Сотворившая чудо

ГОЛОС ВТОРОЙ СТАРУХИ. Читать и писать!

ГОЛОС ТРЕТЬЕЙ СТАРУХИ. Бывают школы, где…

ГОЛОС ПЕРВОЙ СТАРУХИ. Бывают школы.

Молчание АННИ сидит с сияющими глазами. Ее рука нежно, чуть ли не с лаской, касается книги.

ГОЛОС МАЛЬЧИКА. Ты ведь не пойдешь в школу, правда, Анни?

АННИ (шепотом). Когда вырасту.

ГОЛОС МАЛЬЧИКА. Нет, не пойдешь, ты останешься здесь и будешь ухаживать за мной.

АННИ. Когда я вырасту, я пойду в школу.

ГОЛОС МАЛЬЧИКА. Ты обещала быть со мной всегда, всегда и навсегда…

АННИ (с жаром). Я пойду в школу, когда вырасту!

ГОЛОС ДОКТОРА (медленно). Девочка, девочка, я тебе должен что-то сказать. Скоро твой братец покинет тебя.

АННИ сидит, застыв в молчании. Затем тишину рассекает ГОЛОС МАЛЬЧИКА, крик ужаса.

ГОЛОС МАЛЬЧИКА. Анни!

Этот крик вонзается в душу АННИ, подобно мечу. Она низко склоняется, книга падает на пол. Она вся охвачена волнением, и ей требуется некоторое время для того, чтобы прийти в себя и вспомнить, где она и что она тут делает. Увидев свой чемодан, она вспоминает все и снова поднимает его, собираясь нести к кровати. Но голоса все еще где-то рядом с ней, хоть и более спокойные и нормальные. Она останавливается с чемоданом в руке.

ГОЛОС ПЕРВОЙ СТАРУХИ. Прощай, Анни.

ГОЛОС ДОКТОРА. Напиши мне, когда научишься писать.

ГОЛОС ВТОРОЙ СТАРУХИ. Никому не говори, что ты из дома призрения… Никому…

ГОЛОС ТРЕТЬЕЙ СТАРУХИ. Да, никому не говори, что ты…

ГОЛОС ПЕРВОЙ СТАРУХИ. Никому не говори…

ГОЛОС ВТОРОЙ СТАРУХИ. Никому…

Голоса замолкают, удаляясь, как эхо. Через несколько секунд АННИ кладет чемодан на кровать. Издалека еле слышно доносится последний голос.

ГОЛОС МАЛЬЧИКА. Анни! Быть мертвым — это очень больно. Всегда.

АННИ падает на колени около кровати, зарывает лицо в подушку. Наконец она отрывается от подушки и ладонь ее касается страниц лежащей на кровати открытой книги — доклада. Не вставая с колен, она открывает глаза, вяло глядит на доклад и затем начинает осмысленно смотреть на буквы.

ГОЛОС МУЖЧИНЫ…может пробудить ее к сознанию своей бессмертной природы. Разумеется, надежды очень мало, но и с меньшей надеждой ее стали бы выкапывать из-под обвала. А разве жизнь души менее важна, чем жизнь тела?

АННИ поднимается на ноги. Она бросает книгу на кровать и останавливается у чемодана. Открывает его. Принимает решение. Поворачивается к шкафу, выбирает свои вещи из ящиков и начинает бросать их в открытый чемодан.

В темноте внизу слева чья-то рука чиркает спичкой и зажигает висячую керосиновую лампу. Это рука КЕЛЛЕРА, слышится его раздраженный голос. Тусклый свет, разгорающийся до того, как гаснет свет в комнате АННИ, освещает нечто вроде оранжереи. В центре окно с широким подоконником, в глубине дверь. В оранжерее КЕЛЛЕР и КЕЙТ.

КЕЛЛЕР. Кети, я этого не допущу! Вы не видели, что было, когда эта девушка после ужина пошла в комнату к ЭЛЕН?

КЕЙТ. Нет.

