– Давай осколочные! – командовал лейтенант.
Через два часа немецкая колонна уже шла по большаку через Воронцово на село Закрутое и дальше на Киров.
Позиция одиночного противотанкового орудия дымилась воронками. Из земли торчали искореженные взрывами авиабомб станины сорокапятки.
Немцы вошли в Воронцово. Одна из частей остановилась на постой. Офицер приказал местным жителям закопать убитых в поле красноармейцев. Своих убитых они привезли на танке и закопали под липой у дороги. На церемонию похорон собрали и жителей деревни. Офицер, немного знавший по-русски, сказал, что после того, как германская армия успешно завершит свой поход на Восток, эта деревня и окрестные селения и земли будут принадлежать семьям этих солдат.
Катя тоже пошла хоронить убитых красноармейцев. Она почти бежала, все еще не веря, что ее Ваня погиб.
Когда откопали опрокинутое орудие, под щитом нашли еще одного. Он оказался живым. И это был Иван.
Женщины перенесли его вначале в лес, а потом, когда стемнело, в деревню.
Зимой над Воронцовом пролетел самолет с красными звездами и разбросал листовки. Из них жители узнали, что под Москвой немцу сильно досталось и теперь он отступает, бросая технику и своих раненых. В январе Катя и Иван ушли в лес к партизанам.
В 60-х годах в селе Закрутом поставили памятник погибшим. В братскую могилу начали со всего сельского совета свозить останки бойцов и командиров, павших здесь в 41 – м и 43-м годах. Приехали родственники тех, кто был известен и кого смогли отыскать. Среди гостей была пожилая пара: мужчина с орденскими планками на пиджаке и женщина примерно тех же лет. Мужчина сказал, что знает, где похоронены его боевые товарищи, с которыми он здесь в октябре 41-го держал оборону в устье речки Оболонки.
Часть рва, там, где было колхозное поле, после войны засыпали, и на нем росла пшеница. Но другая часть, от перемычки уходящая к речке Десёнке, осталась. Мужчина отсчитал от нее сто двадцать четыре шага и сказал:
– Копайте здесь.
Через полметра лопата звякнула о каску…
Глава 3 День «Т»
«Противник на всем фронте армии открыл ураганный огонь…»
Ранним утром 2 октября 1941 года начальник штаба Резервного фронта генерал-майор Анисов докладывал в Ставку:
«<…>
5. 43 А.
Войска армии продолжают оборонять прежний рубеж по р. ДЕСНА и ведут бой с противником, перешедшим в наступление на правом фланге и в центре армии. Противник в 6.15 2.10.41 на всем фронте армии открыл ураганный огонь и в 6.30 перешел в наступление.
222 сд. Положение частей без изменений. В течение ночи противник активности не проявлял. В 6.15 2.10.41 открыл артиллерийский и минометный огонь и в 6.30 перешел в наступление силой до батальона пехоты с танками в районе НОВОСЕЛЬЦЫ.
211 сд. В 21.00 1.10.41 противник силою до двух взводов пехоты с двумя танками при поддержке минометов оттеснил БО и занял клх. БОГДАНОВСКИЙ. В 6.15 противник форсировал р. ДЕСНА и на левом фланге дивизии занял СЕРЕБРЯНКА, КУКУЕВКА. Бой продолжается.
53 сд. Положение частей без изменений. В 2.30 в районе ДУБРОВКА противник пытался переправить мелкие группы пехоты, но огнем нашей артиллерии был отброшен.
145 тбр ведет бой совместно с частями 222 сд в районе НАТАЛЬИНО, уничтожила 4 ПТ орудия, один мотоцикл и два минометных расчета противника» [15] .О своих потерях никаких сообщений нет. Из вечерней сводки того же дня:
«43 А.
Войска армии с утра 2.10.41 под натиском противника силою не менее семи пд, одной тд и одной мд оставили вост. берег р. ДЕСНА и к 17.00 2.10.41 вели бой на рубеже:
222 сд – ПЕРЕДЕЛЬНИКИ, НОВОСПАССКОЕ, лес вост. МАТВЕЕВКА, ВЕТРОВКА, ЧЕБОТАРЕВКА. Перед фронтом дивизии части 292, 268 и 15 пд противника.
211 сд – ведет бой на рубеже: (иск.) ЧЕБОТАРЕВКА, ЛЕЖНЕВКА, НОВ. СОЛОЖА, НОВ. ЛЕЖНЕВКА, САБЕЕВО, ПОПОВКА. Перед фронтом дивизии части 267, 123 пд противника, развивающие удар в направлении НОВ. ГАВРИЛОВКА, ЗАБОЛОТБЕ. В результате контратак вторых эшелонов дальнейшее продвижение противника остановлено.
53 сд – вела бой с противником на рубеже СТАР. ПРИСМАРА, НОВ. ПРИСМАРА, СЫРОКОРЕНБЕ, ДЕНИСОВКА, ДМИТРОВКА, ЧЕРЕПЫ, НОВОГОРОДЧИНО. Перед фронтом дивизии 197, 252 пд и тд противника.
В 17.00 до 40 танков противника двумя колоннами прорвались ОСИНОВКА 1-я, ЗАБУДСКАЯ.
145 тбр ведет бой совместно с 222 сд в р-не НОВО-СЕЛБЦЫ.
148 тбр сосредоточилась в р-не ГУРЯТЫ, КРУТОЙ ХОЛМ, ПАНЯТА и готовится для контратаки совместно с 149 сд в направлении ДАНИЛОВИЧИ.
149 сд – в прежнем р-не и готовится к контратаке в направлении ДАНИЛОВИЧИ. До 45 самолетов противника бомбили р-н расположения дивизии в момент выхода ее в контратаку.
113 сд – в прежнем р-не. Один полк этой дивизии выводится в р-н СУБОРОВО, ОТНОСОК, МОИСЕЕВСКИЙ. Пехота пр-ка силою до батальона… овладела КРАСНАЯ ЗВЕЗДА. Данные уточняются» [16] .Судя по донесениям штаба Резервного фронта, в эти дни довольно успешно действовала фронтовая авиация. Правда, переломить ход событий она все же не смогла. Либо в донесениях содержалась не вся правда. Резервным фронтом в это время командовал маршал С.М. Буденный. В конце концов он потерял связь с армиями, и дело под Москвой на центральном участке обороны едва не закончилось полной катастрофой.
В том же донесении: «Произведено 33 самолетовылета. Уничтожен один аэростат-корректировщик и в воздушном бою сбито пять самолетов пр-ка. Наших потерь нет» [17] .
Генерал Собенников, еще надеясь на глубину своей обороны и на то, что в тылу у него стоят дивизии 33-й армии, маневрировал своими вторыми эшелонами и пытался сдержать натиск немцев. Но сорок танков севернее шоссе в районе Сырокоренье и Осиновки – это уже крупная группировка, которую пехотой не удержишь. Армия пятилась вдоль Варшавского шоссе к Крапивне и Кузьминичам. Тогда, в 41-м, это была Смоленщина. Теперь – граница Смоленской и Калужской областей.
В архиве Министерства обороны сохранились донесения штаба Резервного фронта. Давайте посмотрим, что нам поведают документы.
Из оперативной сводки № 135 на 6.00 3 октября
1941 года:«Штаб Резервного фронта.
г. Гжатск. 9.00 3.10.41.
Карта 100 000 и 50 000.
1. На правом крыле Резервного фронта войска в течение ночи на 3.10.41 продолжали смену частей 49 А. На левом крыле фронта войска 24 и 43 А ведут упорные бои с противником, прорвавшимся вдоль шоссе РОСЛАВЛЬ– МОСКВА. <…>
3. 49 Армия.
Войска армии продолжают сосредоточиваться в районах станций погрузки. 194 сд – к5.00 3.10.41 отправлено со станции СЕМЛЁВО три эшелона. <…>
6. 43 Армия.
Войска армии в течение ночи вели бой с частями противника, производили частичную перегруппировку и готовились с утра 3.10.41 для нанесения контрудара по прорвавшемуся противнику.
222 сд – изменений в положении частей не произошло.
211 сд – ее 896 и 887 сп под натиском противника отошли в район ИВАНОВКА, ВЕДЕРНИКИ, ГОРБОЧЕВКА, ЗАБОЛОТЬЕ. 194 сп, предположительно, в районе НОВ. ДАНИЛОВКА, лес юго-вост. ВОРОБЬЕВКА. Противник за ночь вышел на рубеж ЖАРНА, БЛАГО ДАТНАЯ, ЗАГУДАЕВКА, ВЕТИТНОЕ, х-ра НИКОЛЬСКИЕ.
53 сд – с утра 3.10.41 два полка дивизии начали отход с рубежа СТАР. ПРИСМАРА, ПОКРОВСКОЕ на рубеж СВИРИДОВКА, СЕРГЕЕВКА. О местонахождении третьего полка дивизии сведений нет.
Штадив – ВЫГОРЬ.
149 сд – не выполнив задачи, отошла в район ГАРЬ, ПАРИЖ, роща севернее и восточнее ПАРИЖ. Причины выясняются.
148 тбр сосредоточилась в районе КРАПИВНА, ДУДАРЬ.
113 сд двумя полками на прежнем рубеже. Один полк к 22.00 2.10.41 выдвигается в район СУБОРОВО, его местонахождение выясняется.
145 тбр сосредоточилась в лесу юго-вост. ВОРОБЬЕВКА.
7. 33 Армия.
Части армии приведены в боевую готовность и ведут боевую разведку. Противник в течение всего 2.10.41 вел активную авиаразведку расположения армии.
На участке 173 сд в районе ХАТОЖКА к 20.00 2.10.41 обнаружено появление танковой разведки противника в количестве пяти танков. Встреченные истребителями танков дивизии, танки противника отошли на запад. В
18.00 2.10.41 КП дивизии подвергся бомбежке авиацией противника. Результаты уточняются» [18] .Из оперсводки можно понять следующее. 43-я армия дерется по всему своему фронту. Противник превосходит. Удержать его невозможно. Части правофланговой 49-й армии продолжают грузиться для переброски на юг, в район Харькова. Но до места назначения эшелоны не дойдут. Многие будут разбиты и уничтожены вместе с личным составом и вооружением в пути. Другие выгрузятся по пути следования в разных местах, где их застанет немецкое наступление. К примеру, упомянутая в донесении 194-я стрелковая дивизия окажется разорванной на три части и тремя разрозненными группами вступит в бой. К середине октября одна группа будет драться за Калугу, другая за Серпухов, третья отойдет к Туле и встанет насмерть на тульском рубеже [19] .
Очень пассивно в этих обстоятельствах ведет себя 33-я армия, занимающая позиции во втором эшелоне за 43-й армией. Чего стоит только донесение о том, как отбита «танковая разведка противника». В сущности, разведка и не атаковала. Она появилась. К сожалению, истребители танков не смогли подбить ни одной машины, чтобы захватить пленных и выяснить, что же за части бродят по дорогам в тылу у дивизий первого эшелона.
33-й армией в эти дни командовал комбриг Д.П. Онуприенко. Документы, с которыми мы ознакомимся буквально на следующих страницах, к сожалению, засвидетельствуют полную несостоятельность комбрига как военачальника уровня командующего армией. Работники НКВД оказались слабыми полководцами. Д.П. Онуприенко был ставленником и протеже Лаврентия Берии. Из-под Рославля комбриг попросту бежал, бросив войска и своих солдат [20] .
Вот о чем свидетельствует боевое донесение штарма 43, которое было составлено к 16.00 3 октября 1941 года и по радиосвязи переправлено в штаб Резервного фронта тогдашнему комфронта маршалу С.М. Буденному:«ЛЮБУНЬ. 16.00 3.10.41.
Карта 100 000.
К 15.00 3.10.41 г. 43 Арм. занимает следующее положение.
1. 222 сд ведет бой фронтом на ю.-з. на рубеже БОЛОВЕЦ, МУТИЩЕ, ПЕТУХОВКА, БАРСУКИ.
757 стр. полк в лесу ю.-з. МУТИЩЕ.
На фронте дивизии действуют сильно потрепанная 268 пд, 15 и 292 пд.
Связь с 222 стр. див. только по радио.
2. 211 див. своими всеми полками численностью каждый до 150 человек ведет бой восточн. ВОРОБЬЕВКА. Пространство от ЗАБОЛОТЬЕ до КОТЛИНО никем не занимается. На фронте дивизии действуют 267 пд и часть 23 пд, усиленные танками до батальона. Противник развивает удар в направлении ВОРОБЬЕВКА, ХОЛМ, ЗУБОВО. К 14.45 ЗУБОВО, БАБИЧИ заняты противником силою до двух пп с небольшим количеством танков. По непроверенным данным, НОВ. БЕРЕЗОВКА занята невыясненными частями. ХУТ. ПАВЕЕВА ГОРА до 300 мотоциклистов.
Связь с 211 див. только по радио.
3. 53 див., понесшая большие потери, отходит на рубеж КРАПИВНА, а в дальнейшем на р. ШУЙЦА сев. УТЕШКОВО, СУБАРОВКА. Отходящие подразделения находятся под воздействием танков и авиации противника. На фронте див. действуют 23, 197 и 52 пд не менее 2-х мотодивизий и отдельный 17-й мотомехполк, который, по показаниям пленных, 27.9.41 выступил из г. МИНСКА. Противник, развивая удар вдоль МОСКОВСКОГО шоссе и в направлении ДУЛЕВО, ТЕРЕБИВЛЯ, СУБОРОВО, ЛАТЫШИ, стремится выйти в тыл 43 армии.
Небольшая мотомехгруппа противника в 7.33 3.10.41 достигла ЛАТЫШИ и мотоциклетная группа – ст. ФЕЛИКСОВО.
Связь с 53 див. радио и делегатами.
4. 149 сд и 148 тбр не удалось нанести контрудар в направлении ЗАБУТСКАЯ, НОВАЯ, так как противник активно действовал в течение всей ночи. 148 тбр вела бой с танками и мотопехотой противника на р. ШУЙЦА и участке ГАРЬ, ДУДАРЬ. 744 стр. полк после боя на р. ШУЙЦА совместно со 148 тбр под ее прикрытием отошел на р. СНОПОТЬ, на участок КУЗЬМИНИЧИ, СЕЛИЛОВО. Батальон 568 стр. полка вел бой на рубеже КАШИРИНО и под ударами танков и мотопехоты отходил на ЖЕРЕЛЁВО, где находятся остальные два батальона. 568 полк – сведения не получены. 479 стр. полк на вост. берегу р. СНОПОТЬ в р-не ПОЧИНОК, ЧЕРЁХЛЯ. Штаб 149 сд в лесу у ЛУГОВАЯ БУДА. Противник развивает удар вдоль шоссе силою до 100 танков и мотопехотой. Связь с див. только по радио и делегатами.
