Башни земли Ад

Точно подслушав его слова, герцог хлопнул в ладоши, и тотчас загорелись новые свечи, птицы были изгнаны в распахнутые окна, а пироги на столе сменились настоящими. Вслед за этим Жан Бесстрашный радостно возгласил:

— Пусть теперь выступают борцы. — Он испытующе поглядел на Камдила: — Не желаете ли померяться силой?

— С вами? Нет. — Вальдар дернул плечами. — Неучтиво побеждать хозяина в его доме. Но, если желаете, можете выставить против меня трех своих бойцов.

Глаза Жана Бесстрашного вспыхнули:

— По очереди?

— Как хотите. Можно и вместе, — со скучающим видом ответил Камдил.

— Ну все, дорвался. Все б тебе маленьких обижать. Я ж говорил, без мордобоя дискарь — не дискарь, — со слезой в голосе отметил Лис. — Ладно, пойди порезвись.

— Воля гостя для нас священна, — ухмыльнулся герцог, жестом подзывая к себе пажа и шепча ему на ухо имена поединщиков. Спустя минуту трое крепкого вида бойцов стояли в пространстве между столами, горя желанием проучить самонадеянного чужака.

— Напоминаю, — огласил Жан Бесстрашный, — вы не должны бить друг друга в лицо, кусаться, выдавливать глаза и, — герцог сделал недвусмысленный жест, — щадить мужское достоинство. Готовы?

Камдил бросил на руки Лиса расшитый золотом камзол и остался в одной шелковой рубахе.

— Начали!

Бой был недолгим. Хотя для Камдила он продолжался дольше обычного. Раза в три дольше, чем понадобилось бы ему, чтобы привести в полную негодность противостоящих ему борцов. Вероятно, они были славными поединщиками, но при этом отчаянно мешали друг другу, норовя первыми добраться до ловкого чужестранца. Камдил перехватил запястье одного из герцогских бойцов, повернул, бросая несчастного под ноги второго поединщика, сметая его. Затем как-то в одно движение подцепил носком колено третьего нападавшего и пяткой с силой ткнул во внутреннюю часть бедра. После чего, уложив третьего на второго, уселся сверху, объявляя во всеуслышание:

— Вот так и малое побеждает великое.

На лице герцога появилась досадливая гримаса. Такого афронта он никак не ожидал.

— Ваша светлость желает еще выставить поединщиков?

Жан Бесстрашный тяжело поглядел на Камдила, раздувая ноздри:

— Это было отменно. Нет, более не желаю.

В эту минуту вошедший в залу церемониймейстер объявил:

— Барон Рауль де Буасьер к вашему высочеству.

— Хотя почему же? — меняя свое решение, улыбнулся бургундец. — Сойдитесь-ка в схватке с моим лесничим.

Глава 3

«Дары принявши от данайцев, Стирайте отпечатки пальцев». Правила античных коррупционеров

Тамерлан сидел на троне, устало склонив голову, водрузив на подлокотники темные от въевшегося загара руки с узлами вздувшихся вен. Казалось, он дремлет, едва слушая посла, пока тот разливался соловьем.

— Мой король, славнейший и благороднейший Мартин I Арагонский шлет вам поздравления со славнейшей победой, в коей вы проявили полководческий дар, сравнимый с гением Александра Великого, божественного Искандера.

При этих словах Тимур проговорил, точно возвратясь мыслями с горних высей:

— Нет бога кроме Аллаха, и Магомет — пророк его.

— О да, конечно! — чуть замешкался сбитый с голоса посол. — Его величество так и сказал, что только Господь Единый смог бы совершить более, нежели вы.

— На все воля Аллаха, — словно сквозь сон отозвался Тамерлан. — Вон, поглядите. — Великий амир тяжело, будто через силу, поднял руку и указал на кошму у самого входа в шатер. — Видите этого правоверного в убогом рубище? Семь лун назад он поведал мне, что я победил, ибо не мог не победить. А раз свершилось то, что должно было свершиться — к чему попусту расточать славословия? Не разумней ли открыть душу голосу Всевышнего и услышать слова истины?

Испанский гранд метнул заинтересованный взгляд на Хасана Галаади, сидевшего меж прочих советников Железного Хромца, но тот потупил взор, не желая вступать в безмолвную дуэль.

— О, великий Тимур! — стараясь не выдать досаду, вновь заговорил арагонец. — Я всего лишь воин, и не мне судить о том, что истинно и что нет. Я исполняю волю своего короля…

— Ну да, ты — воин, — перебил его Тамерлан. — И только воин. Тогда посоветуй в меру своего воинского разумения, подобает ли мне посылать твоему государю поздравления и дары, если по неведомой для меня воле Аллаха ты и подобные тебе нанесете поражение войску моего собрата, эмира Гранады?

