Вслед за Ремарком

– В Забайкальский военный округ! – все так же смеясь, ответила Лиза. – Думаю, на три года!

Нина опешила.

– Он что же, военный?

– Со вчерашнего дня – старший лейтенант! Вчера был выпуск в училище!

– И ты полюбила военного? С маленькой зарплатой, без квартиры, без угла? И, беременная, поедешь с ним по его распределению? – Нина не верила своим ушам.

– Хоть на Луну! Я его люблю! Даже представить себе не могу, что должна с ним расстаться! – Лиза сияла.

Вот теперь уж Нина действительно не знала, что сказать.

– А Кирилл знает об этом? – наконец спросила она.

– Знает, да мне что за дело! К тому же он не очень-то и переживает. У нас с ним не сложилось. Он действительно оказался довольно скучным и занудным человеком. Ты оказалась права. Он мне нравился, но я его не любила.

Нине стало немного обидно за бывшего мужа. Она-то с ним провела столько лет и знала, что не так уж Кирилл и плох. «Любовь вытворяет с людьми такие штуки! – думала она. – Я сама готова была по молодости лет ехать за Кириллом хоть на край света! Ах, любовь, – горько усмехнулась она, – куда девалась расчетливая нарядная девушка, сидевшая передо мной полгода назад? Только молодости все по колено – и встречи, и расставания». Ей и в голову не пришло спросить Лизу, зачем же с таким упорством, с такой настойчивостью, достойной лучшего применения, разрушила она ее, Нинину, семью. Ответ ясно был виден в до крайности счастливом Лизином облике: Лиза была хозяйка своей жизни – могла повернуть ее то так, то эдак, не считаясь ни с чужим мнением, ни с чужим счастьем. И несмотря на это, Нина почувствовала к этой девчонке, сидевшей перед ней, но не к той, прежней Лизе, какую-то почти материнскую доброту.

– Где же твои прекрасные волосы? Беременность съела? Значит, у тебя будет девочка! Говорят, дочери изводят материнскую красоту! – Нина кивком сочувственно указала на более чем скромный теперешний хвостик Лизы.

– Это ведь был парик! Я работала под Мэрилин Монро. Мужчины обожают дурочек!

– А что, новый муж любит умненьких? Или ему не нравится Мэрилин Монро?

Лиза захохотала:

– Мы с ним в бассейне познакомились! Прямо в воде! Не в парике же плавать! Вот и не пришлось притворяться, и краситься не понадобилось! – Лиза и теперь была само очарование. Любовь скинула с нее маску деловитости и напускной налет лживой светскости, и, став обычной московской девчонкой, Лиза по-прежнему была привлекательной.

– Ну, будь счастлива! Я не сержусь на тебя! – сказала Нина и вышла в коридор, давая знак, что визит окончен.

– Ты все-таки послушай! В соседнюю квартиру на вашем этаже переехала настоящая мегера! Одинокая! – горячо зашептала ей поднявшаяся с дивана Лиза. – Если ты не вернешься домой сейчас, считай, что Кирилл будет у нее под каблуком. Я видела, она при встрече уже пожирала его глазами так, будто хотела слопать! Мне, – Лиза постучала по груди кулачком, – даже мне, заметь, до той профуры шагать далеко. Если ты не пошевелишься сейчас, потом пожалеешь! Вот тогда точно уж все от тебя уплывет! И квартира, и все, что в ней находится, и остатки денег!

– Пусть это тебя не волнует! Думай о будущем ребенке, о муже! Я уж как-нибудь сама распоряжусь собой! – Нина открыла перед Лизой дверь.

– Смотри, если что, я не виновата! Честно тебя предупредила!

Видно было, что Лизе самой нравилось ее благородство, и, выходя, она пристально и со значением поглядела на Нину, мол, видишь, когда жизнь повернулась по-другому, и я сделала для тебя хорошее дело! Но Нина опустила глаза, и Лиза, расценив, что сделала для бывшей соперницы все, что могла, быстро поскакала вниз по лестнице в своих мягких кроссовках.

– Осторожнее! – только и успела крикнуть Нина ей вслед. Через несколько мгновений серебристая машина Лизы быстро унеслась со двора.

А с наступлением первых дней лета Нина решила осуществить свою мечту: в бежевую «пятерку» уселись Пульсатилла и обе девочки, были погружены корзинка с едой и бутылки минеральной воды. Вся компания поехала на экскурсию в Ярославль. И все состоялось так, как хотела Нина. С экскурсоводом они осматривали древний кремль, любовались Волгой, обедали на природе, ели мороженое в кафе, ночевали в гостинице, в общем, выполнили весь комплекс немудреных, но таких желанных, когда их мало, развлечений. На следующий же день по утреннему холодку они отправились обратно в Москву. Девчонки, не выспавшиеся за ночь, дремали, привалившись друг к другу, на заднем сиденье, Нина же с Пульсатиллой вели нескончаемые разговоры. За окном проносились луга, рощи, поля. Опять цвели колокольчики и иван-чай, и Нине казалось, что с тех пор как она ехала этой же дорогой с Кириллом, прошло уже очень много лет.