5. 113 див. Ее один полк занимал рубеж по р. ШУЙЦА на фронте ГАРЬ, СЕРГЕЕВКА, находясь под ударом танков противника в направлении КАШИРИНО, БОРОВЕНКА, отошел на р. СНОПОТЬ. 1290 стр. полк удерживал рубеж по р. ШУЙЦА на участке КОЗЛОВКА 1-я, ЯСНАЯ ПОЛЯНА. Полк атакован силою до 70-ти танков с мотопехотой в направлении ЯМНОЕ, ГРИГОРЬЕВКА. По докладу нач. штаба 113 див., полк удерживает рубеж по р. СНОПОТЬ. <Начало предложения неразборчиво> полк, которому ставилась задача занять р-н БАРСУКИ, ВОСКРЕСЕНСК, ЧИПЛЯЕВКА, не вышел в этот р-н, а вел бой с мотомехчастями противника на рубеже ДЕДОВО-ПЕТРОВИЧИ, МАМИЧЕВ УГОЛ, СЕМИРЁВО. Сведения о положении полка к 15.00 3.10.41 не получены.
6. Противник систематически воздействует на части армии авиацией, группами по 6–8 самолетов, всего на фронте 43 армии действует до 120 бомбардировщиков и истребителей противника.
7. По данным начальника штаба 33 арм., танки и мотопехота прорвались на КИРОВ. К КП 33 армии ГАЙДУКИ подходят танки. Идет бой.
День 3 октября был одним из тяжелейших для 43-й армии. Генерал Собенников провел его на НП командира 149-й стрелковой дивизии. Несколько часов назад он отдал приказ контратаковать противника встречным ударом танковой группы при поддержке пехоты. Но немецкие пикирующие бомбардировщики расстроили порядки еще на исходных. Часть танков была выведена из строя. Батальоны разбежались по лесу. Слишком угнетающе действовал на бойцов армии явный перевес сил противника. Вместе с офицерами своего штаба командарм собирал по лесам и на дорогах бегущих бойцов, возвращал в строй, на позиции, организовывал противотанковую оборону. На основные пути отхода он выслал группы из числа офицеров штаба, работников политотдела и сотрудников особого отдела. Эти чрезвычайные меры на какое-то время вновь сплотили остатки армии и задержали врага на несколько часов. Но вскоре прорыв наметился на другом участке, на третьем и четвертом… Ограниченные силы армии не могли сдержать натиска значительно превосходящих сил противника.
В донесении штарма 43 четко прослеживается соотношение сил, которого противник достиг к началу операции «Тайфун»: немцы превосходили наши войска в живой силе примерно в три раза. Точная цифра появилась позже, когда офицера Генштаба произвели подробный разбор событий, хронологически охватывающих период битвы за Москву: сентябрь 1941-го – апрель 1942 года. А тогда, в первых числах октября, красноармейцы просто не могли поднять головы. Море огня. Противник был везде, и сила его ударов нарастала с каждой новой атакой. Из оперсводки генерала Собенникова следует: перед фронтом 222-й сд стояли части немецких 268, 15 и 292-й дивизий, то есть, по сути дела, силы корпуса, да еще усиленные танками. Конечно, дивизии в дело были введены не полным составом, но если даже предположить, что от каждой во время очередной атаки участвовал полк, а во втором эшелоне стоял еще полк, задачей которого было, как правило, развитие удара, то выдержать такой натиск стрелковой дивизии было тяжело. К тому же в воздухе постоянно висели самолеты люфтваффе.
Местные жители рассказывают, что наших войск в обороне по Десне и Снопоти стояло много, но немцы не атаковали напропалую, на заранее обустроенную и укрепленную оборону, а сперва основательно обрабатывали позиции советских войск с воздуха, потом подключалась артиллерия и минометы, а уже после такой штурмовки, когда зачастую от дзотов и блиндажей не оставалось камня на камне, а бревна на бревне, шли танки и пехота. И немецкие пехотинцы занимались только тем, что вытаскивали из окопов обезумевших, контуженых и раненых красноармейцев и сгоняли их к дорогам, чтобы отправить потом колоннами на восток. Так для многих наших бойцов и командиров начинался немецкий плен, и выжили в концлагерях лишь единицы.
Из оперативной сводки № 136 штаба фронта, подготовленной, по всей вероятности, на основании приведенной выше оперсводки штарма 43, на 18.00 3 октября 1941 года:«43 Армия.
С утра 3.10.41 пр-к возобновил наступление на всем фронте армии. Войска армии, ведя упорные бои с пр-ком, отходят на новый оборонительный рубеж.
222 сд к 15.00 под натиском пр-ка отошла на сев. – вост. и ведет бой на рубеже БОЛНОВЕЦ, МУТИЩЕ, ПЕТУХОВКА фронтом на юго-запад. Перед фронтом дивизии наступает 15, 292, 268 пд пр-ка. К 14.30 до 2-х пп пр-ка с двумя ротами танков прорвались в район ЗУБОВО, БАБИЧИ.
211 сд тремя полками численностью до 150 человек каждый в течение дня с боями отходила в направлении НОВ. БЕРЕЗОВКА. В 15.00 3.10.41 дивизия вела бой в районе НОВО-АНДРЕЕВСКАЯ, ГАРНЕЧЕНБЕ. По фронту дивизии наступает 267 пд и части 23 пд с батальоном танков. По данным, требующим проверки, к
15.00 НОВО-БЕРЕЗОВКА занята пр-ком неустановленной силы. Хутора ПОВЕЕВА ГОРА до 300 мотоциклистов.
53 сд, оказывая сопротивление наступающему пр-ку, отошла на вост. берег р. ШУЙЦА и занимает 2 полк, участок УТЁШКОВО, (иск.) ВАРНАКИ. 475 сп – участок ВАРНАКИ, ГАРЬ. 223 сп сосредоточен в районе ВЫГОРЬ. Боевой состав каждого полка не превышает
150 человек в каждом. Пр-к продолжает развивать наступление, нанося главный удар вдоль Варшавского шоссе в направлении ДУДЕВО, СУБОРОВО, ЛАТЫШИ.
149 сд. После боя на р. ШУЙЦА части див. отошли на р. СНОПОТЬ и занимают: 744 полк участок КУЗЬМИНИЧИ, СЕЛИЛОВО. Батальон 568 сп – ЖЕРЕЛЁ-ВО. Местонахождение двух остальных батальонов 568 сп не установлено. 479 полк сосредоточен в районе ПОЧИНОК, ЧЕРЁХЛЯ.
Штаб дивизии ЛУГОВАЯ БУДА.
113 сд. В течение дня вела бой с пр-ком на р. ШУЙЦА на участке 1-я КОЗЛОВКА, ЯСНАЯ ПОЛЯНА, имея перед собой до 70 танков с мотопехотой, атакующих в направлении ЯМНОЕ, ГРИГОРЬЕВКА. 1292 полк в течение дня ведет бой с мотомехчастями пр-ка на рубеже ДЕДОВО-ПЕТРОВИЧИ, МАМИЧЕВ УГОЛ, СЕМИРЁВО.
145 тбр, действуя совместно с 211 сд, к 15.00 вышла лес юго-вост. ВОРОБЬЁВКА, ГАРНЕЧЕНЬЕ.
148 тбр в течение дня вела бой с мотопехотой пр-ка на фронте ГАРЬ, ДУДАРЬ.
33 Армия.
Войска армии в течение дня находились в боевой готовности на прежних рубежах обороны и к исходу 2.10.41 части имеют соприкосновение с пр-ком на отдельных участках фронта.
17 сд, по данным, требующим проверки, в 12.30 3.10.41 до 12-ти танков пр-ка прорвались на аэродром у МАМОНОВО. В это же время пр-к выбросил авиадесант неустановленной численности в районе ОСТРАЯ СЛОБОДА. Около 18.00 3.10.41 к ГАЙДУКИ подходили танки пр-ка неустановленной численности.
173 сд. На участке див. между 12.00 и 12.30 до двух рот мотопехоты, 200 мотоциклистов и 30 бронемашин вышли в район ПОГРЕБКИ, имея впереди район БОЛ. САВКИ. Три-четыре танка позади у ДРАКОВКА, группу мотоциклистов и 3–4 танка в районе ИВАШКОВИЧИ. Разведрота 173 сд вела бой с взводом пехоты пр-ка. По данным, требующим проверки, около 18.00 3.10.41 пр-к неустановленной численности прорвался к КИРОВ. Сведения проверяются».Как видно из оперсводки, все, что происходит в расположении 33-й армии и перед ее фронтом, не имеет определенности, все
3 октября в районе Гайдуков не было и не могло быть. Дело в том, что в Гайдуках находился штаб 33-й армии, и командующему армией комбригу Онуприенко в тот жаркий момент просто необходим был повод для, если так можно выразиться, перенесения своего штаба на восток. Так он 3 октября и переносил его и, возможно, перенес бы восточнее Москвы, если бы в десятых числах октября его не остановил под Наро-Фоминском генерал армии Г.К. Жуков, назначенный на должность командующего войсками Западного фронта, в состав которого были включены и армии упраздненного Резервного фронта.
43-ю за неполные двое суток боев так отделали, что в ее полках уже едва насчитывалось по 150 штыков. Да и тех, по всей вероятности, не было. Оперсводка явно приукрашивала действительную картину.
Армию генерала Собенникова, оказавшуюся на пути ударной группировки Гёпнера, немцы буквально рвали на куски. И тем удивительней, что наши растерзанные полки все же находили силы для маневра, отходили на новые рубежи и встречали противника огнем.
Оперативные сводки свидетельствуют о том, что в эти дни постоянно терялась связь с батальонами, полками. С многими из них связь так и не была восстановлена. Потому что они исчезли. «Тайфун» их поглотил, распылил, втоптал гусеницами в жнивье здешних полей, зарыл в траншеях и индивидуальных стрелковых ячейках. Судьбы тысяч безвестных героев оказались навек погребенными в окопах и воронках по берегам Снопоти, Шуйцы и Десёнки. Трава забвения над ними шумит и по сей день.В эти дни так же храбро и самоотверженно сражались некоторые дивизии и подразделения второго эшелона (33-я армия). Брошенные своим командующим, они вместе с отходящими частями 43-й армии занимали окопы у Варшавского шоссе, жгли немецкие танки, надсадным винтовочным огнем рассеивали цепи атакующей пехоты и даже контратаковали на отдельных направлениях. Ими командовали генералы, не бросившие свои войска, полковники, майоры, лейтенанты, старшины и сержанты.
О некоторых дивизиях и их остатках 33-й армии мы будем говорить более подробно. К примеру, о 17-й стрелковой дивизии народного ополчения. Совсем скоро, выйдя из окружения и собрав на реке Протве в районе Угодского Завода уцелевших, она войдет в состав 43-й армии и будет отчаянно драться с противником на последних рубежах.
Из оперативной сводки № 137 штаба Резервного фронта на 6.00 4 октября 1941 года:
«1. Войска Резервного фронта продолжали упорные бои на участке 24 А и отражали попытки пр-ка углубиться в передний край обороны. На участке 43 А части, оказывая слабое сопротивление, разрозненными группами отходили в восточном и северо-восточном направлениях.
43 А.
Противник, обойдя левый фланг армии, продолжает наступать вдоль шоссе РОСЛАВЛЬ – ЮХНОВ.
222 сд по приказу комфронта перешла в состав 24 А. Правая граница 43 А изменена и проходит СНОПОТЬ, ГАВРИЛОВКА, АНДРЕЕВСКОЕ, БОГДАНОВКА.
211 сд – штаб дивизии к 2.00 находился в АЛФЕРОВО. После этого времени связь с дивизией прервалась и была восстановлена к 7.00 4.10.41. К этому времени штадив прибыл ЛЮБУНЬ и сведений о месте нахождения полков не имел.
53 сд – остатки дивизий совместно со 148 тбр к утру
4.10.41 удерживали рубеж р. СНОПОТЬ на участке КУЗЬМИНИЧИ, СЕЛИЛОВО.
149 сд – к 5.00 занимала р-н ОСОВКА, ЛЬВОВКА, ЛЕСКОВКА, имея задачей выдвинуться для обороны (иск.) СЕЛИЛОВО, СТРАМИЛОВКА по р. СНОПОТЬ. В 6.15 4.10.41 части дивизии были атакованы танками противника в направлении ЖЕЛНЫ, ПОДЛЕСНАЯ, ЛЕСКОВКА. Сведений о ходе боя и положении частей
149 сд не поступало.
113 сд – ее 1292 сп, оборонявший рубеж ДЕДОВО– ПЕТРОВИЧИ, СЕМИРЁВО, к исходу дня 3.10.41 был атакован во фланг танками и мотопехотой противника
и, понеся большие потери, был рассеян; 1290 сп – оборонявший свх. ЖЕРЕЛЁВО, ЖЕЛНЫ, в 6.15 4.10.41 был атакован танками противника и отошел в северном направлении.
145 тбр – выходит на ЛЮБУНЬ. В 3.00 4.10.41 прошла ПРЕЧИСТОЕ.
Штарм 43 в 8.00 переходит ПАРФЕНОВО. <…>
7. 33 А.
17 сд – положение дивизии без изменений. Противник, прорвавшийся утром 3.10.41 г. в р-н ЛАТЫШИ, контратакой 2-го эшелона был отброшен. Отряд, выделенный для ликвидации прорвавшейся группы танков в р-н МАМОНОВО, в 24.00 3.10.41 вел бой. Сведений о результатах боя не поступало» [22] .В этом же донесении сведения о работе ВВС фронта. Советские самолеты в этот день бомбили шоссе в районе Екимовичей и Кузьминичей. Как отмечено в оперсводке, «в районе КУЗЬМИНИЧИ наблюдались сильные пожары, предположительно горели цистерны с горючим». Шоссе было забито колоннами техники, которая двигалась в сторону Юхнова и Москвы вслед за танками авангарда. Для самолетов это было прекрасной целью.
24-я армия генерала Ракутина отражала атаки, вкладывая в них всю свою мощь. Командарм 24 не мог и предположить, что противник на этом участке лишь имитирует наступление с задачей сформировать внутренний фронт будущего котла. А котел формировали северное крыло «Тайфуна» и южное.
Южное, с танками генерала Гёпнера в авангарде, крушило оборону 43-й армии. Генералу Собенникову не повезло в первые дни немецкого наступления. Судьба же генерала Ракутина и его армии вскоре окажется куда горше.
43-я отступала. О плачевном состоянии ее частей свидетельствует, к примеру, факт прибытия в Любунь, где находился КП генерала Собенникова, штабной группы 211-й стрелковой дивизии.
211-й стрелковой дивизией командовал подполковник Матвей Степанович Батраков. В рославльской обороне дивизия занимала участок фронта протяженностью 16 км при численном составе 9653 человека. По нормативам фронт такой протяженности должен был оборонять корпус.
До сих пор бытует мнение, что немцы прорвались на Десне и хлынули на восток почти беспрепятственно. Документы свидетельствуют о несколько иной картине произошедшего здесь в октябре 41-го. Нет, немцы не шли здесь маршем. Их били на каждом километре. Вот почему в подмосковные поля группа армий «Центр» пришла не в той силе, какую она имела в начале октября.