Тамерлан поднял на испанца тяжелый изучающий взгляд. Тот безмолвствовал.

— Я вижу, из тебя плохой советчик. Твой государь посылает храброго туда, куда следует отправить мудрого.

— Но, могущественнейший Тимур, — наконец вымолвил кабальеро. — Наши ссоры с эмирами Гранады и прочими властителями мусульманских земель в Испании длятся уже многие века и стали делом обыденным, как и всякие ссоры между соседями. Мы деремся и миримся, это обычное дело. К вам же мой государь испытывает величайшее почтение. Он прислал меня, дабы я передал вам богатые дары и слова восхищения. Король Мартин будет счастлив, если подарки его доставят вам радость. Мой повелитель желал бы стать вам другом, вернейшим и преданнейшим. И хотя разница в вере мешает изъявлению братских чувств, но ведь мы, как и вы, веруем в Бога единого.

Тамерлан медленно кивнул:

— И в то, что Иса ходил по земле и уста его изрекали слова божественной истины. Ступай. Я принимаю дары твоего короля и обдумаю твои слова.

Арагонец, церемонно кланяясь, вышел из шатра. Убеленные сединами, покрытые шрамами во множестве походов советники наперебой загалдели, спеша поделиться с владыкой правоверных своевременными и, главное, мудрыми мыслями.

— А ты чего молчишь, Хасан Галаади?

— В собрании мудрых прислушиваются к тому, кто молчит, — негромко сказал дервиш. — Ты хочешь услышать от меня, биться ли тебе с Арагоном, Кастилией, Наваррой и другими королевствами Испании или нет? Как в прежние годы, ты решишь это без меня. Я лишь знаю, что, бряцая оружием вдали, у самого горизонта, где враг едва способен различить тебя, ты можешь напугать его. Но вернее — насторожишь, дав возможность загодя принять меры. Выхватывать меч стоит тогда, когда можешь пустить его в ход.

— Но если я приму дары и не заставлю христианских владык склониться пред моим мечом, что скажут единоверцы, гибнущие от христианских рук в Испании?

— Вероятно, то же, что сказали бы христиане своим владыкам. Что они не хотели умирать. Один человек некогда попросил муллу: «Подари мне кольцо, которое ты носишь на пальце. Я буду смотреть на него и вспоминать тебя».

— И что же ответил мулла?

— Он сказал: «Нет. Лучше смотри на свое кольцо, которое я не попросил у тебя, и вспоминай обо мне».

Тамерлан улыбнулся:

— Этот мулла знал, что делал.

Он резко встал с трона. В движениях Великого амира больше не чувствовалось ни старческой дряхлости, ни сонливой усталости. Казалось, что Железный Хромец готов был сейчас же вскочить в седло и мчать вперед, не ведая пути, к последнему, закатному морю. Он повернулся к одному из своих приближенных.

— Там среди даров я видел доспех…

— О да. Великолепный доспех работы толедских мастеров. Его не стыдно надеть даже самому королю неверных. Он стоит целого табуна кобылиц. Столь тонкой и изысканной работы не сыскать во всех землях севера, юга, запада и востока. Ищи хоть целый год. Червленое золото на нем сияет ярче солнца…

— Ничего не должно сиять ярче солнца, — оборвал поток славословий суровый полководец. — Набейте доспехи соломой, установите на колу и велите самым умелым лучникам стрелять в доспех с сотни шагов, потом с полусотни, затем с двадцати…

— Но ведь… — попробовал было перечить ошеломленный царедворец.

— Мне не нужен доспех, сияющий, как солнце. Мне необходимо знать, со скольких шагов и в каких местах его пробивают стрелы наших луков. Ступайте. После вечернего намаза я желаю знать результаты. Сейчас они очень важны. Завтра утром мы выступаем к Константинополю.

В тени смоковниц, растущих на берегу речушки со странным названием Лик, весело несущей свои воды в сторону Мраморного моря, Тамерлан остановил коня и, закрываясь от солнца рукой, стал разглядывать тройную линию крепостных стен, прикрывающих Константинополь с суши. Перед стенами, напоминая адскую бездну, зиял ров, облицованный кирпичом, через который были перекинуты довольно узкие мостки.

Никогда прежде Тамерлану не доводилось видеть столь мощную крепость. Всякому, имеющему глаза, было видно, что нет смысла идти на штурм этой неприступной твердыни.