Неспешная беседа текла в деловом направлении. И Пульсатилла, и Нина давали теперь много частных уроков, а впереди были экзамены в институты и техникумы. Пульсатилла, как более опытный человек на ниве просвещения, делилась с Ниной некоторыми профессиональными тайнами, приводила смешные примеры из своей педагогической практики.

– А вообще, конечно, хочется отдохнуть! Ужасно устала за столько-то лет! – вздохнула Татьяна. – А сколько еще впереди! Иногда хочется закрыть глаза и ничего не видеть: ни тетрадей, ни учеников. Не думать о деньгах, о воспитательных приемах, о том, что готовить на обед! А представляешь, старшенькая-то, – Пульсатилла кивнула на заднее сиденье, где спали девчонки, – на будущий год решила поступать в педагогический! Значит, и у нее всю жизнь будет то же самое, что и у меня, – Чацкий, Болконский, зарплата, которая кончается через три дня после очередной получки… Кошмар!

– Но ты ведь почему-то не сменила профессию, когда еще можно было и возраст позволял?

– Да, не сменила… – задумалась Пульсатилла. – А знаешь почему?

– Почему?

Таня горько и мечтательно улыбнулась:

– Потому что настоящая жизнь на самом деле такое дерьмо, что лучше пребывать в виртуальном мире. Вот сижу я перед занятием у себя в классе – брошенная жена, суетливая мать, особенно после очередного скандала с девчонками, денег нет, колготки под брюками рваные, фруктов хочется так, что челюсти сводит… Повеситься – только и остается. И тут вбегает в класс целая орава – рассаживаются, половина из них учиться не хотят… И начинаешь им рассказывать, с ними рассуждать, почему бросилась под поезд Анна Каренина да правильно ли поступал Емельян Пугачев, и сама оживаешь, переносишься в другую действительность, в другой мир. Иногда гораздо более страшный, чем наш, иногда упоительно красивый, но все равно другой, и часы летят незаметно, и отвлекаешься от своих собственных бед и живешь среди выдуманных персонажей, гораздо более близких и родных, чем иногда бывают кровные родственники. Тот мир придуман гениями. Там лучше, чище, умнее, даже если герои и страдают, и безумно любят, и умирают. В нашем мире этого нет. И я всего лишь за деньги этот мир не отдам.

Закончив свою пафосную речь под улыбку Нины, Пульсатилла замолчала и даже вытерла платочком повлажневшие глаза.

– Ну дура я, дура! Что теперь сделаешь? – Она беспомощно и сердито смотрела на Нину.

– Ты замечательная, – сказала та и поцеловала подругу. – Остановимся искупаться?

Они свернули к речушке на тот самый проселок, куда в прошлом году заезжал Кирилл. Даже мальчишки, продававшие раков в тени деревьев, как показалось Нине, были те же самые. Утренний улов уже дымился в их прежнем закопченном котле. Нина спокойно посмотрела на них, и уже никакие тревожащие душу мысли про созвездия четвертой величины ее не стали беспокоить.

Разбуженные девчонки, натянув купальники, полезли в прохладную еще воду. Нина и Пульсатилла решили позагорать на берегу. Как приятно после долгой зимы было разлечься на солнышке, постелив на траву старое гобеленовое покрывало! Несколько минут они валялись молча, определяя телами наиболее ровные участки земли, устраивались поудобнее. Потом лежали, подставляя солнышку то белые животы, то спины, а лица закрывали газетами, чтобы не обгорели носы. Девчонки, фыркая и вытираясь, выбрались на скользкий берег, а потом стали беситься в траве, гоняясь друг за другом, чтобы согреться.

– Скажи, – спросила Нина после молчания, – меня давно мучает один вопрос. В последние годы, когда я жила с Кириллом и мы были состоятельными людьми, ты меня недолюбливала?

– Ты-то как раз состоятельным человеком и не была, – усмехнулась из-под газеты подруга. – Кирилл – да. Тот, по всей видимости, заколачивал неплохие бабки, но ты не была их владелицей, не сердись.

– Я и не сержусь, это правда, – улыбнулась Нина.

– А вообще знаешь, что сказала по этому поводу Марина Цветаева? «Я обожаю богатых. Они добры, так как им это ничего не стоит, и красивы, так как имеют возможность хорошо одеваться. Если нельзя быть ни человеком, ни красавцем, надо быть богатым…»

– Ты с ней согласна? – спросила Нина.

Пульсатилла подумала немного.