Штаб 43-й армии во главе с его начальником полковником Ф.А. Зуевым оказался отрезанным от войск в момент, когда противник атаковал Спас-Деменск. Штабная группа отходила на север. Ее теснила ударная группа Гёпнера, которая в это время устремилась к Вязьме. 5 октября полковник Зуев уже не имел связи со штабами дивизий. Генерал Собенников с группой офицеров, не имея устойчивой связи с дивизиями и потеряв свой штаб, какое-то время находился в Любуни.
Из оперативной сводки штаба Резервного фронта к 18.00 4 октября 1941 года:«43 А.В полосе армии противник с утра 4.10.41 продолжает развивать удар мотомехчастями во фланг и тыл армии. Части армии ведут упорные бои с превосходящими силами противника.
211 сд своими остатками вела бой на р. СНОПОТЬ на участке НОВИКИ, БЕЛОРУСЬ. Данных о ее положении в настоящее время нет.
53 сд с танками 148 тбр вела бой на р. Снопоть на участке КУЗЬМИНИЧИ, СЕЛИЛОВО.
149 сд с частью 148 тбр вела бой в полуокружении в районе ОСОВКА, ПОДЛЕСНАЯ.
113 сд главными силами вела сдерживающие бои в районе ДЕДОВО-ПЕТРОВИЧИ, СЕМИРЁВО, ЖЕЛНЫ, отходя на север.
145 тбр в 8.40 выступила из ЛЮБУНЬ в направлении на СПАС-ДЕМЕНСК. В районе СПАС-ДЕМЕНСК сосредоточилась артиллерия 53 сд и два ап усиления.
Сведения по 43 А относятся к 4.00 4.10.41. С 14.00
4.10.41 связи со штармом нет.
7. 33 А.
17 сд с 876 ап ПТО продолжает занимать прежний рубеж обороны. 1316 сп ведет бой с противником силою до мпп. В результате боя днем 3.10.41 с противником, усиленным танками и поддерживаемым 10–12 самолетами, дивизией были оставлены KOBAЛEBKA и ЛАТЫШИ, но контратакой к 20.00 3.10.41 положение было восстановлено. Полк продолжает бой, удерживая линию СТАР. БЛИЖЕВИЧИ, НОВОСЁЛКИ, КОВАЛЕВКА, ЛАТЫШИ.
Связь со штармом отсутствует.
8. ВВС Резервного фронта… уничтожали скопление мотомехчастей в районе КУЗЬМИНИЧИ, а также самолеты и склады с боеприпасами» [23] .
5 октября 1941 года фон Бок записал в своем дневнике: «Ездил в 7-ю (Габленц), 197-ю (Мейер-Рабинген) и 252-ю (Бем-Безинг) дивизии. Последняя, находящаяся в северо-восточном секторе 4-й армии, не встречает на своем пути почти никакого сопротивления. Левое крыло армии атакует в северном направлении через Угру. <…> Где бы я в этот день ни побывал, войска производили на меня прекрасное впечатление. Однако на шоссе Рославль – Москва творится нечто невообразимое. По этой широкой магистрали в четыре или в пять колонн с черепашьей скоростью, то и дело останавливаясь, ползет самый разнообразный транспорт, затрудняя подвоз необходимых для наступления грузов, в том числе горючего для танков».Где в это время были наши самолеты?!
Дело в том, что некоторые аэродромы, к примеру в районе Юхнова, были уже атакованы или захвачены противником, его передовыми отрядами или десантом.
Это был разгром. Но общая катастрофа не умаляет поистине героических действий некоторых дивизий, полков, батальонов, рот, взводов и отдельных бойцов. Они совершали свои подвиги в хаосе распада фронтов, гибели армий, в сумятице частных перегруппировок, которые помогали выстоять еще сутки на своем рубеже, продержаться еще несколько часов.
Именно такой подвиг стойкости, храброго стояния на своем рубеже в эти дни показала 17-я стрелковая дивизия полковника П.С. Козлова. Рассказ о ней в следующей главе.Из записок командира стрелкового взвода 17-й стрелковой дивизии лейтенанта Крупенникова
Однажды нас, всю роту, собрали в старом липовом парке неподалеку от позиций артиллеристов. Политрук зачитывал приказ. Это был знаменитый приказ № 270. Нас с этим приказом уже знакомили. Но теперь, перед решающими боями, начальство, видимо, решило напомнить нам еще раз, что «трусов и дезертиров надо уничтожать» и так далее. Приказ подействовал на нас сильно. Я наблюдал, как слушают его бойцы. Если уж генеральские семьи подлежали аресту, думали мы, то что будет с нашими…
Мы уже знали, что на Десне под Рославлем началось. Там все это время, пока мы отрывали окопы, гудело. К утру 3 октября все вдруг стихло. Петр Маркович, у которого в такие минуты вдруг просыпалось звериное чутье, посмотрел на меня ничего не выражающими глазами человека, обреченного на неминуемое, и сказал: «Прорвались. Надо готовиться, лейтенант».
К утру через наши порядки пошли колонны дивизии, которая стояла перед нами, – 5-й ополченческой. Она совсем недавно получила общевойсковой номер 113-й стрелковой.
«Видали, братцы, как их там клюнули», – наблюдали мои бойцы за колонной, растянувшейся по всему хутору. Коляденков убрал с бруствера свой пулемет, закурил и, прищурившись в сторону ходко идущих по пыльной дороге ополченцев, крикнул им нарочно громко: «Что-то скоро вы с покоса, мужики!» – «Заткнись, трепло! Сегодня, гляди, и вам будет!» – «Да нам что, не впервой!» – нервно засмеялся мой пулеметчик, уже иначе, зло посматривая на колонну, которая все шла и шла. «Вы, мужики, хоть бы гранаты оставили! Да табачок!» – не унимался мой пулеметчик.
Мои пулеметчики сидели на бруствере и разглядывали отходящих.
А я все пытался понять, что происходит. Что перед нами, обычный драп, каких мы уже навидались, или действительно запланированный отход?
После полудня, когда на дороге иссякли уже и мелкие группы отставших, появились мотоциклисты.
На колокольне сидели наши наблюдатели. Пулеметный взвод затащил туда один «максим». Петр Маркович тоже сидел наверху. Я ему приказал вести наблюдение. На всякий случай отдал снайперскую винтовку.
Пулеметчики с колокольни увидели мотоциклистов раньше, чем я в бинокль. Они дали несколько коротких и одну длинную очередь. Немцы ответили сразу из трех пулеметов, развернули мотоциклы и скрылись за ручьем. Все произошло мгновенно.
Прибежал ротный, заматерился на пулеметчиков. Что и говорить, рано они открыли огонь. Так что материл он их за дело. «Нервы у них не выдержали… Стрелки! – возмущался Коляденков. – Во мудилы! Надо было поближе подпустить!»
А немцы стреляли лучше. И у нас во взводе уже были потери. Убило москвича Горлова. Двоих ранило. Одного тяжело.
Бой мы начали неудачно.
По нашей дороге немцы больше не пошли. Подтянули артиллерию, минометы и начали методично обстреливать нашу оборону. Церковь им служила прекрасным ориентиром, поэтому их снаряды и мины ложились довольно точно. Сразу появились убитые и раненые.
А буквально через полчаса правее, за третьим взводом, заурчали моторы. Петр Маркович следил за бродом в прицел. Слышу, кричит: «Лейтенант! Танки!»
Мы услышали удары противотанковых орудий. Танки сразу остановились и начали отвечать. Одновременно усилила огонь наша артиллерия и сразу подавила наши истребительные батареи, на которые было столько надежд.
Много раз я потом наблюдал поединки танков и расчетов противотанковых орудий, поставленных на прямую наводку. Всегда у них – кто кого. Артиллеристы, как мне казалось, имели все же больше шансов выжить, а значит, победить. Но – при нескольких условиях. Первое: тщательная маскировка. Орудийный расчет на открытой позиции должен рассчитывать самое большое на два выстрела. Потому что третий, если танк не поражен, прилетит из его пушки. Второе: опыт наводчика. Если началась перестрелка, это, как правило, дуэль наводчиков. Кто лучше, расторопней, тот и останется живым. Третье: наличие запасных позиций. От хорошего наводчика маневр, наличие запасной позиции – это единственное спасение. Для хорошего расчета танк – любимая мишень. Но это пришло к нашим противотанковым расчетам потом.
Там, на хуторе, наступали легкие танки и средние Т III. Эта картина до сих пор перед глазами.
Они миновали ручей, повалили колья с колючей проволокой, потащили проволоку вместе с кольями и расползлись по рукавам оврагов. Некоторое время виднелись лишь их башни и радиоантенны. Ручей и пологий берег саперы перекрыли минами. Но почему-то ни одна мина не сработала. Возможно, ночью перед наступлением там побывали их саперы. А мы их просто прошляпили.
На колокольне заработал «максим». Это означало, что следом за танками через ручей пошла пехота.
Прибежал мой связной Петр Маркович и сказал: «Хреновые дела, лейтенант. Танки прорвались. Пехота поперла. Сейчас будут здесь». – «Что ж там вторая рота? Почему не удержались?» – «Бегут».
Я и сам видел, что на участке соседней роты произошла катастрофа: стрелки, не выдержав танковой атаки, бросили свою траншею, проходившую по береговому гребню, и перебегали во вторую. Сплошную траншею там отрыть не успели. Немногие добрались до линии одиночных ячеек. Танковые пулеметы буквально косили бегущих. Страшно было смотреть.
Оставалось одно – уходить. Потому как вот-вот танки и пехота выйдут нам во фланг.
В саду за церковью артиллеристы пытались перевернуть и поставить на колеса опрокинутое взрывом орудие. Но их на наших глазах накрыло серией минометных взрывов, и живых там, видимо, уже никого не осталось.
Надо было уходить, но никакого приказа на отход ни от командира роты, ни от комбата не поступало. Я послал Петра Марковича на КП командира роты.
На нашем участке немцы не наступали. Но правее часть прорвавшихся танков и пехота уже разворачивались для атаки нам во фланг.
Вернулся Петр Маркович: «Ротный отдал приказ: держаться до конца и позицию не сдавать».
Ну, держаться так держаться. Я побежал по траншее на правый фланг. Туда же приказал перебираться и бронебойщикам.
Вот пишут везде, что первые противотанковые ружья были опробованы на передовой в ноябре сорок первого под Волоколамском. Неправда. Мы получили ПТРД-41 еще во время смоленских боев. Правда, немного. Но они нам уже тогда здорово помогали.
Два танка и около взвода пехоты шли на нас. Егоренков начал стрелять и вскоре перебил гусеницу одному из танков. Танкисты стали выскакивать через боковой и нижний люки, отползать в сторону. Их тут же перестреляли бойцы из отделения Крапивина. Стреляли они всегда хорошо.
Второй танк продолжал двигаться на нас вдоль траншеи, покинутой второй ротой. Я хорошо видел в бинокль, как вставали бойцы третьего, а затем второго взводов, выскакивали из траншеи и, пригнувшись, убегали в сторону хуторских огородов и риг. Некоторые бросали винтовки и противогазы, чтобы бежать налегке. Этих уже трудно остановить. Танк, не делая остановок, стрелял из пушки и пулемета. Снаряды падали где попало, не причиняя нам никакого вреда. Но пулемет стегал по траншее прицельно. Как только он вплотную подошел к правому флангу нашего взвода, навстречу ему стал пробираться Светлогор. Это был один из самых надежных бойцов моего взвода. Он полз на четвереньках по дну траншеи. В руках две противотанковые гранаты. Винтовку оставил в окопе. Вот он привстал и перескочил к угловой ячейке. Из ячейки тут же, как испуганный заяц, выскочил ополченец и побежал к нам. Но пробежал он немного, упал ничком на дно траншеи и больше не поднимался.
Механик-водитель танка, видимо, что-то заподозрил или просто остерегался двигаться прямо на окопы и начал немного отворачивать. Егоренков тут же выстрелил из бронебойки. Железная махина остановилась, сделала доворот башни, и короткое орудие ее дернулось от выстрела. Перед ячейкой бронебойщиков вскинулся черный сноп земли и огня. Оттуда закричали: «Санитара!» В дыму и пыли я увидел, как две сгорбленные фигуры в расстегнутых шинелях утаскивали в глубину бокового хода сообщения длинное противотанковое ружье. Значит, расчет уцелел, понял я, меняют позицию.
Я стрелял из автомата по зеленым мундирам, которые перебегали и падали в траву, снова вставали, перебегали и падали. В их движениях было столько уверенности, что становилось не по себе. Некоторые приближались к нам по траншее. Мелькали их каски с березовыми ветками маскировки и капюшоны пятнистых камуфляжных курток. Немцев в такой экипировке я еще ни разу не видел. До них оставалось шагов пятьдесят. До третьего отделения – значительно меньше. Два-три броска, и они будут там. Крапивинцы не дрогнут, я это знал. Если даже немцы добегут до их ячеек. Крапивин будет рассчитывать на нашу помощь.
Светлогор вдруг выскочил из ячейки в траншею. Пулеметные струи теперь не достигали его: танк был за изгибом хода сообщения и простреливал следующий участок, в котором живых уже не было. Светлогор выглянул за изгиб и бросил свою первую гранату. Видимо, она попала под днище, там у танка тонкая броня. Вторую он бросил на корму. Немцы, бежавшие по траншее, тут же залегли. Оттуда полетели длинные, как палки, гранаты. Я закричал Крапивину: «Старшина! Гранатами!»
Начался гранатный бой. На гранату можно ответить только гранатой. Гранатный бой – это ближний бой, который долго не длится.
Крапивин и несколько его бойцов начали бросать «феньки» прямо через танк, который уже густо дымил, развернувшись корпусом поперек траншеи на участке второго взвода. За ним залегла одна из групп немецкой пехоты и обстреливала нас, видимо давая возможность другой группе, продвигавшейся по ходу сообщения, подойти к нам вплотную. Видимо, запас гранат у них был большой, и они надеялись подавить нас ими. За танком заработал их пулемет. Вот это было уже плохо. Ни Горюнов, ни Коляденков своим огнем его не доставали.
Немцы опять завозились. Слышны были их голоса, топот.
Я отстегнул от ремня Ф-1 и ждал. Я знал, что сейчас произойдет. Сразу несколько гранат прилетели из-за изгиба траншеи. Когда гранаты разорвались, немцы бросились на третье отделение. Я швырнул гранату через танк, пытаясь достать пулеметчика.
А в траншее третьего отделения между тем началась рукопашная. Немецкие пехотинцы кинулись на крапивинцев.
Когда начинается рукопашная схватка, стрельба обычно прекращается.
«Горюнов! Не давай им подняться!» – крикнул я сержанту и указал за танк, из-за которого перекатывались и стреляли в нашу сторону зеленые мундиры. Боковым зрением увидел, как Петр Маркович быстро расчехлил саперную лопатку и воткнул ее рядом с собой.
И вот что через мгновение началось.