— Лишь безумец или ангел небесный с пламенеющим мечом решится пойти на приступ таких стен, — цокнул языком один из военачальников Тамерлана.

— Воистину твои слова разумны, — милостиво согласился Железный Хромец. — Недаром же наш славный друг, султан Баязид, простоял здесь без толку два года.

— И еще бы простоял, когда бы не мы.

— К чему поминать былое? — покачал головой Тамерлан. — Разве кому-то из вас не доводилось испить полынную горечь поражения? Вон, кстати, и наш друг Баязид, да будет славно имя его вовеки.

Баязид мчался верхом на тонконогом арабчаке, от нетерпения постоянно срывающимся в галоп. Вслед за султаном наметом шли янычары в белых шапках акберк, над которыми реяло знамя с алым мечом Али. Издали эту эмблему можно было принять за крест, когда б не раздвоенный клинок праведного халифа.

— Как видите, — указывая на приближающегося султана, сказал Тимур, — мой храбрый и верный Баязид вполне оправился от невзгод и вновь, во славу Аллаха, может гордо именоваться Молниеносным.

Между тем повелитель османов в считанные минуты сократил дистанцию и, подъехав к Тамерлану, приложил пальцы ко лбу и груди, приветствуя:

— Ассалам алейкум.

— Алейкум ассалам, — ответил Тимур с улыбкой. — Рад видеть тебя в добром здравии, слава Аллаху. Ты не лукавил, когда рассказывал мне о стенах Константинополя, — без перехода, едва завершив приветствие, продолжил Железный Хромец.

— Сердце мое открыто перед тобой.

— Теперь понятно, отчего ты простоял здесь столь долго. Взять эту крепость штурмом не сможет никто. Осада же, не сочти за обиду, и вовсе глупость. Покуда нет средства прекратить доставку продовольствия и снаряжения по морю, осаждать Константинополь — все равно что осаждать Луну.

— До недавних пор я тоже думал так и сокрушался, что не знаю средства, дабы одолеть моих врагов. Но теперь Аллах услышал мои слова. Я и пред самим Иблисом, врагом рода человеческого, порази Господь его молниями в главу и чрево, поклянусь что нет на земле стен, которые бы устояли пред моим доблестным другом Тимуром!

— И братом, славнейший Баязид. Ибо все мусульмане — братья.

— Ну конечно, как может быть иначе! Моим храбрым старшим братом. Я настолько уверен, что Константинополю не устоять, что хочу предложить тебе подумать и о следующем шаге. Зато время, которое понадобится тебе, чтобы захватить столицу ромеев, я с войском отправлюсь к Дунаю, приведу к покорности изменников-сербов и приготовлю все для нашего дальнейшего похода.

— Твои речи, как всегда, образец высокого ума, Баязид. Но расставание с тобой наполнит душу мою стенанием и глаза слезами. Я верю, что Создатель предаст нам эту землю в руки столь же щедро, как прежде отдал все прочие царства. Погоди немного, праведный султан. Тем паче, — Тамерлан сделал паузу, — я слышал, что немалая часть войска, оставленная тобой блокировать Константинополь, услышав о досадной ссоре между нами, страшась неведомого, перешла на сторону гяуров. Теперь они в крепости. Уверен, брат мой Баязид, что, увидев наш душевный союз, они вернутся под твое знамя, и ты поведешь их к дунайским кручам, дабы свершить праведную месть изменникам-сербам.

Султан молча склонил голову:

— Ты как всегда мудр, мой старший брат.

— Яви же себя защитникам крепости. Пусть увидят они, что ты свободен, и верные следуют за тобой, как и прежде.

Баязид склонил голову и повернул коня. Тимур долго, не отрываясь, смотрел вслед удаляющейся кавалькаде, пока не скрылся в облаке пыли красный раздвоенный клинок Зу-аль-Факкар. Когда же всадники исчезли из виду, Тамерлан усмехнулся и поманил к себе стоявшего поодаль дервиша.

— Ты слышал нашу беседу, мудрый Хасан Галаади?

— Слышал, властитель правоверных.

— Что думаешь ты?

— Мне не сказать лучше пророка, а он, как пишет о том ат-Термизи, обратился как-то к сподвижникам своим: «Сказать вам, что может быть лучше, чем соблюдение намаза, поста и раздачи милостыни?» Они ответили ему: «Скажи нам, о посланник Аллаха». И он провозгласил им: «Улаживание раздоров, ибо последствия их подобны сбриванию, но не волос, а веры».

— И в последний свой час я не усомнюсь в твоем знании Корана и Хадисов.[6] Но я спрашиваю тебя не о том. Что видишь ты, проникающий умом своим в суть предметов и слов, в сладких речах султана?

Хасан Галаади поудобнее оперся на посох.

— Войско твое, Тимур, не знает поражений. Всадники твои подобны самуму, что в пустыне заметает города и бесследно истребляет народы. Воины твои горят желанием победить, они храбры и умелы.

— Я знаю это и без тебя, Хасан, — нахмурился Великий амир.

— Но беда в том, — не прерываясь, негромко продолжал дервиш, — что они — не мухи и не гекконы. Они не могут карабкаться на стены. Войско же султана по большей части состоит из пеших лучников, без которых не взять крепости. Кроме того, у Баязида есть корабли, которых нет у тебя, а без кораблей…

— Да, все так и есть, — оборвал его речь Тамерлан. — Ты вновь доказал свою проницательность. И все же, мудрый дервиш, я возьму этот город. Возьму без пехоты и без кораблей. Ибо, как сказал один мудрец, сто раз сразиться и сто раз победить — не лучшее из лучшего. Лучшее из лучшего — покорить чужую армию, не сражаясь!

— Сунь Цзы? — не смог сдержать удивления Хасан.

— Верно, — поражаясь не меньше дервиша, проговорил Тамерлан. — Это сказал Сунь Цзы, но откуда тебе ведомо о нем?

— Я много странствовал. — Дервиш воздел глаза к небу.

Повелитель Счастливых Созвездий покачал головой:

— Ты очень, очень диковинный человек, Хасан Галаади. Быть может, мне стоит опасаться тебя. Но ты меня забавляешь. Однако моли Аллаха, чтоб в недобрый час я не решил, что зря доверился тебе.

Он повернул коня и резко бросил стоявшему рядом военачальнику:

— Где тот перебежчик, что желал видеть меня?

Крепость напротив константинопольских башен султан Баязид велел поставить еще несколько лет назад, намереваясь взять осадой вечный город. Довести до конца возведение османской цитадели султан так и не успел, но все же каменные укрепления имели довольно грозный вид и внутри ее стен воины Тамерлана разбили свой лагерь в относительной безопасности от вылазок противника.

Чуть свет в крепость пробрался некий человек из Константинополя. Страже он назвал себя Гази-Мехмедом ибн Даудом, слугой Мир-Шаха, полководца Баязида, оставленного не так давно у стен ромейской столицы. Тщательно обыскав, телохранители доставили перебежчика к Тамерлану.

— …Слова восхищения бледнеют пред тем восторгом, который испытывает мой господин. Храбрый Мир-Шах паша, большую часть жизни проведший в сражениях, склоняет перед тобой голову, ибо нет в подлунном мире равного тебе.

Тамерлан пристально оглядывал посланца, лицо которого казалось скорее простодушным, нежели хитрым, но за видимым простодушием часто скрывалось изощренное коварство.

— Ты рисковал жизнью, чтобы передать мне восторги твоего господина? — не спуская с турка внимательного взгляда, спросил Тимур.

— И это тоже, о великий. Когда до нас дошла весть о разгроме под Анкарой, мой господин решил, что для султана, да продлит Аллах годы его, пробил последний час. Только это и подтолкнуло моего господина перейти на сторону императора ромеев. Но твоя доброта нашла путь к сердцу Мир-Шаха так же легко, как солнечные лучи к цветку, распускающемуся под синим небом. Со скорбью в сердце он пошел служить иноверцам. Теперь же, узрев воочию светоч мусульманского мира в сиянии величия и славы, склоняет пред тобой выю и предается тебе душой и телом. То же скажут и все, кто повиновался слову Мир-Шаха и перешел на сторону гяуров.

— Отчего же ты не пошел к султану Баязиду? Ведь он здесь, свободен и стоит во главе войска.

— Мир-Шах опасается, что Баязид не пожелает выслушать его и не захочет знать, что вынудило уйти на сторону врага. При Анкаре татары, шедшие в войске Баязида, перешли на твою сторону, а сербы вовсе бежали с поля боя. Вряд ли после такого несчастья султан пожелает разбираться, где измена, а где — расчет.

— Это правда, — кивнул Тамерлан. — Что же предлагает Мир-Шах?

— Под командованием моего господина в Константинополе более пяти тысяч воинов. Император не слишком доверяет вчерашним противникам, но его войско невелико, и потому государь ромеев вынужден нанимать всякого, кто готов поднять оружие в его защиту.