КЕЛЛЕР. Ребенок чуть не выпрыгнул из окна, только чтобы спастись от нее. Какая же это учительница? Я думал, что уж хуже быть не может, когда сегодня утром она позволила себе кричать на меня, и что же? Вернулся домой, и все в доме перевернуто вверх дном. Элен не хочет и минуты оставаться с ней в одной комнате, не хочет садиться с ней за стол, не позволяет ей помыть себя, раздеть и уложить в постель. Дошло до того, что и Вини она теперь уж не подпускает. И вот в результате вам приходится возиться с Элен больше, чем до того, как мы наняли эту девчонку. С той минуты, как она вышла из вагона, никакого толку от нее не было: неспособная, дерзкая, неумелая, нескромная…

КЕЙТ. Но она сложила салфетку, капитан.

КЕЛЛЕР. Что?

КЕЙТ. Нельзя сказать, что неспособная. Элен ведь сложила салфетку.

КЕЛЛЕР. Подумаешь, что здесь особенного, сложила салфетку!

КЕЙТ (с легкой усмешкой). Ну, капитан, это больше, чем сделали вы.

КЕЛЛЕР. Кети, мы пришли сюда, в оранжерею, для того, чтобы поговорить серьезно. Как мисс Сюлливэн думает учить слепую и глухую девочку, которая не позволяет ей даже прикоснуться к себе?

КЕЙТ (после паузы). Я не знаю.

КЕЛЛЕР. Сегодня она упустила последнюю возможность поладить с девочкой. Если вы считаете, что есть смысл ей здесь оставаться и дальше, то я отказываюсь понимать…

КЕЙТ. Что вы от меня хотите?

КЕЛЛЕР. Чтобы вы уволили ее.

КЕЙТ. Я не могу это сделать.

КЕЛЛЕР. Тогда я это сделаю. Я не потерплю…

Его прерывает стук в дверь. КЕЛЛЕР смотрит на КЕЙТ, идет к двери, открывает ее. АННИ в темных очках стоит за дверью. КЕЛЛЕР, нахмурясь, созерцает ее.

Мисс Сюлливэн…

АННИ. Капитан Келлер. (Чувствуется, что она нервничает, готова снова схватить быка за рога. Старается говорить спокойно и бодро, но это ей не совсем удается). Вини сказала, что вы оба в оранжерее. Я думаю, нам надо… поговорить?

КЕЛЛЕР (неохотно). Да, я… ну входите.

АННИ входит, осматривается с интересом. КЕЛЛЕР хочет, чтобы говорила КЕЙТ.

(Тихо). Кети.

КЕЙТ (вежливо предоставляя ему слово). Капитан.

КЕЛЛЕР откашливается, готовится к разговору.

КЕЛЛЕР. Я, гм, хотел сначала объяснить мою точку зрения, миссис Келлер. Я думаю, мисс Сюлливэн… Я решил… Я неудовлетворен, вернее, я глубоко неудовлетворен тем, как вы…

АННИ. Извините меня, этот маленький павильон для чего-нибудь используется?

КЕЛЛЕР (с подчеркнутой терпеливостью). Только в охотничий сезон. Если вы уделите мне немного внимания, мисс Сюлливэн…

АННИ поворачивается и смотрит на него сквозь темные очки, спокойно выдерживая его неприязненный взгляд.

Я пытался отнестись к вам снисходительно. Вы ведь приехали из той части страны, где люди, я хочу сказать, женщины… где… для того… к кому… (Он начинает путаться)…следует отнестись снисходительно. Но я все-таки решил, то есть я решил… (Раздраженно). Мисс Сюлливэн, мне трудно разговаривать с вами, когда на вас эти очки.

АННИ (быстро снимает очки). О, конечно, я понимаю, капитан.

КЕЛЛЕР(кисло). Почему вы их надели, ведь солнце давно зашло?

АННИ (вежливо кивая на лампу). Моим глазам неприятен всякий свет.

Молчание. КЕЛЛЕР угрюмо смотрит на нее, думает.

КЕЛЛЕР. Наденьте их, мисс Сюлливэн. Я решил… дать вам еще одну возможность попытаться.

АННИ (весело). Что именно?

КЕЛЛЕР. Остаться у нас в услужении.

Глаза АННИ расширяются.

Но на двух условиях. Я не привык к грубости со стороны слуг или женщин — это первое. Если вы останетесь, должно быть полное изменение в манере поведения.

АННИ (после некоторой паузы). Чьем?

КЕЛЛЕР (взрывается). Вашей, молодая особа, разве это не ясно? А второе — вы должны убедить меня, что есть хоть малейшая надежда на то, что вы можете учить ребенка, который бежит от вас, как от чумы, к любому живому существу в этом доме.

АННИ (после паузы). Этой надежды нет.

КЕЙТ прекращает шить и смотрит на АННИ.

КЕЙТ. Как вы сказали, мисс Анни?

АННИ. Это безнадежно. Я не могу учить ребенка, который бежит от меня.

КЕЛЛЕР (растерянно). Значит, если я понимаю, вы предлагаете…

АННИ. Если мы все согласны, что это безнадежно, то следующий вопрос…

КЕЙТ. Мисс Анни! (Она наклоняется к АННИ и говорит очень серьезно, с глубокой убежденностью). Я не согласна. Я думаю, вы… недооцениваете ЭЛЕН.

АННИ. Я думаю, что это вы все здесь ее недооцениваете.

КЕЙТ. Сегодня она сложила салфетку. Она учится, учится. Знаете ли вы, что она начинала говорить, когда ей было шесть месяцев? Она могла сказать «вода». Может быть, не совсем так, а что-то вроде «ва-ва», но она понимала, что такое вода, в шесть-то месяцев от роду… Никогда я не видела такого способного, восприимчивого ребенка… (Ее голос прерывается, но она берет себя в руки). Это еще в ней где-то осталось, правда? Посмотрели бы вы на нее до болезни, какой это был славный, милый ребенок.

АННИ (мягко). Она изменилась.

Пауза. КЕЙТ не отводит от нее глаз. В своем спокойном призыве к АННИ она не ставит никаких условий.

КЕЙТ (очень мягко и тихо). Мисс Анни. Будьте снисходительны к ней. И к нам.

КЕЛЛЕР. К нам?!

КЕЙТ. Пожалуйста. Как заблудшего агнца в притче я ее только больше люблю.

АННИ. Мисс Келлер, я думаю, что Элен мешает больше всего не глухота и не слепота. Мешает ей ваша любовь. И жалость.

КЕЛЛЕР. Что вы хотите сказать?

КЕЙТ внимательно смотрит на нее. АННИ вертит в руке свои темные очки.

АННИ. Да, и жалость. Все вы здесь так жалеете ее, что обращаетесь с ней, как с любимым котенком или с собакой, которую приучают к домашним порядкам. Что же удивительного, что она не подпускает меня к себе. Бесполезно мне стараться научить ее здесь речи или чему-нибудь еще. Лучше уж…

КЕЙТ (прерывая ее). Мисс Анни, до вашего приезда мы думали поместить ее в лечебницу.

АННИ оборачивается и смотрит на КЕЙТ.

Пауза.

АННИ. В какую лечебницу?

КЕЛЛЕР. Для умственно дефективных.

КЕЙТ. Я была там. Это так страшно, что я не могу передать вам. Люди, как животные, крысы в палатах и… (Она в ужасе трясет головой, мысленно представляя это место). Но что же нам делать, если вы отказываетесь?

АННИ. Отказываюсь?

КЕЙТ. Вы сказали, что это безнадежно.

АННИ. Отказаться! Но я только сегодня поняла, что нужно делать, с чего начинать. (Она смотрит сначала на КЕЙТ, потом на КЕЛЛЕРА, которые ждут, и говорит прямо и просто, насколько ей позволяет нервная напряженность). Я хочу, чтобы она была полностью предоставлена мне.

КЕЛЛЕР. Так уже и было. И в результате…

АННИ. Нет, не так. Я хочу, чтобы так было все время — день и ночь. Чтобы она зависела от меня.

КЕЙТ. В чем?

АННИ. Во всем. В пище, в одежде, в свежем воздухе, да, даже в воздухе, которым она дышит. Все, в чем она нуждается — это букварь, по которому ее можно учить. Это единственный путь. Только тот, от кого она во всем зависит, может быть ее учителем.

Она смотрит на КЕЙТ и КЕЛЛЕРА с ожиданием. Они раздумывают, КЕЛЛЕР нахмурился, КЕЙТ растеряна.

(Продолжает). А не тот, кто любит ее. Вы испытываете столько чувств, что они мешают вам. У вас не выходит, а мне вы не даете…

КЕЙТ. Но если она убежит от вас к нам.

АННИ. Да, об этом надо подумать. Я должна жить с ней где-нибудь в другом месте.