Из-за изгиба траншеи выскочил немец с карабином. Карабин со штыком. Я выстрелил в него из ТТ. Он еще падал, когда через него перескочили еще двое, одетых в камуфляжные куртки. У одного в руках была квадратная саперная лопатка и автомат без рожка, у другого пистолет. Петр Маркович опередил меня и первого, замахнувшегося на меня лопаткой, тут же ловко достал штыком. Он, как ящерица, выбросился на самый гребень бруствера и сбоку ударил штыком. Я выстрелил из пистолета в другого. Немец в меня тоже. По голове ударили чем-то тяжелым, так что меня отбросило к стенке траншеи. Но пуля, к счастью, попала в каску лишь по касательной. Моя же ранила немца в горло. Он выронил пистолет и уткнулся головой в стенку траншеи. Двумя руками он пытался закрыть рану, из которой с пузырями выгоняло густую темную кровь. «A-а! Мамушку твою!..» – крикнул Петр Маркович и вогнал ему в бок штык своей СВТ.
Все вскоре затихло. Только где-то справа и позади, возле второй линии наших траншей, взревывали моторами прорвавшиеся танки, длинными уверенными очередями били их башенные пулеметы.
«Что это? Неужели отбились, лейтенант?» Петр Маркович, мой верный связной и всегдашний напарник в бою, как пишут в романах, имел вид самый свирепый. Глаза его еще не остыли, бегали и пылали бешеным огнем. Руки тряслись мелкой дрожью. Чтобы, видимо, успокоиться, он торопливо счищал что-то со штыка полой шинели. Рукав его шинели от локтя и до середины спины, до самой складки, был распорот, так что в широкий прогал виднелась гимнастерка. «Что это у тебя? – спросил я. – Осколком, что ли?» – «Да нет. Штыком. Двое мимо пробежали. А ты что, не видел?» – «Нет». Петр Маркович усмехнулся: «Ты, лейтенант, в это время очень занят был. Туда, к Горюнову, пробежали. Там их ребята, лопатками… Напролом лезут. Такого за Десной не было. Шинелку, мамушку его через дедушку, как сильно попортил. Во, велика даже стала, с плеч спадает. А вроде поджимала под мышками…» – «Дуй-ка на КП роты, доложи, что атака отбита. Много потерь. Скажи, что правый фланг открыт, второй и третий взводы отошли. Но я думаю, что они частично уничтожены, а частично рассеяны. Так и доложи». – «Слышь, лейтенант, пистолет у него забери». – И Петр Маркович указал на немца, лежавшего в углу траншеи. Там все было залито кровью. Я посмотрел на пистолет, лежавший в темной луже, над которой уже начинали летать мухи, на немца, и махнул рукой. «Ладно, побег я», – сказал Петр Маркович, на ходу нагнулся, подобрал тяжелый офицерский «парабеллум» и сунул его в карман шинели.
Пользуясь тем, что вокруг никого не было, я сел на дно траншеи. На меня напало какое-то безразличие. Надо было пройти по ходу сообщения, узнать у отделенных командиров, какие потери, какие трофеи. Но сил не было. Ноги меня не держали, а руки тряслись сильнее, чем у Петра Марковича, когда он чистил свой штык. Я шарил по карманам, там я носил горсть патронов для ТТ. Обойма в моем пистолете оказалась пустой. Когда успел выстрелить все патроны? Стрелял ведь только два раза.
Петр Маркович вскоре вернулся. Смотрю, он вроде как не в себе. «Что случилось?» – «Там – никого». – «Все убиты?» – «Нет. Просто никого нет. Пусто. Ушли. Все брошено. Бумаги раскиданы. Что-то в углу жгли. Еще дымится. Телефон даже стоит. Я позвонил на КП комбата, тот сразу в матушку через такого-то дедушку понес. А потом все оборвалось. Связи нет».
Подошел сержант Горюнов. Начала нашего разговора он не слышал, но обо всем догадался. И говорит: «А может, приказ был на отход?»
Возможно, кого-то с приказом на отход ротный к нам и посылал. Тела убитых лежали там и тут. Может, где-то среди них лежал и бежавший к нам посыльной со спасительным приказом. А может, нас попросту оставили в заслоне, чтобы прикрыться нами во время отхода? Такое тоже случалось. Война есть война. Если, к примеру, надо отвести полк или батальон, то взводом вполне можно пожертвовать. Мольтке в свое время верно заметил: «Высшей формой милосердия на войне является жестокость». Немец был трижды прав. И правы были те командиры, кто не задумываясь жертвовал малым, чтобы сохранить большее. Правда, какой тебе прок от такой правды и такого милосердия, если ты попал в число того
Надо было осмотреться и понять, в каком мы положении находимся. Я поднялся на колокольню. Там сидели пулеметчики и перевязывали друг друга. Оба ранены. «Что, ребята, перекур?» – «Покрошили мы их, кажись, здорово, – отвечают. – Можно теперь и покурить». – «Курите, – говорю, – только недолго нам курить». – «А что такое? Отступаем?» Смотрю на них – в глазах надежда. «Еще не знаю. А где ваш взвод?» – «Нет нашего взвода. Все пулеметы кверху колесами. Одни мы остались. Слава богу, «максимка» цел». – «Связной от ротного к вам не приходил?» – «Нет, никто не приходил. Они все в лес ушли. В самом начале боя. Нам отсюда видно было хорошо, как они уходили. Побежали, в гроб их душу. А вы что, товарищ лейтенант, еще не поняли, что нас тут бросили? Мы тут теперь одни остались. Артиллеристы тоже накрылись».
Этот «максим» здорово нам помог. Он вел огонь вдоль нашей траншеи, во фланг наступавшим от ручья из-за ольховника. Вся площадка засыпана стреляными гильзами. «Как вы думаете, товарищ лейтенант, человек десять мы тут положили? – спросил меня пулеметчик помоложе, у которого была забинтована рука выше локтя. – Там, за танком, вон, видите, все наши лежат. Отсюда хорошо видны». У пулеметчиков это был, видимо, первый бой.
Я осторожно выглянул в проем. Наступавшие под прикрытием танка немцы отсюда были видны как на ладони. Тела многих из них сейчас лежали там, в траве, в кустарнике, на земле, перепаханной взрывами и гусеницами танков. Что и говорить, хорошая позиция. «Положили вполне», – согласился я. Ни к чему мне было оспаривать эту победу, хотя туда бросали гранаты и мы. «Вы подтвердите?» – «Да, вы здорово стреляли. И нас поддержали вовремя», – сказал я. «Нам нужно доложить нашему лейтенанту. Может не поверить. Вам поверит. Если, конечно, он жив». Я кивнул. «Откуда родом?» – говорю. В 17-й стрелковой, куда мы попали после выхода из окружения, воевали в основном москвичи. Ополченцы. «Москвичи?» – «Да нет, мы из области. Из-под Орехова-Зуева. Вот он, – кивнул молодой на своего напарника, который все это время курил молча, – со станции Костерево, а я со станции Петушки». Хорошие были ребята.
В бинокль было хорошо видно, что мы влипли хуже некуда. Соседние роты отошли в лес. Левее же еще кто-то копошился на позициях. Видимо, вытаскивали раненых.
Позвал связного. Тот быстро поднялся наверх. «Петр Маркович, – говорю, – видишь, санитарные повозки, там, на дороге, за сараями?» – «Вижу». – «Пригони их сюда. Надо забрать раненых и пулемет. Сержантов и старшину ко мне».
Пулеметчики сразу заторопились, подхватили своего «максимку». Я их остановил: «Подождите, ребята, позицию оставлять. Мы вас не бросим. Но сперва надо погрузить раненых. Немцы могут появиться в любую минуту. Никто их, кроме вас, остановить не сможет. Патроны есть?» – «Есть патроны. Две коробки. И вот, в приемнике, на две хороших очереди». – «Смотрите в оба. За пулеметом я пришлю еще двоих человек. Вы должны будете прикрывать нас до того момента, когда последняя санитарная повозка не пересечет вон тот рубеж. Видите, воронка у дороги?» Вздохнули орехово-зуевские: «Только смотрите, товарищ лейтенант, не обманите».
Впервые надо было принять решение об оставлении позиций самостоятельно, без приказа сверху. Прибежали командиры отделений. Я им сказал, что отходим во вторую линию, а там, мол, посмотрим по обстановке. «Во второй линии немцы, лейтенант! – сказал Крапивин. – Мои ползали туда. Вернулись с двумя ранеными. Лучше бы не посылал». – «Какие у тебя потери?» – спросил я Крапивина. «Трое убито, двое ранено». – «Светлогор жив?» – «Жив». – «Раненых всех на повозки. Кроме тех, кто может идти сам. Соберите оружие. Сбор возле церкви. Готовность – десять минут. Поврежденное оружие бросить, взять трофейное. Собрать все патроны и гранаты. Все. Действуйте».
Раненых мы погрузили на подводы. Уже ясно было и без разведки Крапивина, что во второй линии никого из наших нет. Бросили. Черт бы их побрал, думал я.
Танки урчали теперь левее нас, где-то уже возле леса.
Мы бежали бегом по проселку, который, к счастью, оказался свободным. Бой еще шел. Теперь он сместился в наши тылы. Полк был рассеян. Никаких симптомов попытки перегруппироваться и контратаковать с целью восстановить положение не предпринималось. На дороге валялись трупы красноармейцев. В поле тоже виднелись бугорки. Некоторые были вмяты гусеницами танков в стерню. Мы бежали и не знали, что вечером вдоль этой же дороги будем контратаковать вместе со вторым эшелоном, и возьмем село, и сутки будем держаться на прежних позициях. Но это случится потом.
Наш взвод не отрезали и не растерзали в полном окружении только потому, что немцам было попросту не до нас.
Вскоре мы добрались до леса. Нас встретил политрук роты и сказал, что ротный убит и командование ротой он принял на себя. «А где рота?» – машинально спросил я, пока не вкладывая в это никакого особого смысла. Рядом с ним стояли трое красноармейцев, которых я раньше не видел ни на КП командира роты, ни в траншее. «Из взводов кто-нибудь еще, кроме нас, вышел?» – снова спросил я политрука. Мой вопрос ему, видимо, не понравился.
Рядом располагался штаб батальона. Комбата нет – убит. Начштаба посмотрел на меня и отвернулся. Ничего я ему не стал говорить о том, что нас, взвод, бросили на произвол судьбы и прочее. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза. Или у него была такая манера разговаривать с младшими по званию, или все же понимал, в каком положении они оставили взвод. Я доложил. В том числе и о пулеметном расчете. Он с горечью усмехнулся: «Представления… Какие сейчас представления, лейтенант? Какие награды?» Тогда я попросил, чтобы пулеметчиков у меня не забирали. Он удивленно посмотрел на меня и кивнул. Причина его удивления была понятна: во время отступления, когда войско теряет управление и распадается, некоторые командиры, стараясь не брать на себя лишнюю ответственность, отбирали самых надежных и выносливых и уходили с ними своим маршрутом. Так больше шансов выйти. Остальных, тем более раненых, просто бросали. А за чужих людей отвечать вообще никто не хотел. Пулеметчики, да еще обмотанные кровавыми бинтами, старшему лейтенанту конечно же были не нужны – лишняя обуза. Воевать он, похоже, уже не собирался. А я этих ребят успел узнать в деле – надежные, терпеливые. Даже санитаров не звали, сами себя перевязывали. И они меня знали. Без командира им было страшно.
Подошел политрук, что-то начал говорить старшему лейтенанту. Тот кивнул и снова позвал меня. «Товарищ лейтенант, – говорит, – надо кого-то послать в деревню. Там, на КП батальона, остались кое-какие документы. Очень важные. Необходимо их забрать, чтобы не достались… Ну, сами понимаете…» – «Какие документы?» – говорю. Они переглянулись. Начштаба в глаза не смотрит. «Какая разница какие, – вмешался политрук. – Вам сказано – очень важные. Выполняйте». – «Важные документы, – говорю, – не бросают». Они снова переглянулись. Смотрю, испугались, что я не дам своих людей. Злятся. Политрук посматривает с неприязнью. Но власть надо мной он уже потерял. Говорю: «Я должен знать, зачем посылаю бойцов на такое опасное задание». – «Партийные документы. Список вновь принятых в ряды партии большевиков. Список личного состава батальона. Бланки партбилетов». – «Людьми, которые только что вышли из боя и не имели отдыха, я рисковать не буду, – говорю им. – У вас, товарищ политрук, есть бойцы, вот их и посылайте». – «У меня, лейтенант, есть рота!» – решительно и зло заговорил он и подскочил ко мне. Но маленький рост не позволил ему даже сколыхнуть меня с места. «Вот и посылайте свою роту, если она у вас есть, за тем имуществом, которое вы бросили во время драпа», – говорю. А он опять: «Я командую ротой! И твои люди – часть моей роты! И я могу им отдать любой приказ, а они обязаны его выполнить!» – «Так прикажите им, – говорю. – Только сомневаюсь, что они кинутся его выполнять». Молчат. Вижу: растерялись, не знают, что делать, как со мной поступить. Смотрят на меня зло. Но ничего сделать не могут. Меня тоже колотит. Даже на кобуру посматривать стал. Я опять политруку: «А знаете, почему? Потому что они не видели вас в бою».Тут началось безобразное. Политрук все же не выдержал, выхватил револьвер, взвел курок. По тому, как он неловко взводил курок новенького револьвера, я понял, что он делает это от силы третий раз в жизни. «Ты отдашь приказ им! А я приказываю тебе! И не шути с этим! Говори, кто пойдет! Назови двоих». – «Ты, товарищ политрук, – говорю ему, – оружием меня после боя не дразни. Мы только что в рукопашной побывали. В присутствии начальника штаба батальона говорю: ваша оплошность, вы ее и исправляйте. А моих людей под обух не суйте, если даже вы и командир. Хотите, поговорите со взводом. А я приказывать никому не буду. Найдутся добровольцы, пусть идут. И уберите револьвер, а то отниму и при бойцах закину в кусты, в отхожее место!»
После этих моих слов, смотрю, и правда прибрал револьвер в кобуру и вроде немного успокоился.
Я построил взвод. Пулеметчики тоже в строй встали. Так, мол, и так, говорю, кто пойдет? Молчат. Никому не охота под стебло во второй раз лезть. Только выскочили, еще пятки горят… Смотрю на них. Они – на меня. Ничего пока понять не могут. Хотя все видели, как я с политруком разговаривал. Вот стоит сержант Смирнов. Его на хутор я не отпущу ни под каким револьвером. Егоренков. Весь в копоти. Бледный, усталый. У Аксютенкова перевязана голова. Горюнов с остатками отделения москвичей. Некоторые из них неплохо себя показали в первом бою. Теперь от сержанта ни на шаг. Старшина Крапивин. Кожа на скуле содрана, правая рука завязана носовым платком, глаз дергается и слезится. Видимо, контужен. Светлогор со своим трофейным карабином и тяжелыми подсумками. Видимо, нахватал патронов у убитых немцев. Немецкий ранец за плечами. Сразу вспомнилось, как он кошкой пробирался по траншее навстречу атакующему танку, как припадал под пулями и бережно придерживал в руках противотанковые гранаты. И как он смог выскочить из-под танка? Как его не прихватили наступавшие вдоль траншеи немцы? Я еще не успел с ним переговорить. Удивительно: у Светлогора ни единой царапины. А он дважды смерти в глаза заглядывал. Смотрю на свой взвод и думаю: хрен я тебе кого отдам. Посылай, политрук, на хутор своих людей. А мои уже намучились, хватит.