– Пожалуй, нет. Хотя во времена молодости Цветаевой богатство, особенно врожденное, наследуемое, или врожденная и наследуемая бедность были такой же частью человека, входящего в мир, как наследуемый цвет глаз. Я же родилась уже тогда, когда большинство людей были равны и богатство либо скрывалось, либо не имело большого значения. Поэтому я не люблю богатых. Человечность проверяется бедностью. Нетрудно быть добродетельным и красивым, когда тебе не надо пахать с утра до ночи, когда тебя никто не унижает, когда дело твое уже приносит хороший доход и ты легко можешь позволить себе купить не только еду и одежду, но и красивый дом, образование, здоровье, путешествия по миру… И, что очень важно, можешь предоставить эти блага не только себе, но и всем, кому захочешь, за кого переживаешь и кем дорожишь больше всего на свете. А вот когда барахтаешься в этой жизни, как лягушка, попавшая в кувшин и пытающаяся взбить лапками сливки, а они все не взбиваются, потому что в кувшине, оказывается, налито не молоко, а вода и, как ее ни тряси, все равно она тверже не станет, а силы у тебя уже на исходе, и ты чувствуешь, что жизнь израсходована напрасно и скоро наступит ее конец, – вот тогда попробуй-ка быть добрым и красивым! Я могу только задать один вечный вопрос из области софистики – почему одним больше везет в жизни, а другим совсем не везет? Только не надо отвечать расхожими фразами, что моя бедная жизнь с моими девчонками и есть настоящее счастье… – Таня усмехнулась. – Я не злая, просто обидно! – добавила она, задрав голову и глядя в высокое голубое небо. – Легко говорить; будьте счастливы тем, что имеете. Но если ты просто уверена, что твои дети ничем не хуже, а может быть, во много раз лучше тех, кому все достается без усилий, а твоим детям за все приходится платить огромную цену, поневоле задумаешься, не сошел ли уж окончательно с ума тот, кто там сидит, – Таня ткнула пальцем в небо, – и распределяет жизненные блага так несправедливо, так неравномерно?!

– Не раздражай его, – суеверно одернула ее за руку Нина и сплюнула три раза через плечо. – Где-нибудь в Иванове или в Африке живут еще хуже!

– Что говорить, – вздохнула Пульсатилла. – Мы маленькие люди, и нам по силам лишь такое же маленькое счастье. Богатые говорят, что во всем виноваты мы сами. Но это неправда! Я делала все, что могла, все, что было в моих силах! Я приносила пользу! Я терпела, и работала, и радовалась в надежде увидеть небо в алмазах. И когда вдруг я слышу, что я сама виновата в своей бедности, мне хочется не просто махнуть рукой на того, кто так говорит, мне хочется его растерзать! Естественно, он скажет, что, разумеется, я должна была расстаться с литературой и заняться продажей каких-нибудь шмоток. Но как бы я тогда смогла сохранить себя?

– В чем же выход? – задумчиво спросила Нина.

– В любви, наверное, – ответила Пульсатилла. – Любовь доступна всем – и богатым, и бедным. Но если богатые могут выбирать, любить или не любить, то бедные хватаются за свой шанс как за соломинку, ибо только любовь обещает им и восторг, и удачу, и счастье… Только она дарит им эмоции невероятной силы, потому что больше положительных эмоций им негде взять. Бедные тяжело работают, плохо питаются, одеваются безобразно. И если их любовь потерпит крах, то им только и остается – либо в омут, либо в проститутки. А богатенькие поедут путешествовать в Италию или пойдут в ювелирный магазин и наденут алмазы с небес на себя.

– Думаешь, от этого можно стать счастливее?

– Теоретически нельзя, но практически лучше от несчастной любви развлечься в Италии, чем вернуться к мытью полов в грязном подъезде.

– Бывает, что ничего человеку в жизни не надо, кроме любви, – ни алмазов, ни нарядов…

– Очень хорошо! – ответила на это Пульсатилла. – Пусть тогда этот человек, которому уже ничего без любви не надо, подчистую отдаст все свои алмазы, дворцы и наряды другим, кому они нужны! И сам, поголодав пару дней, отправится выполнять грязную работу. Тогда я буду его уважать, тогда я поверю ему, что не в деньгах счастье. А то ведь поговорят-поговорят, потом в лучшем случае отстегнут пару тысяч в какой-нибудь благотворительный фонд, а себе миллиардик все-таки оставят на черный день и плачут потом, так уж плачут о своем несчастье… что про них даже сериалы снимают!

Пульсатилла горько засмеялась, а потом, закинув руки за голову, потянулась в траве и сказала:

– Да ладно, не пропадем! Какие наши годы! Но так хочется очередной порции любовного адреналина в кровь! Просто влюбиться не в кого. – Она перевернулась на живот и заглянула в глаза Нине: – Как ты думаешь, будет у нас в жизни еще настоящая любовь или все, приехали?

– У тебя-то точно будет! – засмеялась Нина. – К внукам! А вот будет ли у меня что-нибудь, не знаю. Пожалуй, я лучше попробую как-нибудь заработать деньги. Хочу попутешествовать. Я вновь любить пока не готова.

– А я готова… – пробормотала про себя Пульсатилла. – Я всегда готова! Но если бы вернулся ко мне мой мужик… или бы уж, на худой конец, хоть этот французик, Шарль Готье, все равно ведь больше никого нет!

Но Нина уже не слышала ее слов, она крепко спала, разморенная запахом травы, теплым солнышком и колокольчиками, колокольчиками… А рядом с ней, вытирая слезы умиления таким замечательным летним днем, задремала и Пульсатилла. Разбудили их девочки, свежие, веселые, полные надежд, с венками на прелестных русых головах, как лучшее олицетворение самой молодости и этого прекрасного июньского дня.

10

Роберт и Михалыч поехали в вояж за машинами еще с двумя знакомыми мужиками. Но в целом коллектив не был спаянным – из тех двоих каждый выступал за себя, а Ленц не смог поехать по каким-то партийным делам. Впереди надвигались выборы или еще что-то в том же духе. То ли Ленц выступал за анархистов, то ли за «зеленых», понять было невозможно.

– Каждый человек должен ощущать себя свободным! – торжественно, с безумным блеском в глазах провозглашал теперь он, и Михалыч с Робертом чесали в затылках и думали, не повлияло ли на их друга затяжное пребывание в петле. Но сам Ленц, видимо, более чем всегда ощущая себя свободным, ходил постоянно в приподнятом настроении, заговорщицки улыбался, подмигивал, угощал друзей иноземными напитками, а вот обещанную петрушку и редиску на своем огороде больше не сажал.

– У нас теперь скоро будет другая жизнь! – пафосно провозглашал он и раз за разом исчезал на каком-нибудь очередном заседании. Найти его теперь становилось все труднее, поэтому Роберт с Михалычем поехали без него.

В общей сложности они пересекли восемь границ, уплатили сумку денег в счет разных официальных и неофициальных поборов и теперь, небритые и усталые, возвращались домой. Вояж заканчивался удачно, они уже въехали в пределы Московской области. Двигались кортежем, Роберт замыкал. Михалыч ехал впереди него. Те двое возглавляли маленькую колонну. Водители спокойно, сосредоточенно смотрели на дорогу. Решено было на последнем участке пути нигде не останавливаться. Поворот следовал за поворотом, подъемы чередовались со спусками, пейзаж был однообразен, движения автоматизированы. Каждый из четырех мужчин ехал в одиночку, но у всех в конечном счете мысли сводились к одному – к скорому отдыху, горячей еде, душу и сну и к тому, на что они потратят вырученные деньги. Роберту и Михалычу позарез нужны были машины.

Дорога к Москве под вечер была не слишком оживленна. Машин на этом отрезке, достаточно удаленном от столицы, было не очень много. Они ехали со скоростью около ста тридцати километров в час. По такой дороге это было нормально. Чем ближе к Москве, тем скорость их становилась меньше. Но каждому хотелось быстрее попасть домой.

По пути находился большой подмосковный город. Можно было проехать через него, а можно и в объезд – длиннее, но в конечном счете свободнее, значит, быстрее. Они выбрали второй вариант. И тут на дороге попался знак – ремонт и еще один объезд. Уже по плохой и узкой двухполосной дороге через густой лес. Михалыч чертыхнулся – ничего подобного, когда они ехали туда, он не видел. Значит, расковыряли дорожное покрытие за те несколько дней, что их не было. Это было очень некстати, но возвращаться назад и ехать через город никому не хотелось – они отъехали уже достаточно далеко. Головная машина устремилась в лесные сумерки.

Во времена всех российских войн на севере и на западе в таких лесах прятались партизаны. Теперь лес тоже не пустовал. То и дело он прерывался дачными поселками, выглядывавшими в просветы между деревьями. Среди их веселого благолепия стояли и старые деревни с покосившимися серыми домами, видны были и заросшие травой поля. Участок же, по которому сейчас шли машины, больше напоминал суровую тайгу – высокие ели заслоняли садившееся за горизонт солнце, по бокам поднимался туман, казалось, сейчас между стволами покажется дикий зверь. Не часто встречаются такие запущенные места менее чем в ста километрах от столицы.

Покосившийся указатель обозначал, что вскоре за поворотом должна быть проселочная дорога. На самом же деле сквозь едва расступившийся лес еле проглянула узкая просека. «Не дай бог оказаться здесь в тот момент, когда с нее выворачивает груженный лесом трактор с прицепом», – подумал Михалыч. С другой стороны дороги, как будто для того, чтобы было больше места для разъезда, лес немного отступил, обочина расширилась. И вдруг, как только процессия из четырех машин проскочила проселок, следом за ними, как из засады, с обеих сторон с визгом выскочили три не оставляющие никаких сомнений в их намерениях мощные машины.

Погоня! Надо было этого ожидать. Как будто нарочно был подстроен этот объезд через лес в тишине мрачных сумерек, как будто нарочно утомленные дорогой люди решили рискнуть и не поворачивать назад.

Погоня похожа на гонки, потому что в активе тоже присутствует смерть, но все равно суть и результат не однозначны. Гонщик добровольно отдает этому делу свою жизнь. И на гонках тоже могут твориться черные дела, но автомобильный грабеж – совсем другое дело. Чувство несправедливости, что тебя загоняют в рамки, в которых ты вовсе не хочешь пребывать, придает совершенно другой оттенок этому полету.

Обо всем этом некогда было думать тем четверым, изо всех лошадиных сил погнавшим вперед, насколько позволяла дорога. Тем более не размышляли ни о чем и преследующие: для них существовала только одна задача. Они были злы, сильны и, как стая волков, стремились отрезать, отбить хотя бы последние две машины. Даже одну. Завалить всю четверку шансы были ничтожно малы. Последней шла машина Роберта. Ее почти новый немецкий двигатель свободно мог выдержать гонку. Но оставался большой вопрос, смог бы выдержать гонку шедший перед Робертом домашний, добродушный Михалыч?

Останавливаться было нельзя. Без сомнения, бандиты были вооружены. Но по товарным машинам они не будут стрелять. Стрелять – означает испортить колесное чудо. Поэтому основным тут работал закон волчьей стаи – догнать, зажать с боков, заставить остановиться приглянувшуюся машину. Затем уничтожить и перебить промышленные номера, замазать следы на таможне, зарегистрироваться в ГАИ и пустить машину-красавицу в дело. Деньги, которые станут прибылью от ее продажи, покроют расходы с лихвой. Роберт понял, что отбивать будут или его машину, или Михалыча. Дорога была узкая, скорость большая – какая только возможна по такой дороге. Хищники уже дышали злобным пламенем ему в хвост, но из-за небольшой ширины дороги они пока не могли зажать его в клинч. Чтобы отбить две машины, они должны были сначала обогнать его, Роберта. Он решил не дать им этого сделать. Стал кидаться из стороны в сторону. Первым за ним шел приземистый длинный «Форд». Роберт понял, что в нем сидят главные силы и эту машину преследователям жалко меньше всего.

Передние, оценив ситуацию, стали уходить. Видимо, мужики поняли всю игру и решили сберечь хотя бы свои машины. Михалыч не отрывался от Роберта. Он решил держаться рядом, чего бы это ему ни стоило.

– Жми, Михалыч, вперед! – сигналил ему фарами Роберт. – Освободи для маневра место, уходи сам!

Те, что преследовали их, четко знали, какой надо выбирать участок для нападения. Они проехали уже несколько километров, а лес впереди все сгущался, поворот следовал за поворотом. Очевидно, они ждали хоть небольшого расширения дороги, чтобы осуществить свой захват, а пока действовали на нервы, следуя по пятам. Визг тормозов и рев двигателей семи мощных машин создавали эффект схватки фантастических хищников. Но те, кто был сейчас за рулем, не слышали ничего. Задача передних была уйти, задача задних – догнать. Машины мчались, двигатели ревели, тормоза визжали на поворотах. Впереди показался прямой участок дороги.

«Сейчас начнется, пора!» – решил Роберт. Мигнул Михалычу фарами. Тот понял, немного прибавил скорость. Головной «Форд» приблизился, стал заходить сбоку. Роберт резко взял влево, потом вправо, подрезал противника. «Форд» тормознул. Он не хотел пока нападать, боясь помять машину Роберта. Он ждал, пока у того сдадут нервы. Но Роберт уже не думал о целости своей машины. Его задача была уйти, но, если это было невозможно, ничего не оставалось делать, как жертвовать машиной. Ему было жалко до слез эту металлическую красавицу, но на кону стояла жизнь его и Михалыча.

Он тормозил резко, внезапно, работая при этом рулем. «Форд» уворачивался как мог, но ярость нападающих возрастала, и после того как Роберт несколько раз чиркнул своим бортом по их хищной машине, они поняли, что он свою машину беречь не будет. Это тоже развязало им руки. «Форд» пошел на обгон с одной стороны, а с другой из-за него выдвинулась следующая машина.

«Хрен вам удастся меня обойти!» – сплюнул Роберт. От резкой езды, от ударов головой о стойку со лба у него сочилась кровь, но он этого не замечал.

– Не возьмете в тиски! Буду лупить по бокам! – сказал он и нанес очередной боковой удар.

Машины шли почти вровень, и со странной ясностью, повернувшись лицом к «Форду», он увидел, что на месте водителя сидит второй амбал из тех самых, что подставились под его машину, когда они с Михалычем ехали в больницу к Ленцу. А за амбалом на соседнем сиденье маячила маленькая хорьковая голова предводителя в автошколе.

– Ну вот мы и встретились! – пробормотал Роберт, и больше сомнений в том, что ему следует делать, у него не осталось.

Жаль, что Михалыч с самого начала по своей доброте не понял, что все происходившее в их автошколе было войной. Он бортанул с правого борта «Форд» так, что между боками посыпались искры. «Форд» мотануло в сторону, и Роберт ушел вперед. Непонятная легкость овладела им. Он будто снова выигрывал гонки, только теперь это были гонки со смертью, соревнования, в которых все было серьезно и на кону стоял не жалкий выигрыш – кубок, на кону было то, что для Роберта теперь означало больше жизни – на кону стоял принцип.

«Я урою вас, гадов, чего бы мне это ни стоило!» – решил он.

Он видел дорогу, будто с вышки телеоператора. Видел отчетливо две передние машины, которым нужно было спасти себя. За ними видел машину Михалыча, потом свою машину, уже изувеченную, но еще вполне готовую к борьбе. Сзади – в виде противных темных жуков – черные машины преследователей. Каким-то чутьем, вдруг для конечной борьбы свыше данным им зрением, он угадал впереди лежащие участки дороги, увидел все ее изгибы.

Впереди опять был крутой поворот. Он его почувствовал, как увидел, и приготовился к нему. Это был его шанс. Сначала Роберт притормозил, подпустил «Форд» поближе, а уже войдя в поворот, еще больше повернул руль и толкнул «Форд» в кювет. Тут же он выровнялся и, удаляясь, с удовлетворением увидел, как «Форд», сломав несколько тонких берез, перевернулся несколько раз и затих. Через мгновение Роберт, ушедший уже из пределов видимости, услышал взрыв.

«Теперь они должны начать стрелять, – подумал он. – Не могут же они отпустить меня просто так!»

Своим внезапно открывшимся интуитивным зрением он видел, что лес скоро окончится. На расстоянии нескольких километров впереди маячил населенный пункт. Значит, развязка этой смертельной игры должна была произойти именно здесь, на этом участке, пока машины не вырвались из леса.

Нервы у водителя второй машины, следовавшей за ним, сдали, и он приотстал.

«Еще немного, еще чуть-чуть, – сказал себе Роберт. – Не может быть, чтобы они пошли на убийство!» А сам сигналил Михалычу, чтобы тот уходил. Уходил как можно скорее вперед.

«А счастлив я все-таки по-настоящему так и не был», – подумал он в последнюю секунду и тут же услышал звук выстрела.

Он понял, что пули пробили левый борт, но двигатель каким-то чудом еще держался. «Ну, гады! Все! Дорого я вам теперь дамся!» Одна из пуль пробила ему левую ногу. Впереди стал виден последний поворот.

Следующий выстрел пробил заднее стекло и попал ему в спину.

– Ну, ближе подходите, сволочи! Сейчас и вам будет конец! – Роберт до последнего выжал педаль газа, потом вильнул рулем и вдавил тормоз в пол. Он отлично знал, что этим закрутит машину в окончательном смертельном вращении. Тогда тело его упадет на сиденье вбок и не будет раздавлено. Все вышло так, как он себе представлял, и, падая на сиденье в водовороте центростремительной силы, он случайно задел рукой дверцу бардачка. Она открылась, и оттуда ему на лицо выпал его талисман, который он взял с собой, – его маленькая куколка-эскимоска, его единственная женщина, как он про нее говорил. Но он не мог уже разглядеть ее лицо, потому что глаза его остановились, хотя слух еще различил, как последний привет из этого мира, звон лопающихся стекол, падающих осколков, скрежет металла и вой автомобильной сирены, которую включил один из преследующих своей уже тоже мертвой, упавшей на руль головой.

И вот все остановилось, замолкло, и к месту последнего побоища смогли приблизиться те, кто не участвовал в этой драке.

Михалыч стал вырывать дверцу, чтобы вытащить Роберта на траву,

– Надо ждать ГАИ, – сказал тот, что ехал в их колонне самым первым.

– Помоги! – рявкнул Михалыч с ужасным, сразу посеревшим лицом, и все решили, что лучше сейчас с ним не спорить. Без автогена они сумели освободить дверцу, и Роберта вытащили на обочину.

– Бизнес есть бизнес, – неуверенно сказал водитель второй машины, и, отойдя в сторону, они вдвоем с головным стали обсуждать, что лучше сказать, когда приедет милиция. А Михалыч сидел на траве, и плакал над своим другом, и вытирал его окровавленное лицо, не стесняясь слез.

Из оставшихся на дороге двух черных, разбитых, преследовавших колонну машин наружу никто не вышел.

11

Нина долго ничего не знала о смерти Роберта, пока одна случайно встретившаяся соученица из группы не рассказала то, что услышала через третьих лиц. Нина почти ничего не поняла из ее рассказа – ни про мафию, которая, оказывается (о ужас!), властвовала в их школе, ни про перегон машин. Она запомнила только одно – Роберта больше нет. Она этому не поверила.