И вдруг Коляденков: «А жратвы там, случайно, не осталось?» – «Есть! Две буханки хлеба!» – тут же нашелся политрук. Сразу сообразил, канцелярская его душа, за что можно потянуть голодного солдата под пули. «Все продукты можете забрать себе, товарищ ефрейтор».
Куда как верно замечено: голод не тетка. Кто не голодал, для того эта пословица, может, и пустой звук. А у нас с утра во рту ни крошечки. Так, перехватили на ходу найденное в немецких ранцах. Но ребята знали, что такое отступление. Тут неплохо было иметь кое-что про запас.
Пошли двое: Коляденков и Петр Маркович. Самые опытные во взводе трофейщики.
Вначале меня охватила обида: ну, думаю, политрука, малодушного этого человека послушали, на своего взводного наплевали. Но тут же взял себя в руки и сообразил, что они, пожалуй, правы. Кто знает, где, на каком километре нас ждет полевая кухня? И ждет ли где? «Ладно, – говорю, – идите. Только, если что, лучше сразу – назад. И черт с ними, с этими партийными документами!» Взяли мои ребята по три гранаты и пошли.
Ушли. А меня все не покидает ощущение, что взвод заставили выполнять дурацкий приказ. Кто-то струсил, бежал, действительно дезертировал с поля боя, а я со своим взводом, вольно или невольно, должен прикрывать – и прикрываю! – этих людей. Правильно написано в приказе № 270! Ох правильно! И в отношении командиров и комиссаров – правильно! Так я тогда думал.
Сердце мое не на месте. А тут еще Горюнов: «Лейтенант, какой хлеб! Откуда? Хлеба два дня уже не завозили». Я и сам об этом уже подумал: ведь обманул политрук, скибкой хлеба заманил под пули, а сам ждет теперь, когда его дело выгорит, чтобы под трибунал не пойти. «Ты посмотри на него, лейтенант, – не унимается Горюнов. – Он же и по обличью цыган, и ухватки все какие-то… Уж больно вертлявый да ловкий». Вспомнил я одну из поговорок Петра Марковича и говорю: «Ничего, самая шустрая вошка быстрее и на гребенку попадет». – «Такая, лейтенант, везде прошмыгнет, а потом еще и донесения на нас писать будет».
И так мы нерадостно поговорили, что я уже не мог бездействовать и ждать сложа руки. Пошли на опушку. Я взял снайперскую винтовку. Легли в снопах. Смотрю в прицел: идут мои ребята. Идут втроем. Кого-то ведут. Третий, тот едва ноги переставляет. Молодцы, думаю, раненого подобрали.
Лицо у бойца, которого они привели, забинтовано, даже глаза закрыты. Бинтовали, видать, наспех, как попало. Руки тоже в крови, но на руки уже бинта не хватило.
«Вот, – говорит Петр Маркович, – нашли в штабной землянке. Зашли, а он сидит на пне, мычит, за голову держится. Радист. Я его знаю. Бросили своего радиста, мамушку их… Его, видать, сильно контузило». Документы в железном ящике они тоже принесли. Ящик небольшой, как два посылочных. Навесной замок на нем болтается. «А хлеба там никакого не было. Мы так подумали между собой, что объебал он нас, политрук-то. Хлебом заманил». И Коляденков сплюнул под ноги тягучую злую слюну. Коляденков всегда ходил голодный. За буханкой хлеба он бы и в немецкую землянку полез, только скажи, где она лежит.
Документы в штаб батальона я передал молча. А по поводу раненого сказал: «Что делать с раненым радистом?» Политрук молчит. «Пусть, – говорю, – тогда с нами идет. Вам ведь он уже не нужен? Какой теперь из него радист?» Ох, как опять политрук тот вскинулся! А мне уже все равно. Наше дело, хлебное-то, пропало. Дай хоть, думаю, на тебя, сукина кота, посмотрю, как ты срам свой прикрывать будешь. «Не вздумай, – говорю ему уже всерьез, – за наган свой хвататься, у меня реакция быстрее».
А у меня в то время было уже два пистолета. Один свой, табельный ТТ, в кобуре, как положено. Он мне самый верный друг и товарищ, считай, от неминуемой смерти спас там, на хуторе, когда немцы бросились в нашу траншею. Первый раз я из него стрелял. И когда успел всю обойму выпустить? Пистолет в траншее оружие удобное. Другой, офицерский «парабеллум», трофей, торчал прямо за ремнем. Чтобы поближе, в случае надобности. Я его специально вытащил из полевой сумки и за ремень сунул, когда мы с Петром Марковичем понесли политруку железный ящик.
Когда шли к штабному шалашу, Петр Маркович мне и говорит: «А в сейфе что-то жидкое лежит. Булькает». И покачал ящиком. В нем действительно что-то еле слышно булькало. «А хлебом там не пахнет?» – пошутил я. Мой связной сразу как-то задумался и говорит: «Очень может быть».
Уходя из штабного шалаша, на ящике у начальника штаба я забыл свою карту, на которую старший лейтенант нанес маршрут нашего дальнейшего движения. «Подожди, – говорю Петру Марковичу, – карту забыл». Вскочил я в шалаш, смотрю: а политрук уже ящик свой железный открыл, бумаги какие-то, аккуратно перевязанные бечевкой, выложены, а в глубине, среди бланков партбилетов лежат две бутылки водки и буханка хлеба. «А, так вот он, наш кровный хлеб! – говорю. – Вот за что мои бойцы жизнью рисковали!» Они опешили. Не ждали, что я войду. Старший лейтенант в угол отскочил. А политрук… Тот хоть бы что, глазами меня жжет. Расстегнул я свою полевую сумку, сунул туда карту с пометками начштаба. Туда же запихнул две бутылки «Московской». Хлеб – под мышку. И – ходу. Никто меня не окликнул, ни политрук, ни старший лейтенант, ни часовой.
В лесу наше скопление вскоре обнаружили. Пролетел самолет и сбросил листовки. Посыпались как снег. Кондрат Фомич задрал вверх голову и говорит: «Эх, мужики, вот так бы табачок они сыпанули! А то – одну бумагу…»
Я собрал командиров отделений, поставил задачу на выход. Отметил в списке выбывших. В основном это были москвичи, ополченцы. Тарасов и Дроздов – студенты. Анохин до войны работал печатником в типографии. Сыч в той же типографии завхозом. Тимченко, как и студенты, был из отделения старшины Крапивина. Его зарубил штурман саперной лопаткой, когда началась рукопашная. Тимченко никогда не надевал в бою каску, всегда носил пилотку. Немец попался здоровенный, так и развалил Тимченке череп надвое. Его-то и заколол штыком Петр Маркович. Потом, когда отбились, расстегнул Петр Маркович на своем немце пятнистую куртку: «Смотри-ка, лейтенант, эмблемы в петлицах какие-то незнакомые». Я посмотрел и понял: СС. Эсэсовцы на нас перли. Напролом шли.
К вечеру мы пересекли железную дорогу. Шли вдоль Варшавского шоссе, по правой стороне. Но вскоре – что такое? – остановка. На лесной дороге, по которой мы шли, стоит группа незнакомых людей. «Командиров в голову колонны!» Через несколько минут приказ: «Кругом! Шагом марш!»
Оказывается, подошел второй эшелон нашей 17-й стрелковой дивизии. Уже на марше поступил приказ: с ходу атакуем хутор с целью овладения прежними позициями. Разведка вперед уже ушла. Ускакали на лошадях два разъезда.
Атаковали мы в полной темноте. Но это уже другая история.
Глава 4 Варшавка – кратчайшая дорога на Москву
«Противник развивает удар вдоль Московского шоссе…»
Через много лет бывший командующий войсками Западного фронта маршал И.С. Конев, размышляя о причинах поражения наших фронтов на Московском направлении, расскажет следующее: «Приходится сожалеть, что и до начала наступления противника, и в ходе его Генеральный штаб не информировал Западный фронт о задачах Резервного фронта и недостаточно осуществлял координацию действий фронтов… Две армии Резервного фронта (24-я и 43-я) располагались в первом эшелоне в одной линии с нашими армиями… В то же время три армии Резервного фронта (31, 49 и 32-я) находились в полосе Западного фронта, нам не подчинялись…
Ценой огромных потерь противнику удалось прорвать наш фронт и к исходу дня 2 октября продвинуться в глубину на 10–15 километров… С утра 3 октября по моему распоряжению силами 30-й, 19-й и частью сил фронтового резерва, объединенных в группу под командованием моего заместителя генерала И.В. Болдина… был нанесен контрудар с целью остановить прорвавшегося противника и восстановить положение. Однако ввод фронтовых резервов и удары армейских резервов положение не изменили. Наши контрудары успеха не имели. Противник имел явное численное превосходство над нашей группировкой, наносящей контрудар… Он овладел Холм-Жирковским, устремился к Днепру и вышел в район южнее Булышова, где оборонялась 32-я армия Резервного фронта. В результате обозначился прорыв к Вязьме с севера.
Второй удар противник нанес на Спас-Деменском направлении против левого крыла Резервного фронта. Войска 4-й немецкой танковой группы и 4-й армии, тесня к востоку и северу соединения наших 43-й и 33-й армий,
4 октября вышли в район Спас-Деменск, Ельня. Прорыв противника в этом направлении создал исключительно трудную обстановку и для 24-й и 43-й армий Резервного фронта, и для Западного фронта. Наши 20, 16, 19-я армии оказались под угрозой охвата с обоих флангов. В такое же положение попадала и 32-я армия Резервного фронта. Обозначилась угроза выхода крупной танковой группировки противника с юга со стороны Резервного фронта в район Вязьмы в тыл войскам Западного фронта и с севера из района Холм-Жирковского.
В связи с создавшимся положением я 4 октября доложил Сталину об обстановке на Западном фронте и о прорыве обороны на участке Резервного фронта в районе Спас-Деменска, а также об угрозе выхода крупной группировки противника в тыл войскам 19, 16 и 20-й армий Западного фронта со стороны Холм-Жирковского. Сталин выслушал меня, но не принял никакого решения. Связь по ВЧ оборвалась, и разговор прекратился. Я тут же связался по «бодо» с начальником Генерального штаба маршалом Шапошниковым и более подробно доложил ему о прорыве на Западном фронте в направлении Холм-Жирковский и о том, что особо угрожающее положение создалось на участке Резервного фронта. Я просил разрешения отвести войска нашего фронта на гжатский оборонительный рубеж. Шапошников выслушал доклад и сказал, что доложит Ставке. Однако решение Ставки в тот день не последовало. Тогда командование фронта приняло решение об отводе войск на гжатский оборонительный рубеж, которое 5 октября было утверждено Ставкой. В соответствии с этим мы дали указание об организации отхода войскам 30, 19, 16 и 20-й армий».
К сожалению, Москва слишком медлительно распоряжалась той информацией, которую доложил командующий Западным фронтом генерал Конев. Противник оказался более расторопным, кольцо на севере Вязьмы замкнулось, и в образовавшемся котле оказались основные силы двух фронтов, Западного и Резервного. Почти одновременно с катастрофой под Вязьмой произошло подобное под Брянском и Орлом. Можно понять Сталина, который, уже располагая сведениями о рухнувшей обороне Брянского фронта, вдруг услышал о подобном и в полосе остальных двух фронтов, прикрывавших Московское направление.
Сколько собак вешали на петлицы генерала, а впоследствии на погоны маршала Конева! Но все они оказались дохлыми. Долгое время историки больше следовали версии, изложенной в мемуарах полководцев, в том числе и маршала Победы Г.К. Жукова, а не правде документов и действительных событий. Вина генерала Конева конечно же была. И прежде всего в том, что, как заметил в своем письме в Воениздат от 15 августа 1966 года Жуков, парируя упрек Конева в том, что «прорыв противника на участке Резервного фронта дал возможность врагу выйти глубоко в тыл Западного фронта»: «Такую же претензию мог бы предъявить Коневу и Буденный. А что касается резервов на этом направлении – это вина Конева, не меньшая, чем Буденного. Оба они не предусмотрели расположения резервов на угрожаемых участках».
Полемика интересная. И Жуков, опытный стратег, убивал здесь двух зайцев.
Однако давайте мысленно предположим, что Сталин и Шапошников мгновенно отреагировали на предложение Конева об отводе войск на Можайский укрепрайон. Часть войск конечно же была бы потеряна во время марша на новый рубеж. Но
Миф о спасении Жуковым Конева, которого якобы уже приговорили к расстрелу как козла отпущения, тоже не более чем миф, придуманный мемуаристами. Никто не собирался расстреливать Конева. Жуков, прибывший из-под Ленинграда, быстро овладел ситуацией и блестяще справился с ней. Он не только выправил положение под Москвой, но и провел мощный контрудар, переросший в контрнаступление. Именно оно сделало невозможным дальнейшее продвижение вермахта на восток на центральном участке русского фронта. Конев в это время столь же успешно оборонялся, а потом атаковал в том же направлении силами Калининского фронта. На некоторых участках глубина прорывов его войск была более сокрушительной и опасной для противника, чем действия войск Жукова. И Жуков, и Конев были талантливыми полководцами Великой Отечественной войны. И нет необходимости их противопоставлять и выяснять, кто из них главнее для нашей истории.
Но козлы отпущения все-таки были нужны, и их нашли ниже, в армиях.
Удивительно, но каким-то непостижимым образом избежал ответственности за неудачные действия командарм 33 комбриг Онуприенко. На 33-ю вскоре будет назначен генерал-лейтенант М.Г. Ефремов. Онуприенко, к несчастью для Ефремова и его армии, останется при нем в заместителях. В феврале 1942 года, когда ударная группировка 33-й армии ринется в узкий коридор к Вязьме, именно комбриг Онуприенко своим то бездействием, то нелепыми, безграмотными действиями не обеспечит тылы ушедших на запад и фактически погубит и западную группировку армии, и ее командарма. 43-я станет на реках Воре и Угре и всю весну 42-го в изнурительных боях будет пытаться прорубить коридор к окруженным, но ничего радикального сделать не сможет. Так же, как и 49-я и 50-я, которые получат ту же задачу.
10 октября 1941 года начались допросы генерала Собенникова. Он был отстранен от командования армией, но пока оставался на свободе. Странное это было следствие. Обвинение не предъявлялось. Допросы по существу обвинения, которое появилось значительно позже, не проводились. Следователь расспрашивал о биографии, о знакомых и сослуживцах, о характере взаимоотношений с некоторыми из них. Второй допрос состоялся через три дня. 16 октября Собенникова арестовали.
16 октября 1941 года, пожалуй, самый драматичный день в истории обороны Москвы. Паника в Москве. Погромы. Тыл воюющей армии находился на грани развала. Тогда у многих сдавали нервы.
Следователи НКВД пытались доказать принадлежность генерала Собенникова к военно-фашистскому заговору, сделать из него, бывшего дворянина и офицера царской армии, недобитого в 38-м году подельника маршала Тухачевского. Обвинения были предъявлены сразу по двум статьям: 58–16 и 58–11 УК РСФСР – измена родине и участие в контрреволюционной организации.
26 января 2011 года в газете «Красная звезда» была опубликована статья журналиста Анны Потехиной и старшего военного прокурора отдела Главной военной прокуратуры Игоря Цырендоржиева под названием «Не виновен!». В ней рассказывалось о деле генерала Собенникова.
«По версии следствия, – пишут авторы статьи, – все неудачи Красной армии в первые месяцы Великой Отечественной войны можно было объяснить только предательством. Однако подкрепить обвинение реальными фактами не получалось, поскольку следствие не располагало хоть какими-нибудь объективными доказательствами изменнического поведения Собенникова. Поэтому дополнительно к указанному обвинению притянули его неудачное руководство оборонительными боями возглавляемого им Северо-Западного фронта, а затем 43-й армии Резервного фронта, квалифицировав это как воинское преступление, которое предусматривало уголовную ответственность «за самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений, совершенное не в целях способствования неприятелю, но вопреки военным правилам», то есть по п. «б» ст. 193—21 УК РСФСР.
В ходе следствия были допрошены только четыре военнослужащих младшего начальствующего состава соединений 43-й армии Резервного фронта, которые каких-либо сведений о преступных действиях генерал-майора Собенникова не привели, а дали показания о недостатках при организации обороны на отдельных участках фронта. В силу своего должностного положения и отсутствия необходимого опыта и знаний, а также из-за их нахождения во время боев далеко от Собенникова дать объективную оценку его действиям как военачальника они не могли.
Лица, которые могли подтвердить или опровергнуть показания Собенникова о его невиновности, не были установлены и допрошены. Документы, подтверждающие или опровергающие виновность осужденного в содеянном, к материалам уголовного дела не приобщены и судом не исследовались».
Во время следствия и на суде Собенников вел себя с достоинством. Он опроверг обвинения «в участии в антисоветском заговоре и проведении вредительской работы, направленной на поражение Красной армии в войне». Он признал лишь, что «благодаря его преступной деятельности противнику удалось рассеять части 43-й армии и совершить прорыв».
А кто из тех, кто в те дни стоял на рубежах у Варшавского шоссе, не виноват в том, что враг прорвал оборону? Все виноваты. Кроме мертвых.
Приговор: 5 лет лишения свободы с лишением государственных наград: ордена Красного Знамени и юбилейной медали «XX лет РККА», а также воинского звания генерал-майор. Президиум Верховного Совета СССР уже на следующий после объявления приговора день рассмотрел ходатайство осужденного и счел возможным освободить Собенникова от отбывания наказания со снятием судимости. Он был лишен наград, понижен в звании до полковника и направлен в действующую армию с формулировкой в личном деле «для использования на низшей воинской работе».
Полковник Собенников некоторое время был прикомандирован к группе маршала К.Е. Ворошилова, а затем направлен на фронт. Воевал в составе Брянского, Центрального, Белорусского и 2-го Белорусского фронтов. Воевал полковник Собенников в должности заместителя командующего 3-й армией. 3-й армией командовал, как известно, генерал Гордов. Тот самый, возвращенный на фронт из лагеря, с лесоповала. Войну Собенников завершил в Берлине в звании генерал-лейтенант. Награжден орденами Ленина, Суворова II степени, Кутузова
II степени, Богдана Хмельницкого I степени, Отечественной войны I степени, двумя орденами Красного Знамени, медалями «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией». После войны командовал военным округом, руководил Высшими военными курсами «Выстрел». Умер генерал Собенников в 1960 году, так и не дожив до пересмотра дела и официальной реабилитации.
Несколько лет назад дело генерала Собенникова было пересмотрено, судебное решение, вынесенное в 1942 году, отменено «ввиду несоответствия выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам…».
Что ж, теперь, с высоты времени, и действия 43-й армии видятся по-иному. Недолго армия просуществовала как единая боевая единица, которой был поручен участок фронта. По существу армия дралась изолированно. Более того, изолированно дрались ее дивизии, бригады и полки. Боевые действия в полосе обороны 43-й армии представляли собой серию изолированных упорнейших и кровопролитнейших боев, которые все же сыграли свою роль: 4-я танковая группа, самая оснащенная и боеспособная, на сутки опоздала к Вязьме, чтобы замкнуть там кольцо вокруг окруженных армий. А значит, многим спасла жизнь и честь именно она, ее упорное стояние на Снопоти и Шуйце.
10 октября 1941 года в должность командующего 43-й армией вступил генерал-лейтенант С.Д. Акимов.
Биограф генерала Акимова историк и журналист Валерий Степанов в одной из своих книг пишет: «Степан Дмитриевич Акимов родился 11 января 1895 г. в деревне Ханцевка Холмского уезда Псковской губернии. Из крестьян, окончил школу в селе Монастырь Воронцова. Примечательно, что в графе «народность» в его УПК стоит дореволюционное и почти забытое сегодня слово «великоросс», вписанное им собственноручно. Служил в царской армии с 1916 г., прапорщик. В Красной армии с октября 1918 г. В межвоенный период окончил курсы комсостава «Выстрел» и прошел все ступени командирской лестницы. За участие в советско-финляндской войне был награжден орденом Ленина – высшей наградой СССР, а за прошлые заслуги имел два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды и медаль «XX лет РККА». Он был одним из наиболее подготовленных командиров Красной армии, поэтому не случайно, что в декабре 1940 года С.Д. Акимов был назначен сначала инспектором пехоты, а чуть позднее – помощником командующего Прибалтийским Особым военным округом (Приб-ОВО) по военно-учебным заведениям».
В начале Великой Отечественной войны генерал Акимов участвовал в приграничных сражениях в должности помощника командующего Северо-Западным фронтом. Руководил сводной боевой группой, сформированной из разрозненных частей и подразделений в районе Даугавпилса. Его группа удерживала переправы на реке Даугава. В начале августа командовал 48-й армией Северо-Западного фронта. Армия противостояла противнику в районе Новгорода, Чудова и Колпино. В начале сентября генерал Акимов отвел свою армию к Шлиссельбургу. Уже тогда в Ставке выражали недовольство действиями командующего 48-й армией. В середине сентября полевое управлении 48-й армии было расформировано, войска переданы на доукомплектование другой армии. Генерал Акимов направлен на учебу в особую группу Академии Генштаба имени К.Е. Ворошилова. Но уже в октябре занят переформированием вышедшей из рославльского ада 113-й дивизии, потерявшей под станцией Занозная у Варшавского шоссе своего командира генерала Преснякова.
10 октября назначен на должность командующего 43-й армией, в состав которой входила и 113-я стрелковая дивизия.
Один прапорщик царской армии сменял на посту командарма 43 другого прапорщика. И тот и другой прибыли на Московское направление из-под Ленинграда. Такие, как Собенников и Акимов, не позволили группе армий «Север» сделать в Прибалтике с Красной армией то, что сделала группа армий «Центр» под Белостоком и Минском: сотни тысяч убитых и пленных, в том числе несколько генералов, потеря 2585 танков и 1449 артиллерийских орудий. Северо-Западный фронт под командованием генерала Ф.И. Кузнецова личный состав и основную часть вооружения сохранил, отводя войска и технику от рубежа к рубежу. Тогда еще в Ставке это не могли оценить.
В эти дни 43-я армия, как, впрочем, и весь Западный фронт, переживала тяжелейшие дни московской обороны. Генерал Акимов попал в самое пекло кровопролитных боев в ильинском и малоярославецком секторах Можайской линии. Командовать армией он будет недолго.
К сожалению, долгие годы имя этого талантливого и храброго генерала было просто-напросто вычеркнуто из истории, из списков боевого состава 43-й армии. Даже маршал Жуков, подробно описывая бои в центре Западного фронта, ни разу не назвал имя своего непосредственного подчиненного генерала Акимова.
История Великой Отечественной войны сейчас восстанавливается. Прежде во многом закрытая даже для специалистов, профессионально изучающих этот период, теперь открывается. Вернее сказать –
Но поклон таким неутомимым следопытам пустыни истории, как Валерий Степанов! Он опубликовал биографию генерала Акимова, его приказы и распоряжения. Некоторые из них будут приведены в этой главе.
Опасность, которая грозила 43-й армии, заключалась еще и в том, что она одновременно и дралась, заняв новые рубежи под Боровском, Малоярославцем и Угодским Заводом, и продолжала формироваться, восстанавливаться.
8 сентября 1941 года директивой Ставки ВГК № 002743 командующим Резервным фронтом был назначен прибывший из-под Ленинграда генерал армии Г.К. Жуков. Через два дня Резервный и Западный фронты были объединены в один, Западный, и Жуков возглавил этот фронт. Спустя несколько дней правое крыло объединенного фронта было преобразовано в отдельный, Калининский фронт, под командованием генерал И.С. Конева.
Таким образом, назначение генерала Акимова на армию, стоявшую в центре обороны Западного фронта, не могло пройти мимо комфронта. Тем более что на участок обороны этой армии приходилась деревня Стрелковка, родина Жукова, откуда он только что успел вывезти свою семью.
В эти дни в войска Западного фронта прибыл заместитель наркома обороны армейский комиссар 1-го ранга Л.3. Мехлис. Мехлис лично руководил восстановлением 43-й армии. Некоторые исследователи утверждают, что именно Мехлис приказал отстранить от командования и отдать под суд генерал-майора Собенникова.
И вновь слово биографу генерала Акимова Валерию Степанову: «Акимову предстояло организовать и провести огромную работу по сбору, приведению в порядок и сколачиванию остатков соединений и частей, разбросанных на большом расстоянии друг от друга от Тулы, Калуги и Козельска до Вереи, и с их помощью организовать отпор врагу, устремившемуся к Можайской линии обороны. Задача была крайне сложной. Сплошного фронта обороны не было. К тому же наметившийся с началом операции «Тайфун» разрыв между 43-й и 49-й армиями с каждым днем увеличивался, а 33-я комбрига Д.П. Онуприенко, выведенная в резерв фронта и находившаяся на этом же направлении, была небоеспособной и бездействовала».
Армия после марша из-под Рославля, Спас-Деменска и станции Занозной, марша, который порой переходил в бег, выглядела не просто потрепанной. Это были жалкие остатки того, что они представляли всего лишь неделю назад. 145-я и 148-я танковые бригады вышли в район сосредоточения, как указывалось в донесениях,
Вот какую историю рассказал мне в 90-х годах прошлого века бывший лейтенант и командир стрелкового взвода одной из дивизий, выходившей из вяземского котла, Иван Алексеевич Таланов из города Кирова Калужской области:
«Вышли мы из окружения из-под Вязьмы. Вместе с нами шли артиллеристы, весь расчет. Всегда вместе держались. Командовал ими сержант, уже в годах. Они его слушались беспрекословно, по имени-отчеству называли.
Когда вышли, сержанта того сразу забрали. И – под трибунал. Где орудие? Почему бросили? Военный трибунал рассмотрел дело и пришел к выводу, что командир расчета проявил трусость, бросив на поле боя исправное орудие…
Я видел, как его расстреливали. Мы, человек десять, стояли на опушке леса. Артиллериста поставили к березе. Вышел офицер НКВД, вытащил из кобуры новенький ТТ и выстрелил сержанту в затылок. Тело оттащили, стали закапывать.
Вот и вышел из окружения… Вывел людей… Если бы погиб во время прорыва, домой послали бы извещение: пал смертью храбрых…»Невеселая история. Война – вообще история не из веселых.
Вот из них, видевших расстрелы своих сержантов и лейтенантов, а также из тех, кто чудом избежал суда и строгих разбирательств особых отделов, следователей и дознавателей военной прокуратуры и скорого суда мехлисов разных уровней, и формировал генерал Акимов свою армию. И вскоре она была сформирована.
По сути дела это была уже новая армия. В нее влили конечно же пополнение, прибывавшее из тыловых районов. Маршевые роты и батальоны. Некоторые из них поступали из Сибири. Другие из Московской области, из Ярославля, Владимира и Иванова.
Кстати, из личного состава вышеназванных танковых бригад был сформирован мотострелковый батальон, а специалисты, в основном экипажи танков, направлены в город Владимир. Из них сформируют новую танковую часть и вскоре направят на передовую.
211-ю стрелковую дивизию расформируют. Личный состав вольют в 17-ю стрелковую дивизию. 17-я будет передана 43-й армии и займет участок обороны на левом фланге, закрывая стык с соседней 49-й армией на одном из самых сложных участков – высокиничском. Здесь противник сосредоточит довольно значительную группировку, в том числе и танки, для броска на Серпухов.
113-ю стрелковую дивизию, которую на фронте больше знали как 5-ю дивизию народного ополчения, тоже основательно пополнят, пришлют нового командира. Судьба этой дивизии в ходе рославльских боев сложилась трагично. Три дня она стойко сражалась на рубеже Семирёво – Григорьевское – Желны южнее Варшавского шоссе. Ее обошли с флангов. Полки и батальоны продолжали драться в окружении и полуокружении. Затем генерал Пресняков приказал отойти на новые позиции. По пути к колонне дивизии присоединился отряд из 211-й стрелковой дивизии. Это были разрозненные группы частей из разных полков. Они не имели ни обоза, ни продовольствия, ни боеприпасов. Генерал Пресняков приказал присоединить к своей колонне эту группу, включив ее в состав 113-й дивизии. Вскоре они займут оборону под станцией Занозная и почти целиком погибнут там в бою с немецкими танками и мотопехотой. Генерал Пресняков будет ранен и попадет в плен. В плену будет расстрелян за несогласие сотрудничать с германскими властями. Формированием 113-й как раз и занимался генерал Акимов по прибытии под Малоярославец.
Самой боеспособной из всех дивизий, прибывших с реки Десны, оказалась 53-я стрелковая дивизия полковника Н.П. Краснорецкого. Под Малоярославец полковник Краснорецкий вывел свою дивизию более или менее благополучно, сохранив основной костяк не только полков, но и батальонов, а также артиллерию и обозы. Согласно оперативной сводке, на 10 октября 1941 года дивизия насчитывала 4720 человек. Она первой вступит в бой на новом рубеже. Усиленная 17-й танковой бригадой майора Клыпина, она будет контратаковать от Ильнинского в сторону Медыни. К сожалению, полковнику Краснорецкому, так же как и генералу Акимову, судьба отпустит недолгие дни. Они погибнут почти одновременно и почти на одном и том же рубеже. Но об этом чуть позже.