– Вранье! Не может быть! Какая-то ерунда! – вот были первые слова, которые она сказала этой соученице. Та посмотрела на нее со странным выражением, пожала плечами и поспешила отойти подальше.

«Нет-нет! Я не могу верить глупым разговорам», – твердила Нина весь остаток дня и всю ночь. Как только рассвело, она поехала в школу. «Я все узнаю от Михалыча!» – подумала она.

С надеждой вошла она в знакомые ворота. Двор был абсолютно пуст, двери гаража закрыты. Она прошла вперед, подергала ручки. Металл навесного замка обжег, будто холодом, ее пальцы. Теперь перед дверью стояла не прежняя Нина – обиженная, разочарованная женщина. Теперь она была вся огонь, один сплошной порыв страсти. Она даже подумала, что если вдруг сейчас случайно увидит Роберта, живого и невредимого, то кинется к нему на шею, невзирая ни на какие приличия, ни на какие обстоятельства.

– Тебе кого? – услышала она за спиной незнакомый голос. Она обернулась. Маленького роста невзрачненький человек в испачканной куртке стоял перед ней. Он покачивался, и Нина поняла, что человек этот уже с утра пьян. Она узнала в нем сторожа.

– Мне бы Михалыча. Или Роберта! – Голос ее дрогнул.

Человек стянул с головы рваную бейсболку с надписью «Chesterfield» и присвистнул:

– Ишь чего захотела! Михалыч здесь больше не работает, а Роберт… того! Царствие небесное!

– Как? – Она стала трясти его за грудки. – Как? Ради всего святого, каким образом это случилось?!

– Ну, больно много ты собираешься знать… – Сторож скроил нарочито умильную физиономию, и Нина поняла, что он хочет денег. Торопливо достала она кошелек и стала совать ему в руки разноцветные бумажки. – Ну, слушай, коли так.

Сторож торопливо спрятал деньги в карман и приподнялся на цыпочках к самому Нининому уху. Она даже не поморщилась от запаха перегара.

– Официальная версия – автокатастрофа! – со значением сказал он. – А на самом деле, – забулдыга понизил голос до минимального шепота, – убили его! Мне сторож из морга четко сказал, как коллега коллеге. – Старик сделал значительное лицо. – Продырявили нашего Роберта. Из огнестрельного оружия. Судмедэксперты все раскопали – дырочки нашли. Одну в ноге и две сбоку. Аккурат там, где сердце. А в гроб его укладывать я помогал, честь по чести! – Сторож стал перечислять Нине и другие свои заслуги в надежде выманить у нее еще денег, но она уже больше не могла его слушать. Руки ее разжались сами собой, голова опустилась.

«Значит, это правда!» – крутилась у нее единственная мысль. Его больше нет. Человека, которого она почти что любила.

И эта несостоявшаяся любовь вдруг вспыхнула в ней со страшной силой, будто пришла на смену тому костру, который прогорел и погас в сумрачный зимний день окончания ее жизни с Кириллом.

«Что же теперь делать? Как жить? – спросила она себя и нашла ответ. – Михалыч! Вот спасение! Надо пойти к нему!»

Сторож все еще вертелся возле нее. Она порылась в кармане и выгребла оттуда кое-какую мелочь.

– Где Михалыч? – спросила она.

– Да кто ж его знает! – уже веселым голосом проговорил тот. – Уволился из школы. Даже с фатеры, говорят, снялся. Уехал! А как же? У тех, кто Роберта того… у них ведь народу много. Что с того, что в катастрофе полегло, говорят, шесть человек, у мафии длинные руки. Я вот тоже думаю какое другое место найти, а то спалят ведь к чертовой матери меня вместе с этой школой! – Он озабоченно почесал грязную шею.

– Значит, не знаете, где он? – сокрушенно покачала головой Нина.

– Собачонка и та отсюда сбежала! Место такое тут гиблое! Звери, они все чувствуют, их не обмануть! – Сторож счел разговор законченным и стал удаляться по направлению к своей сторожке.

Тогда Нина как во сне поехала к Ленцу.

Снова проплывал за окном машины хорошо знакомый ей пейзаж – те же церкви и те же рощицы и поля, но только казалось теперь, что она далекая странница, когда-то уехавшая из родной земли и вернувшаяся для того, чтобы отыскать кого-нибудь из родных. Участок Ленца она нашла сразу же, но не сразу узнала. Старый дом был снесен, на его месте велось грандиозное строительство каменного коттеджа, от грядок, фруктового сада и елочки с березками не осталось и следа. Бригадой рабочих руководила энергичная женщина, в которой Нина узнала бывшую жену Володи. Ей помогал молодецкого вида длинноногий и длиннорукий парень – по всем признакам, их теперь остепенившийся сын. Ленца не было видно. Нина не стала заходить на участок, решила справиться у соседки.

– И-и-и, голубушка! – приветливо встретила ее словоохотливая женщина. – Он теперь бывает здесь редко. Важным человеком он стал. За что-то борется, за какие-то права, за свободы! А когда приезжает, то сначала из его машины выходит охранник, проверяет дорогу, а потом уж Владимир Петрович собственной персоной шагает. И тогда еще с двух сторон его люди в форме охраняют! Вот как! Будто в тюрьму ведут! – доверительно шепнула Нине на ухо старушка. – А Михалыч ваш сюда больше не ездит. Зимой вот видела вас вместе последний разок, ну и все! Правда, Роберт тоже раз в начале весны заезжал. Просил фотографии Володеньке передать. Да я не передала. Одного его теперь не застанешь, а идти туда, когда людей полон двор… Бог с ними, я не хожу!

– Можно на фотографии взглянуть? – спросила Нина.

– Отчего нельзя? Вот они. – Старушка достала из комода пакет. В нем лежали только два снимка. Нина достала их, внимательно посмотрела. Они были сделаны в тот день, когда Роберт, она и Михалыч приезжали после ее экзамена есть пельмени. На одной фотографии они были изображены втроем – Ленц, Михалыч и она, Нина; на второй только вдвоем – она и Володя были схвачены за беседой. Она и не помнила, когда это Роберт умудрился их сфотографировать. Самого Роберта на фотографиях не было – фотографы редко оставляют на пленке следы собственной внешности. Она положила фотографии в пакет и молча отдала старушке. Домой она возвратилась на автопилоте.

И с той поры началось ее долгое паломничество по «святым местам». Она изъездила все маршруты, на которых училась с Робертом водить машину, по нескольку раз кружилась на одних и тех же перекрестках, обманывая себя. Все ей казалось, что вот сейчас еще немного она проедет вперед и рядом с ней окажется их учебная желтая машина с таким знакомым ей номером и человеком, сидящим впереди с растрепанным журналом на коленях. А уж сколько часов она провела на мостике с грифонами, было просто не счесть! Бессчетное количество раз она гладила блестящую, стершуюся лапу, как верующий прикладывается к иконе, вымаливая прощение; изучила каждое перышко на птичьей голове. Она сама не знала, что хотела найти в своих поездках, чего ждала от них, но, повторяя их, она будто отдавала кому-то некую дань, и на время ей становилось легче. Недаром же ритуалы, принятые у народов разных религий, а не мрачное бездействие атеистов, помогают людям легче справляться со свалившимся на них горем.

Пульсатилла никак не могла на нее повлиять – Нина от нее убегала. Как только подруга приближалась к ней на расстояние слышимости, Нина бормотала «прости» и разворачивалась в противоположном направлении. Она очень похудела и отказывалась от еды. Собственно, никто ее насильно и не кормил. Сама себе Нина придумывала разные отговорки; то еда казалась ей несвежей, невкусной, то вдруг она говорила себе, что должна экономить…

Еще она совершенно не могла спать. Все время ей снился почти одинаковый сон: ей казалось, что в той страшной поездке она сидит в машине вместе с Робертом и, когда преследователи уже настигают их автомобиль, она нажимает на какую-то дополнительную педаль, их машина отрывается от земли, поднимается в небо и оставляет бандитов далеко внизу. «Если бы я не отвергла его в тот последний вечер, – думала Нина, вспоминая эпизод с тортом, – может быть, он не поехал бы в свое опасное путешествие. Или поехал бы в другое время… И тогда все могло бы сложиться совсем по-другому».

От этих изматывающих снов и размышлений она была почти на краю опасной и страшной болезни, как вдруг на нее повлияло одно очень странное, на ее взгляд, обстоятельство.

В середине августа, когда листья московских деревьев и кустарников покрываются некрасивым пыльным налетом, а в уличных киосках начинается настоящий разгул овощей, арбузов и дынь, Нина, совершенно истощенная голодом и бессонницей, стояла на своем привычном месте возле крайнего грифона и в тысячный раз прокручивала в голове уже полузабытые подробности их с Робертом недолгой связи. Вид у нее при этом был такой необыкновенный, что одна невысокая женщина, прогуливавшаяся неподалеку, обратила на нее внимание и уже собралась поднести Нине милостыню, но остановилась, встретив непонимающий взгляд.

– Не обижайтесь, – сказала ей женщина, поняв свою ошибку. – Сегодня здесь, в церкви, отпевание. Я поэтому тоже не в себе.

Вид женщины, а еще более ее голос привлекли внимание Нины. Она вернулась из своих воспоминаний в действительность. Ей было в общем-то все равно, но что-то заставило ее задать вопрос:

– Вы были знакомы с человеком, которого сегодня хоронят?

Женщина приложила платочек к глазам. По всей видимости, ей было необходимо выговориться.

– Я очень хорошо ее знала. Это была моя подруга.

– Почему же вы сейчас не там? – удивилась Нина.

– Посторонних не пускают. Отпевание и похороны будут только для самых близких. Так постановил ее муж.