К 14 октября 1941 года вновь восстановленная 43-я армия имела в своем составе следующие дивизии и части: 53, 110, 113, 312-ю стрелковые дивизии, 17-ю танковую бригаду, переданную из резерва Ставки 9-ю танковую бригаду, Подольские пехотно-пулеметное и артиллерийское училища и части усиления.
После того как рухнула оборона соседней 49-й армии под Калугой и противник овладел важнейшей рокадой, соединявшей Калугу и Варшавское шоссе, а далее на Боровск и Верею, создалась угроза не только левому флангу, но и правому, где на стыке с 5-й армией тоже образовалась брешь.
Накануне, 13 октября, Жуков в своем приказе пригрозил командарму 49 генералу Захаркину расстрелом за оставление Калуги и приказал 9-й танковой бригаде закрыть образовавшуюся брешь в районе Прудки – Тарановка. 49-я пыталась контратаковать в направлении Калуги с целью вернуть город. Так приказал Жуков. Но в распоряжении Захаркина была одна дивизия, и та наполовину выбитая, и с немецким корпусом, усиленным танками и артиллерией, он тягаться попросту не смог. Чтобы исполнить приказ командующего Западным фронтом, положил к северу от Калуги еще около батальона солдат и отошел к Тарусе.
Генерал Акимов вынужден был в этой непростой ситуации закрывать сразу три направления – боровское, малоярославецкое и детчинское. Каждое из них могло стать решающим в обороне Москвы. Боровское направление – это стык с 5-й армией, прямая дорога на Наро-Фоминск и далее к Москве. Малоярославецкое – Варшавское шоссе, Лопасня (ныне г. Чехов), Подольск и – Москва. Детчинское – Старая Калужская дорога, важнейшая рокада, позволявшая противнику оперативно маневрировать резервами, осуществлять подвоз и эвакуацию раненых.
Войска были так растянуты, что все нормативы, штаты и уставы казались просто насмешкой над реальностью. К примеру, 312-я стрелковая дивизия полковника А.Ф. Наумова была растянута в тонкую нитку на фронте более 50 км. Ее полки, не имея сплошной линии обороны, вынуждены были действовать самостоятельно, рискуя оказаться во время боя изолированными и погибнуть в окружении.
Штаб армии располагался в Малоярославце. Командный пункт генерала Акимова был выдвинут западнее, в деревню Сергиевка. Здесь же, в Сергиевке, находилась оперативная группа штаба армии. Ею руководил начальник оперативного отдела штаба армии комбриг Любарский.
Штаб Западного фронта, понимая, в каких обстоятельствах находится фронт обороны на главнейших направлениях, постоянно направлял к передовой новые и новые части.
15 октября в распоряжение генерала Акимова прибыл 2-й Особый Люберецкий полк. Командовал полком полковник Волков. Удивительный это был человек. Старый солдат, умный, талантливый и храбрый командир, по сути дела выброшенный из Красной армии накануне войны и едва не сгинувший за колючкой советских концлагерей, но призванный в трудный час в армию и получивший полк.
Федор Андреевич Волков родился в 1898 году в деревне Косколово Петербургской губернии. По национальности – ижорец. В 1916 году добровольцем вступил в Русскую Императорскую армию. Вскоре 148-й Каспийский полк, в который он был зачислен в команду связи, отправили на Румынский фронт. За проявленный героизм солдат Волков был награжден тремя Георгиевскими крестами и произведен в унтер-офицеры. 1917 год принес в армию анархию и разложение. Унтер-офицер Волков отправился на родину. В Ревеле (Таллин) ему предложили вступить в эстонскую армию, которая тогда энергично формировалась новым эстонским правительством. Но он отказался. Весной 1918 года записался в красногвардейский отряд. Участвовал в боях против генерала Юденича. В польском походе его 11-й стрелковый полк дошел до предместий Варшавы. За храбрость и воинское отличие, проявленные во время штурма крепости Брест-Литовск, был награжден орденом Красного Знамени. В Смоленске окончил Высшие объединенные курсы старших строевых начальников Западного фронта. Участвовал в подавлении мятежа в Кронштадте весной 1921 года. В возрасте двадцати трех лет Волков был награжден тремя Георгиевскими крестами и двумя орденами Красного Знамени. Служил в отрядах ЧОНа Петроградского военного округа. В 1923 году перешел на преподавательскую работу в Военно-политическую академию имени Н.Г. Толмачева. В 20-х годах началась дискуссия в войсках о разграничении полномочий командных и политических кадров. Толмачевцы выступили как сторонники укоренившейся в Красной армии комиссарской практики, когда комиссары действовали в войсках самостоятельно, не подчиняясь командирам. В 1928 году Реввоенсовет СССР резко осудил толмачевцев и политработников Белорусского военного округа, не подчинявшихся новым веяниям и приказам центра. Волков получил взыскание по партийной линии и отправлен в город Полтаву с понижением в должности. С мая 1930 по апрель 1932 года Ф.А. Волков командовал стрелковым полком 81-й Калужской стрелковой дивизии. Полк дислоцировался в городе Медыни на Варшавском шоссе. Затем пять лет командовал полком на Дальнем Востоке. В 1936 году получил воинское звание полковник. В 1937 году, когда в Отдельной краснознаменной Дальневосточной армии шла усиленная охота на «врагов народа», выплыла история толмачевцев. Л.3. Мехлис, назначенный в тот год начальником Политуправления РККА, издал директиву об участниках белорусско-толмачевской оппозиции. Тут же были подняты списки слушателей и преподавателей Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева. Согласно постановлению Особого отдела ОКДВА и 5-го отдела УГБУ НКВД по ДВК полковник Волков был привлечен в качестве обвиняемого по статье 58—1 пункт «б» (контрреволюционные действия), 58—7 (противодействие деятельности государственных учреждений и предприятий), 58—9 (разрушение с контрреволюционной целью сооружений или государственного и общественного имущества), 58–11 (организационная деятельность, направленная к подготовке совершения преступления) УК РСФСР. Но полковнику Волкову повезло. После бесконечных изнуряющих допросов, избиений и пыток в следственной камере о нем на какое-то время забыли. В далекой Москве произошли перемены: нарком внутренних дел Н.И. Ежов был арестован как враг народа, на смену ему пришел Л.П. Берия. Берия начал пересматривать дела арестованных и осужденных. Волна оправдательных приговоров захватила и дело полковника Волкова. 11 декабря 1939 года Ф.А. Волков был оправдан, освобожден из-под стражи и… уволен в запас РККА. Перебрался с семьей в Калинин и до начала войны работал в Калининском государственном педагогическом институте, на кафедре военного дела. С первых дней войны полковник запаса Волков начал осаждать военкомат с просьбой вернуть его в ряды действующей армии и направить на фронт по специальности, а если таковой нет, то рядовым бойцом в ополчение. 30 августа 1941 года он был восстановлен в РККА и назначен на должность начальника отделения боевой подготовки 3-й запасной стрелковой дивизии Московского военного округа. Формирование, оснащение и боевая подготовка вновь формируемых дивизий и полков происходили в полевых лагерях в окрестностях Москвы. Один из таких лагерей находился в Люберецком районе Московской области (ныне это 32-й микрорайон Выхино-Жулебино города Москвы). В начале октября, когда немцы прорвались на Десне и огненным потоком хлынули по всем направлениям к Москве, полковник Волков получил предписание: в кратчайший срок сформировать стрелковый полк, оснастить его, вооружить и отбыть на передовую в район Воробьи под Малоярославец (ныне Калужская область). В 3.00 13 октября 1941 года полковник Волков получил этот приказ, а в 12.00 того же 13 октября полк, которому было присвоено наименование 2-й Особый Люберецкий, грузился на автотранспорт и направлялся в пункт назначения. Полк состоял из одиннадцати маршевых рот, прибывших в основном из Приволжского военного округа. Основу рот составляли курсанты краткосрочных курсов Рязанского пехотного училища. На должности командиров батальонов и рот полковник Волков подобрал офицеров из числа слушателей военных академий. Полк получился довольно сильной частью, насчитывал 2632 человека. Примечательно, что водителями грузовиков, которые Моссовет выделил полку для выдвижения под Малоярославец, были в основном девушки и молодые женщины из числа комсомольцев. Прибыв на место назначения, полк поступил в подчинение 43-й армии генерала Акимова. Акимов усилил полк двенадцатью орудиями и шестью счетверенными зенитно-пулеметными установками и приказал не медля выступить по маршруту Белоусово – Угодский Завод – Черная Грязь – Недельное с выходом на Детчино – Абилей – Березенки и задачей прикрыть стык 43-й и 49-й армий. В 13.00 14 октября 1941 года полк начал выдвижение на указанный командармом рубеж. Утром следующего дня полк сменил части 9-й танковой бригады, заняв окопы в районе деревни Кобылино. В то же утро во всех ротах был зачитан приказ комполка: стоять на рубеже насмерть. Текст приказа был написан от руки и размножен для подразделений на основании приказа, полученного полковником Волковым из рук генерала Акимова: «Комполка Волкову.
14.10.41. Военный Совет обращает особое внимание командира 2-го СП на выполнение поставленной задачи. Без приказа Военного совета армии войска не имеют права отходить. Все отошедшие без приказа, будут расстреляны. Последний пункт приказа объявить всему личному составу до командиров отделений включительно…» Полк выполнит приказ генерала Акимова. 25 октября на короткий промежуток он выйдет из боя, имея в своем составе 476 человек. Ф.А. Волков закончит войну весной 45-го на реке Эльбе близ Магдебурга в звании генерал-лейтенанта, командира 91-го стрелкового корпуса 69-й армии 1-го Белорусского фронта. Он станет Героем Советского Союза. За последнюю операцию, когда 91-й корпус соединится с 30-й пехотной дивизией американцев, покончив с сопротивлением последних групп немцев, генерал Волков получит второй орден Кутузова I степени. Но тогда, в октябре 41-го, только что восстановленный в звании полковник Волков выводил свои батальоны на рубеж обороны, где несколько часов назад немецкие танки и мотопехота прорвались сразу на нескольких участках, потеснили части 9-й танковой бригады (бригада действовала без танков, ее танковый полк в это время сосредоточивался в другом месте) и перегруппировывались для нового удара.
Вот какие люди стояли в обороне на многих участках Западного фронта. В самое тяжкое для страны время обстоятельства призывают самых лучших, самых храбрых, умных и надежных. Как правило, в более спокойное время, когда на ответственных участках не надо жертвовать собой, страна обходится и более мелкими, а иногда и просто ничтожными людьми. Но это уже другая тема. Правда, сегодня, когда Россия переживает новый кризис, вполне сравнимый с Великой Отечественной войной, очень актуальная.
– Слушай, Федот Пантелеич, а по котлу ихнему попадешь? – спросил правйльный Дремин наводчика и командира орудия старшего сержанта Дарькина.
Дарькин покрутил рыжий, будто в меду побывавший ус, загнул острый кончик кверху и сказал, но не сразу:
– А зачем нам это баловство?
– Да чтобы они там все разом своей проклятой кашей подавились, черти проклятые! – выругался Дремин.
– Тише ты. Наблюдатель… – Старший сержант поднял трофейный бинокль, посмотрел, поводил им туда-сюда, вправо-влево, зачем-то вверх и сказал: – Если бронебойным, то попаду.
– Давай, командир, шарахнем! Давай, Федот Пантелеич! Христом богом тебя прошу! Как друга. Шарахнем и – ходу! Кони накормлены, понесут как оглашенные! А?
– Дай подумать, – опять не сразу, спокойным тоном человека, на которого звание и обстоятельства возложили непростую должность командира, ответственного здесь за все и вся, ответил старший сержант.
Наводчик он был славный. Лучший в полку! Сравниться с ним мог только сам майор Свистунов. Но комполка убило вчера, на Снопоти. И зачем выдвигать батареи за реку? Ведь с самого начала было понятно, что пехота там удержится час-два, не больше. Пехоте-то что? Винтовку за спину и – через реку, назад, в свои окопы. А их, артиллеристов, немецкие «лаптежники» прихватили как раз на переезде. Три захода – и двух батарей как не бывало. И комполка погиб, и весь штаб. Потом, когда прорвались танки, смяли еще одну батарею. Осталось одно орудие. Вот и весь их полк. «Тылы небось где-нибудь уже за Зайцевой Горой, – подумал старший сержант Дарькин с неприязнью о старшине Осоцком. – Увозят от нас наши полковые сухари…»
В животе заурчало. С утра расчет ничего не ел. Хорошо, пехотинцы подвернулись. Забрели к ним на позицию трое чудиков из стрелкового батальона, который прикрывал их истребительно-противотанковый полк в бою. Батальон тоже разнесло в клочья, когда немцы вчера вечером поперли всей силой вдоль Варшавки. Кто уцелел во время бомбежки и артобстрела, кто успел увернуться от танков, разбежались по лесу и по оврагам. Вот трое к ним ночью и прибились. У них «сидор» с рыбными консервами. И где они их натырили? Говорят, разбитую машину на дороге нашли, а в ней продукты. Врут. Хотя ребята вроде бесхитростные, здешние, смоленские. Тут же поделились и ночью обещались еще сходить на дорогу к той разбитой машине. Но на рассвете подошла вот эта проклятая колонна и остановилась. Видать, надолго. Раз кашу заварили…
– Это не каша, Дремин, – сказал старший сержант Дарькин. – Не кашу они варят.
– А что? – И правильный потянул чутким носом, поставив его по ветру, как опытная гончая, учуяв кабанью тропу.
– Макароны. Макароны с тушенкой.
– Точно. Точно, Федот Пантелеич. И из машины нашей, видать, тоже все выгребли.
– Не пропадать же добру.
Рассвело уже ясно. Туман стало утягивать в низины. Вот-вот из-за леса появится солнце. Оно уже встало, и присутствие его ощущалось в проснувшемся мире. Лес, луговины по опушке, молочная вуаль тумана в низинах и вся окрестность жили прежней жизнью природы, не понимавшей, что такое война и смерть людей, возненавидевших друг друга. Старший сержант Дарькин тряхнул головой, как задремавшая лошадь, и снова поднял бинокль.
– Буди народ и подавай запряжку, – коротко приказал он правильному.
– Вот это дело, Федот Пантелеич. Вот это правильно. Макароны им с тушенкой… – с готовностью, словно только того и ждал, отозвался правильный Дремин. Он сгреб с пожухлой листвы винтовку и свой тощий, помятый, как заношенная портянка, «сидор», по-хозяйски оглядел лежбище, не оставил ли чего, и побежал в овраг, где стояли кони и спали бойцы.
Через минуту расчет сидел возле орудия.
– Надо подкатить немного, – вполголоса командовал старший сержант Дарькин, и расчет тут же выполнял сказанное. – Доворачивай. Вот так. Бронебойный.
Расчет у него был хороший. Каждый на своем месте. Никого он не потерял ни на Шуйце, ни на Снопоти, ни под Латышами. Что и говорить, везло. И артиллеристы, повидавшие за эти дни всякого и всякое пережившие, жались к нему, как ягнята к пастуху во время грозы. Приблудившиеся пехотинцы тоже скоро распознали в нем надежного человека и смотрели на него с уважением и подчинялись каждому слову.
Конечно, лучше ударить парой-тройкой осколочных. Противнику будет нанесен наибольший урон. Но пусть, гады, полюбуются на дыру в своем котле. Небось тащат его с самой Франции или Польши. А потом можно уже и осколочными. Все равно их осталось всего шесть штук. Парочку по мотоциклистам. Вон они, сидят в колясках, консервы жрут. И – парочку по грузовикам, по голове колонны. Чтобы запрудили дорогу и не сразу организовали погоню.
Два часа назад вернулся разведчик, которого старший сержант Дарькин посылал искать безопасную дорогу. Дорога нашлась. И уходила она все время в лес и в лес, отклоняясь от шоссе на юг. То, что надо.
Он установил панораму прицела. Деревянный ящик сунул под ноги – скоро прицел снова прятать.
Скошенный щит орудия резко присел, со ствола пылью поднялась ночная роса. Трасса ушла за дорогу и исчезла в гуще людей и повозок на той стороне.
– Осколочный! Быстро шевелись! Ти-вашу!..
Расчет работал, как единый организм.
Еще несколько снарядов один за другим ушли за дорогу.
– Быстро! Шевелись, ребята! Уходим! Эх, ти-вашу!..
«Погубил я ребят», – колотилось под горлом у старшего сержанта, когда они бежали по лесному проселку следом за орудием. Кони несли зарядный ящик и пушчонку легко, как игрушечную. Сейчас догонят, ударят из пулеметов и – конец…
Сколько они бежали по той дороге, никто потом вспомнить не мог. Опомнились на лесном хуторе, когда уже начало темнеть. То ли день кончался, то ли просто небо помутнело и из низко опустившихся облаков начал подсекать мелкий дождь.
– Федот Пантелеич! Федот… Пантеле… Ты ж пожалей хоть коней! – Губы едва ворочались, и слова выходили деревянными, ненатуральными, как во сне.
Все кругом, и все, что случилось совсем недавно, из-за чего они вынуждены были совершить такой марш по лесному проселку и из-за чего оказались здесь, теперь представлялось чудовищным и нелепым сном. Зачем они стреляли? Какая глупая неосторожность! Отсиделись бы за дорогой и с наступлением темноты спокойно двинулись бы дальше на восток. Послушал этого дурака правильного… А теперь ему отдохнуть захотелось…
– Орудие к бою! – приказал он и ухватил левую пристяжную за узду.
Теперь его расчет двигался медленно. Бег по лесу вымотал всех. Не только лошадей.
В лесу на дорожной просеке, откуда они только что выбрались, действительно шло какое-то движение.
– Осколочный, – махнул рукой старший сержант Дарькин своему заряжающему.
– Последний, товарищ старший сержант, – сказал заряжающий. – Осталось еще два бронебойных.
Что ж им делать, когда кончатся снаряды? Что делать? Сдаваться? Сложить у ног винтовки и поднять руки? Старший сержант Дарькин вспомнил своих сыновей, жену, отца. Что подумают они, когда узнают, что он в плену? Он поднял бинокль. Слава богу, это не немцы.
– Отставить, – сказал он устало.
На дороге появились пехотинцы. «Какие хорошие ребята, – с теплотой подумал о них старший сержант Дарькин, – без приказа, а в заслоне остались, и прикрывали нас всю дорогу».
– Насилу догнали вас… Ух ты ж, ноги даже сводит! Как вы, артиллерия, бегать научились… – Пехотинец, видать старший в их тройке, говорил незло и невредно. Простодушная улыбка дергалась на его усталом, грязном лице. Он смахнул с головы пилотку и утер ею потную шею. – А ты, брат, специалист высшей категории! Ох и паника у них поднялась! Слыхали, как из минометов лупежили! Весь лес минами закидали! Мы лежим, а осколки – ширь-ширь… Но сами не пошли.
– Они вас не заметили? – спросил пехотинца старший сержант Дарькин.
– Нет. Мы тихо ушли.
– Как тебя зовут, пехота?
– Никанором. Боец второго взвода шестой стрелковой роты Никанор Петраченков!
– Выставляй посты, боец Петраченков.
– Слушаюсь!
Хутор оказался брошенным. Ничего съестного артиллеристы ни в сараях, ни в доме, конечно, не нашли. Приуныли. И тут один из пехотных говорит:
– Я знаю, чей это хутор. До войны тут семья лесника жила. Теперь они в деревне живут, в колхоз переехали. Деревня тут, недалеко.
На всякий случай старший сержант Дарькин послал с ним Дремина. По части провианта и трофеев правильный в расчете считался человеком незаменимым. Через час они вернулись. Вещмешки раздувались. Лица светились довольством.
– А хозяйка, Федот Пантелеич, хозяйка попалась – ну прямо карамелька! – тараторил правильный Дремин. Он был доволен походом в деревню.
– А что ж ты, балабон, на ночлег там не остался? – старался обрезать его трескотню по поводу неведомой хозяйки заряжающий Демьян Игнаткин.
– Оставляла! Говорю тебе, оставляла! – тут же нашелся правильный. – Солдатка. Годов тридцать. Самая – самая, говорю вам. Я ей намекнул, а у ней ямочки на щечках так и заиграли…
Расчет молчал. Старший сержант Дарькин знал причину этого напряженного молчания: народ у него в расчете подобрался степенный, все женатые. Так что вольностей по поводу солдаток не любили.
Ночевали спокойно. Канонада гремела уже северо-восточнее и юго-восточнее. Шоссе, оставшееся километрах в пяти севернее их хутора, гудело всю ночь.
На рассвете со стороны деревни прибежал мальчик и сказал, что к хутору движется колонна мотоциклистов. Быстро снялись, орудие на передок и – ходу. На этот раз заслон оставлять не стали. Бежали, размазывая по лицам потеки грязного пота. Тащили за уздечки лошадей. В лощинах и болотинах подхватывали сорокапятку и толкали ее вперед, скрипя зубами и матерясь. В зарядном ящике болтались три снаряда – один осколочный и два бронебойных.
К полудню вышли к речушке. Впереди дымились обломки моста. Зияла черным болотным илом глубоченная воронка. Следы гусениц и мотоциклетных колес на песке старательно огибали воронку. Срезанный лопатами береговой козырек, утоптанный колесами и гусеницами. По всему было видно, что колонна прошла совсем недавно. Воронка уже заполнилась водой, но вода еще оставалась мутной. Муть не осела и в глубоко прорезанных колеях возле берега.
На другом берегу за переездом цепочка окопов. Перед окопами остов грузовика. Куски резины, отпавшей от сизых скатов, еще дымились. Кровавое тряпье, обрывки бинтов на обочине. За окопами открытая позиция ПТО. Одиночное орудие. Вокруг артиллерийской позиции и по горбовине берега вдоль окопов серые холмики убитых красноармейцев. Некоторые лежали прямо в ячейках. На дороге искореженные стволы, изломанные приклады трехлинеек.
– Бросали под гусеницы. Победители… – Старший сержант Дарькин остановился посреди дороги. Он смотрел то на убитых, то на изуродованное гусеницами танков оружие.
На позиции артиллеристов они нашли несколько ящиков снарядов. Снаряды тут же перегрузили в зарядный ящик.
– Посмотрите, ребята, может, есть раненые, – приказал он и наклонился к засыпанному землей артиллеристу, лежавшему возле раздавленного щита сорокапятки. По всему видать, это был наводчик. Стриженая голова, петлицы старшего сержанта… Тело уже застыло.
– Похоронить бы, а то вон уже вороны летают, – сказал Демьян Игнаткин. Заряжающий снял с одного из убитых подсумок с патронами, перекинул его через плечо и стоял, не отрывая взгляда от убитого. – На сына моего похож. На старшего. Эх, не дай бог, если война затянется. Нас побьют, детей на фронт погонят.
Хоронить убитых старший сержант Дарькин запретил.
– Некогда. Надо уходить. Искать проселок и двигаться дальше.Через трое суток на реке Шане они встретили пост. Трое бойцов в шинелях с курсантскими петлицами и нашивками «ППУ» [24] остановили их на переезде через брод. Подошел сержант и сказал: – Я – командир боевого участка сержант Воронцов. С этого момента поступаете в мое распоряжение. Приказываю немедленно занять позицию позади наших окопов.
Войну закончит командиром батареи 76-мм орудий на косе Фрише-Нерунг. Из всего расчета, с которым он воевал на Варшавском шоссе в 41-м и 42-м годах, до Победы дойдет только правильный Дремин. После войны они часто будут приезжать на то место, где когда-то, в октябре 41-го стреляли из своей сорокапятки по котлу немецкой кухни. Года до пятидесятого пробитый котел валялся в овраге. Потом его увезли на металлолом. Пробоина была двойная. Во входную бывший правильный свободно просовывал кулак и говорил:
– Подавились они своей кашей, Федот Пантелеич. Во, смотри! А на выходе голова пролезет!
– Они кашу не ели, – усмехался бывший наводчик. – У них были макароны с тушенкой.
– Видать, вкусное блюдо.
– А ты что, ни разу не пробовал?
– Не довелось.Глава 5 Трудные дни октября 41-го
«В образовавшийся прорыв противник бросает новые силы
…»
Когда группа армий «Центр» покончила с окруженными под Брянском и Вязьмой, освободившиеся ударные танковые и моторизованные части после короткого отдыха и перегруппировки снова ринулись на Москву.
12 октября 1941 года фон Бок сделал следующую запись в дневнике:
«Вечером разговаривал с Браухичем, который одобрил мои планы относительно дальнейшего развития наступления группы армий.
Для окружения Москвы он мысленно наметил линию, которая проходит вокруг города примерно в сорока пяти километрах от городского центра. На это я сказал, что у меня нет войск для осуществления окружения по такой широкой дуге; кроме того, это оставляет противнику слишком большую свободу действий. Взамен я предложил более тесное окружение. Кстати сказать, фюрер запретил нам входить в Москву».
Мечта фон Бока сбывалась. Еще немного, еще одно усилие, и фронт русских рухнет, как рухнул под Спас-Деменском и Вязьмой. Но фельдмаршал постоянно имел в виду одну опасность, которая с течением дней превращалась в навязчивую идею: если у русских хватит сил остановить его корпуса на Можайской линии обороны, то его группе армий, совершенно не имеющей резервов, придется туго. К тому же время и погода начинают работать на русских. Из записи 13 октября: «…миссия по позднейшему окружению Москвы будет возложена в основном на 4-ю армию». И наконец, 15 октября, когда тон записей совершенно меняется: «Ухудшение погоды, как то: перемежающиеся ливни, снегопады и заморозки, а также необходимость передвигаться по неописуемым дорогам сильно сказываются на состоянии техники, вызывают переутомление личного состава и как следствие этого падение боевого духа. Вопрос: «Что будет с нами зимой?» – тревожит каждого немецкого солдата».
Неуверенность фон Бока не была случайным или частным ощущением немецкого офицера, участвующего в русском походе. С каждым днем страх перед надвигающимися холодами и усиливающимся сопротивлением русских становился все сильнее. Вот откуда переутомление личного состава.
4-й полевой армии фельдмаршала фон Клюге предстояло сделать завершающий удар. Вот для чего экономились усилия и огневые средства этой армии. Однако противодействие армий центра Западного фронта, в том числе и 43-й, их постоянные яростные контратаки заставляли немецких генералов, командиров корпусов, дивизий и полков 4-й полевой армии вермахта бросать в бой последние резервы. Вскоре их не стало. Вот когда немцы в один голос заговорили о русском Генерале Морозе. И говорят до сих пор. Однако правда истории заключается в том, что весь октябрь и до середины ноября погода стояла теплая или умеренная для этих широт. Морозы ударили в конце ноября – в начале декабря. К тому времени немцы перешли к глухой обороне, еще надеясь перезимовать на достигнутых рубежах, и мороз со снегопадами становились помехой для наступающих, то есть для Красной армии, а не для вермахта. Так что причины немецким историкам поражения их армии под Москвой надо искать там, где они есть в действительности, а не придумывать картины замороженных германских войск на фронте от Волоколамска до Серпухова и Тулы.
Из журнала боевых действий Западного фронта:«15 октября 1941 года.
Особенно упорные бои развернулись на фронте 5 и 43 армий.
<…> Противник в ночь на 15.10.41 группой тяжелых танков (до 15), автоматчиков и пулеметчиков ворвался в Боровск и овладел последним. Мост через р. ПРОТВА противником взорван.
Для ликвидации противника в районе БОРОВСК выдвигаются: 9 тбр – в БОРОВСК; 17 тбр – в ВОРОБЬИ.
9 тбр с утра 14.10.41 вела бой в районе БАШМАКОВКА; противник отброшен на МИХАЙЛОВО.
Частями бригады уничтожено до 2-х батальонов пехоты, до 6 батарей ПТО, 60 мотоциклов, захвачено два знамени и 4 пленных.
Потери бригады: убито – 4, ранено – 14 человек. Подбито 5 танков, из них «КВ» – 1, «Т-34» – 2, «Т-40» —
2. Танки вывезены с поля боя.
113 сд – в ночь на 15.10.41 после отхода из БОРОВСК сосредоточилась: одним сп в районе ТИМАШОВО, вторым – ГОРОДНЯ, где приводится в порядок.
Ее отряд в составе 800 человек организовал оборону на рубеже ЛАПШИНКА, КРИВСКОЕ.
Положение частей дивизии уточняется.
110 сд – закрепляется на рубеже лес ю.-в. МИТЯЕВО, РЕДКИНО, РЯБУШКИ, ЕРМОЛИНО, ЛАПШИНКА.
113, 110 сд получили задачу совместно с танками ликвидировать противника в БОРОВСК.
53 сд двумя полками и 17 сбр к утру 14.10.41 находились в районе БУРАКОВО, КОСТИНО, ШУБИНКА и к утру 15.10.41 заняли исходное положение для наступления в районе ОТЯКОВО, ВИСЯЩЕВО.
1298 сп отвел свой правый фланг в район АРТЕМЬЕВО. МИТЯЕВО занято противником силою до 2-х батальонов.
312 сд – обороняет прежний рубеж. В районе ИЛЬИНСКОЕ продолжаются атаки мелких групп противника, которые с успехом отбиваются частями дивизии.
В 6.00 15.10.41 противник силою до 2-х рот овладел БОЛ. и МАЛ. ШУБИНКА. Приняты меры к восстановлению положения.
9 тбр с утра 15.10.41 продолжает вести бой с полком противника в районе БАШМАКОВКА.
148 тбр сосредоточилась (без мотобатальона) в районе ст. БУТОВО. Ее МСБ обороняет АКСЕНОВКА, ВЫСОКИНИЧИ.
Сводный отряд MB О [25] (усиленный стрелковый полк) на марше в район БАШМАКОВКА и к 16.00 15.10.41 головой достиг ФИЛИППОВКА» [26] .Поделиться книгой: