Церковь и мы

Теперь о непорочности Божьей Матери… Есть православные авторы, которые посвящают целые труды тому, чтобы доказать, что Божья Матерь была с пороком. Не думаю, чтобы это было благочестивое и почтенное занятие. Мы этого никогда не знали и никогда не узнаем. Ибо защитники догмата о непорочности Божьей Матери говорят следующее: что Дева Мария еще до рождения Своего Сына, в момент своего зачатия от своих родителей Иоакима и Анны была освобождена от причастности к проклятию первородного греха. Иногда путают Ее рождение и рождение Христа. Нет, здесь речь идет о Ее собственной непорочности, о Ее непричастности первородному греху.

Значит, не было момента Ее существования, когда бы Она была причастна проклятию первородного греха. Почему? Логический путь: потому что Она должна была родить Богочеловека, и сосуд, рождающий Богочеловека, не должен быть причастен греху, — это такая логика, силлогизм: так — так — так. Православные на это отвечают тоже силлогизмом: что если одного человека (хотя бы это была Дева Мария) можно изъять из‑под проклятия первородного греха без искупительной жертвы Христа, следовательно, искупительная жертва Христа не нужна. Или, по крайней мере, может быть не нужна, без нее можно обойтись. Два человеческих силлогизма, противостоящих один другому.

Но на самом деле православное богослужение содержит массу указаний, где можно увидеть тот же католический взгляд. Да, многие православные святые, например, Дмитрий Ростовский, активно отстаивали невозможность принятия этой мысли. Католики приняли это как догмат, как общецерковное учение лишь в XIX веке, то есть совсем недавно. Но, начиная со Средних веков, это было настолько органично, что когда один католик услышал от православного богослова, что «ничего подобного» не может быть, он страшно изумился: «А разве вы думаете, что Она находилась под проклятием?!» Для него это было абсурдно. Следовательно, здесь сфера религиозного опыта, и он определяет отношение к Деве Марии.

Но, я повторяю, мы не располагаем никакими данными в пользу того, чтобы можно было отстаивать ту или иную доктрину. И поэтому мы можем предоставить верить в непорочность или в порочность Девы Марии в зависимости от того, как человек религиозно ориентирован. Но не существует догматического утверждения о том, что ватиканские догматы являются ересью.

По существу, это все, если не считать прибавки к Символу веры, филиокве — «… и Духа Святого Господа Животворящего, иже от Отца и Сына исходящего», — так согласно латинской формуле[47]. Как полагают историки, латинский Символ веры возник сразу с этой прибавкой. Он был составлен в эпоху христологических споров, когда речь шла о личности Христа. И чтобы исключить так называемый «субординационизм», то есть некое униженное положение Сына Божия, Логоса, Христа по сравнению с Отцом, переводчик, вовсе не думая, что он совершает какое‑то преступление, и зная, что в Евангелии написано «…дунул, и говорит им: примите Духа Святаго…»[48] («дух» означает «дыхание», Христос им дает Дух), написал, что Дух исходит от Отца и Сына.

Причем, надо сказать, что это прибавление к Символу веры (все, что касается Духа Святого) неизвестно где и кем было сделано. История этого прибавления до сих пор неясна. Как полагают, это было прибавление Иерусалимской Церкви. Кирилл Иерусалимский как будто бы один из первых, кто добавил эти слова.

Согласно преданию, это прибавление было санкционировано Вторым Вселенским собором, но в документах Второго Вселенского собора ничего этого нет.

Преподобный Максим Исповедник, когда ему говорили, что у латинян Символ веры отличается от православного, говорил, что, конечно, они по–своему правы, потому что Дух Божий исходит от Христа, когда Он Его нам посылает. И слова «Иже от Отца и Сына» надо понимать в смысле «через Сына».

И так было веками, пока не начали проклинать друг друга, и тогда уже припомнили им все, и в том числе это филиокве. Надо сказать, что в Католической Церкви, когда читают по–гречески или по–итальянски Символ веры, то никогда это филиокве не произносят, даже Папа Римский употребляет филиокве только в латинском варианте.

Есть богословы, которые считают, что здесь глубокая догматическая ошибка, кото–рую можно каким‑то путем доказать, что она касается Божественной онтологии, касается сокровенной, внутренней жизни Божества, и что одни эту жизнь точно вычислили и точно определили и сформулировали, а другие — искаженно. Подтверждения этой мысли нет, потому что мы не знаем никакого общецерковного вселенского определения, которое бы объявило слово «филиокве» ересью.

Что касается притязаний кого бы то ни было знать внутреннюю жизнь Божества, то, я боюсь, эти притязания ни на чем не основаны. Мы знаем о тайне Божией, которая есть любовь, соединяющая между собой ипостаси, но в основном Евангелия и Ветхий Завет, и вообще весь изначальный христианский опыт говорят о Боге, обращенном к миру… «Бога же не видел никто», — говорит евангелист Иоанн[49]. А явил Его единородный Сын, то есть мы знаем только то, что мы знаем через Христа!

Почему же возникли эти концепции? Дело в том, что людям, особенно с философским складом ума, всегда хочется перейти к размышлениям о природе Божества. Размышлять об этом можно, но считать, что это размышление является догматом, выражением какого‑то глубинного откровения, — боюсь, это совершенно несправедливо.

Вот эти самые оговорки я сделал для того, чтобы понять, что возникло на базе разделения, которое мы сейчас описываем. Я еще раз подчеркиваю, что сначала возникло разделение, отчуждение различных этнопсихологических церковных кругов, а потом уже начали обвинять друг друга в отступлении.

[…] Я думаю, что протестантизм, также как и католицизм, и православие, возник на национально–географической почве. Протестантизм был здоровой реакцией народов определенной культуры, преимущественно североевропейской, на средиземноморское романское христианство. Реакцией очень мощной, продолжающейся до сих пор. Надо сказать, что сейчас влияние этой реакции на католический мир колоссально! Потому что средиземноморская культура — она ведь очень древняя. А северная культура — более молодая, и она является актуальной для Церкви.

Площадь св. Петра. Ватикан

Видите ли, тут есть одна особенность: Рим есть Рим. В нем все соединено. Пышные, украшенные бесконечным количеством картин, статуй, орнаментом церкви — это порождение греко–римского, соответственно потом и ренессансного времени. Мы, на православном Востоке, захвачены этим потоком, у нас церкви пышные, раззолоченные, украшенные. Потому что мы коренимся в средиземноморской среде, которая у нас помножилась на этнографические особенности Восточной Европы.

[…] Например, сохранились достаточно экзотические и пышные староболгарские культы, которые можно встретить во всяких весенних обрядах, в хождении по огню… Между тем современность все больше тяготеет к лаконизму, к благородной простоте, и теперь мы видим много и католических храмов, построенных в крайне лаконичной манере, а протестантские храмы уж тем более. Захватывает это в какой‑то степени и Православную Церковь. Излишества исчезают. Нам, например, привыкшим к другим церковным условиям, было бы пусто в храме, где две иконки на иконостасе, третья за престолом и голые стены. Между тем, религиозное сознание людей северного ареала просто тяготится внешними на их взгляд излишествами.

Я напомню вам страницы из книжки Генриха Бёлля «И не сказал ни единого слова», одной из лучших католических книг нашего времени. Хотя она и католическая, но принадлежит вот к этому типу психологии. Однажды у ее героини начался период, когда она как бы начала жить заново, — повыбрасывала все иконы, олеографии, и оставила лишь распятие и вокруг белые гладкие стены.

Я вспоминаю фотографию кельи святой Терезы Маленькой (у кого есть книжка, помнит): тоже голые белые стены — и все[50]. Возьмите вы келью какого‑нибудь нашего монаха — там живого места не будет, все будет увешано. Это просто другой стиль жизни! И здесь никого нельзя обвинять, они не хуже и не лучше. Потому что для нее этот аскетизм заменяет все, ей достаточно, чтобы был один только крест, даже иногда без распятия, и чтобы там невидимо присутствовал Господь. А для наших надо, чтобы вся видимость, и справа и слева, была закрыта иконами, как неким покровом, как ковром.

Так вот, протестантизм из этого и родился. Родился он еще из опыта душ, уязвленных страхом Божиим, который перешел в ужас Божий… Человек начал осознавать, как и все мы, что исправиться невозможно: сегодня мы каемся, завтра опять грешим, опять каемся, и в конце концов начало рождаться ощущение какого‑то тяготеющего проклятия! Неизбежного! И Церкви необходимо было вернуться к словам апостола Павла о том, что мы спасаемся верой, спасаемся благодатью Божьей. Но, как все реоткрыватели, открыватели того, что уже было сказано, Лютер перешел некоторые границы.

У первооткрывателей в области духа и в области науки есть такое свойство: они начинают своим ключом открывать все замки! И ломают при этом и замки, и ключи. Лютер совершенно не имел намерения отделяться от Церкви, его просто увлекли последующие события.

В настоящее время Католическая Церковь пересмотрела свое отношение к нему и считает его одним из крупных и даже великих религиозных и церковных мыслителей, который, в общем, за исключением некоторых нюансов, выражает веру Католической Церкви. Макс Вебер довольно ярко обрисовал характер протестантизма, который действительно формировал определенную породу людей, создавших впоследствии капиталистический мир… Это люди, которые считают, что они ответственны перед Богом за свое богатство. Это люди какого‑то нового духовного склада.

Мы крайне редко сталкиваемся с протестантами, и по существу те протестанты, которых мы видим, это баптисты. Поэтому для нас история протестантизма — несколько экзотическая история. Хотя для католиков протестанты — это сегодняшний день.

Вы можете меня спросить: а где же тут география? У нас есть 4 миллиона баптистов — разве все они живут на севере и принадлежат к определенной культуре? Дело в том, что наша цивилизация достаточно перемешанная, диффузная, и у нас нет единого психологического организма, но есть очень много людей, которые сейчас готовы принять такой тип христианства: профетический, упрощенный, нравственно заостренный. И я скажу, что церковное христианство всегда будет нуждаться в этом профетическом даре, который есть у протестантов. Ведь недаром, глядя на баптистов, мы завидуем, что у них есть то, что мы могли бы иметь, но не имеем.

Церковь Мартина Лютера в Хайнбурге. США

Один архиерей, зайдя ко мне в комнату, увидел «Братский вестник» и сказал: «Я не могу его даже читать». Я говорю: «Что ж Вы, почему не можете читать?» «Ну, — говорит он, — они все у нас взяли». Почему? Он хотел противопоставить себя им, показать, что «они плохие», но он видел, что это не так, и это ему было неприятно, его это уязвляло.

Если мы переменим позицию и будем смотреть на них с экуменической точки зрения, то мы поймем: баптисты — это отколовшийся кусок Церкви. Если бы они вошли в Церковь, они были бы необходимым ее дополнением. Кто этому мешает? Мы сами мешаем. Кроме того есть внешние препятствия. Вот добавить бы к церковной литургии такое свободное богослужение, как у баптистов, когда люди вместе поют, вместе молятся, когда есть проповедь, совместная беседа. Баптистская форма религиозной жизни…

[…] Маленькое замечание. Кроме сепаратизма есть другой враг — нивелировка. Нивелировка шла от нескольких источников. Первый источник в истории — это Латинская универсальная Церковь. Она пыталась латинизировать мир и повсюду создать единый церковный строй. Надо сказать, что не менее агрессивны в этом отношении были и греки. Возьмите, например, святую Софию Киевскую — что вы там находите? Византийскую архитектуру, византийский стиль, даже надписи все греческие! Хотя этот храм построен для русских, они не пожелали ничего менять.

Все митрополиты были греками в течение долгого времени. Панэллинизм сейчас является господствующей идеологией клира греческой Церкви. Так и называется: панэллинизм. Они считают, что греческая форма христианства является единственной, неповторимой, универсальной, и ее надо распространить на весь мир, то есть это запоздалая слабая, бледная копия римской экспансии.

Что касается сектантских групп — там нивелировка идет за счет обезличивания. Поскольку они отвергли церковное искусство, то все эти общества начинают очень походить друг на друга и теряют свое живое индивидуальное лицо. Между тем, подлинная церковная жизнь все‑таки должна идти в живой конкретной традиции данной культуры. На сем мы пока кончим.

Социальная концепция православия

Проблема эта, к сожалению, довольно абстрактна. У протестантизма есть своя социальная доктрина, хорошая или плохая — это неважно, но она есть. Она, конечно, претерпевала определенные изменения, она была связана и с прогрессивным направлением, и с более консервативным. Сейчас, например, американские фундаменталисты (крайние протестантские консерваторы) подняли вопрос о том, должен ли христианин вмешиваться в политику. «Хватит, — говорят они, — идея об отделении Церкви от государства — ложная, мы должны идти в политику». У них много миллионеров, которые их поддерживают.

По–моему, они все‑таки правы, говоря, что политическая жизнь должна обязательно определяться духовными ценностями. Но это отвлеченно. А в конкретной жизни получается, что всякая политика, правая или левая, всегда несет в себе множество аспектов. В ней полно лжи, лжи неизбежной — недаром говорят, что политика грязная вещь. Политика страшно прагматична: ее не интересует человек, она преследует интересы определенных людей, группировок… Политика есть политика.

По существу политика, как правило, аморальна, она действует по принципу «победителей не судят», и «историки потом все оправдают». И если американские христиане–протестанты, которые рвутся сейчас в политику, войдут во власть, — они запачкаются, что уже и происходит. Поэтому известные проповедники, такие, как Билли Грэм и другие, — они колеблются: им и хочется влиять на общество, что закономерно и правильно, но с другой стороны, когда их начинают втягивать в эту мясорубку политических интриг, они чувствуют, что попадают просто в зубы дьяволу.

Вначале в протестантизме существовала определенная идея о том, что судьба каждого человека решена заранее. Есть избранные, и ты узнаешь о том, избран ты или нет, если тебе в жизни будет везти (я очень упрощенно говорю). Поэтому каждый должен выполнять свой долг! — работать, честно трудиться, накапливать. Помните старика Гранде? Вот это классический образец такого человека, который перед Богом отвечает, что он достиг этого и, значит, он «в порядке», потому что выполнил свой долг. Кстати, протестантизм создал тем самым капиталистическую систему, — не в прямом смысле слова, но очень повлиял на формирование идеи капитала, идеи накопления и прочего.

Католическая система действительно все время модифицируется, в ней есть разные элементы. Она находится в постоянном поиске, потому что стремится к созданию некоей модели справедливого распределения материальных благ и какого‑то оптимального варианта социальной структуры. Но если мы будем объективны, то заметим, что несмотря на глубокие работы католических монахов и богословов в области политэкономии, марксизма, работы в области социальной политики, — окончательно модель не выработана. Но есть сумма определенных документов, которая называется «Социальной доктриной Церкви».

Теперь о том, что делается у нас, в православии… Поскольку у нас Церковь, как организация людей, играла влиятельную роль только до Петра Первого, она имела дело с княжеской, великокняжеской и монархической структурой. И ее идея заключалась в том, чтобы татарщине, анархии, хаосу противопоставить единую централизованную, 6огопомазанную власть. Исторически это было «прогрессивно», как у нас говорилось, потому что в условиях ордынского ига, становления Московского царства, действительно, это было ново. Но вы заметьте, что «спасибо» за это не сказали, что царская власть, едва став на ноги, немедленно отбросила слово Церкви.

Я не буду обращаться к истории, а просто обращусь к кинематографу, который вам ближе. Вспомните фильм «Иван Грозный». Хотя в общем фильм насквозь лживый, но там есть такой момент: когда Иван Грозный коронуется, митрополит Макарий пытается ему что‑то сказать, но тот уже стоит и на него только глазами «зыркает». А потом стычки его с митрополитом Филиппом, которого он и заточил, и велел задушить. Митрополит Филипп выступал против террора. Он согласился стать из монахов митрополитом при условии, что будет «иметь право печалованъя». У нас многие современные стилизаторы иногда думают, что «печалованье» — это от «печалиться», и употребляют это слово, думая, что по–славянски оно звучит красивей.

«Печалованье» — значит «ходатайство» о заключенных. И пользуясь этим устным обещанием царя, митрополит стал вступаться за репрессированных, за совершенно невинных людей, и известно, чем все это кончилось.

Кстати, патриарх Никон, который был отстранен одним из первых Романовых, потому что царю казалось, будто он захватывает власть, он ведь тоже назывался «великий государь». И Церковь как социальная сила была разрушена. Может быть, это сильно сказано, но она была отстранена от деятельности. И поэтому естественно, что никакой социальной доктрины вырабатывать в условиях нового общества, общества XVIII–XIX веков и, тем более, XX века, она даже не могла и пытаться. Только русские религиозные философы: сперва Чаадаев, потом Владимир Соловьев, Бердяев, Франки ряд других — пытались предложить в этом направлении умозрительные модели.

Можно развернуть сейчас панораму предлагаемых ими моделей — они довольно разнообразны — но строго говоря, их нельзя считать социальной доктриной Православной Церкви. Значит, мы находимся в таком моменте, когда такой доктрины нет. И если что и осталось от сложившейся дореволюционной традиции, то это традиция поддержания порядка, монархии. Поэтому когда рухнул царский режим, все страшно растерялись, несмотря на то, что как режим он причинял Церкви в основном только зло\ Хотя, может быть, лично никто из царей этого не хотел (я имею в виду царей XIX века).

Но достаточно сказать, что Николай I исключительно тормозил издание Библии в течение всего своего правления. И когда люди пытались ходатайствовать об этом, например архимандрит Макарий Глухарев, алтайский миссионер, — его за это наказали. Он писал, посылал свои переводы в столицу, писал на имя императора, что нельзя оставлять народ без Слова Божия, что славянский уже не понимают, ему не отвечали; тогда он написал: «Вам мало 14–го декабря, наводнения в Петербурге?!» — тогда его наказали, и все. Так было, пока не умер император.

Нужны были для Русской Церкви Соборы — Николай II не разрешал их созывать, и Собор был созван только после Февральской революции. Контроль был полный. Но несмотря на это, инерция сохранилась, привычка сохранилась. Поэтому мы свободны от какой‑нибудь обязательной социальной доктрины. Но у нас есть наследие, которое оставила нам мысль от Чаадаева до Зеньковского, Лосского, и особенно Федотова.

Немножко о Георгии Петровиче Федотове. Это был знаменитый историк, он создал одну из самых ярких социальных концепций. Он жил тут до 1925 года, вынужден был уехать в силу трудных обстоятельств и умер в Америке в 1951 году…

Его считали за границей «коммуниствующим», и за это изгнали из Парижского богословского института. Но он был просто человеком объективным, настоящим православным христианином, который не хотел превращаться в такого махрового монархиста или антисоветчика. Он говорил то, что думал, и когда его изгнали, Бердяев написал гневную статью: «Есть ли в православии свобода совести?» У него и у Вышеславцева были свои представления о социальной доктрине. Но это будут все высказывания частных мыслителей.

Значит, у православия нет социальной доктрины и она не может оказывать влияния на социальную жизнь?

Причина тут очень простая. Дело в том, что в Византии государство очень цепко держалось за социальную жизнь, и оно соответственно парализовало и церковную жизнь, и в результате все лучшие силы Церкви покинули общество. Все поэты, писатели, богословы — они все бежали из городов! Они все бежали за стены монастырей! Все они, все 100% были монахами! Причем монахами, которые, конечно, шли иногда на столкновение с государством, но это были редчайшие случаи, например, это было в период иконоборческого кризиса. В общем, можно так сказать, что Византийская Церковь бежала в пустыню. Естественно, она уже не занималась социальными вопросами. Она решала, кстати, социальные проблемы у себя, в монастырях, где существовала общежительная система, то есть такой малый общинный коммунизм.

Г. П. Федотов (1886-1951)

Да, демократическая традиция развивалась очень медленно, и она в любом обществе развивается достаточно медленно. Почему? Потому что есть очень важный тезис: монархическая структура, когда некий управляет, имеет, очень грубо говоря, происхождение зоологическое. Потому что в животном мире для удобства выживания вида и группы живых существ, четвероногих или пернатых, должна над всем господствовать воля одного — самца или самки. Поэтому волчьи стаи, стада слонов, оленей и многих других живых существ управляются вожаками. Вожаки ведут караваны птиц, они ведут охотничьи группы на ловлю. Это естественно.

Это перенял человек, и монархия здесь вполне, так сказать, работает. Монархия не обязательно в смысле «царизм», а мон–архия, то есть единовластие. И в животном мире нет демократии… Во всяком случае, весьма трудно найти. Разве что когда некоторые животные приносят своих детенышей, чтобы их приняли в состав стаи, то существует ритуал принятия: самки их там где‑то рождают, слегка выкармливают, а когда они могут на ножках идти, они их приводят как бы на «профсоюзное собрание», и те их там обнюхивают, облизывают и принимают. В общем, это едва ли можно считать демократией, это скорей процесс их включения в эту группу.

Демократия возникает тогда, когда начинает проявляться коллективная воля, она есть специфически человеческое явление, но позднее. И если вы посмотрите на карту мира V века до Рождества Христова, то увидите: колоссальные континенты, которые находятся под властью деспотов, тиранов, монархов, диктаторов, — и крошечные, микроскопические территории земли, типа Афинского полиса, города-государства, где практикуется эта демократия. Пусть это не развитая демократия, рабовладельческая демократия, но все‑таки какие‑то элементы демократизма там были. Там было сознание, что «голос народа» может повлиять на существующий порядок вещей.

Известно, как пал Фемистокл, — есть некая история, ставшая легендой: подошел к нему один человек, у которого был бюллетень против него, но он был неграмотный, и он сказал: «Напиши мне имя Фемистокл, я хочу тоже против него голосовать». И он считал себя столь обязанным соблюдать эти правила, что написал: «Фемистокл», чтобы тот проголосовал против него… Это, конечно, было просто какое‑то чудо, некоторая нелепость на фоне других государств.

А у персов, которые воевали с греками в этот период, была типичная деспотия. Потом в Римской империи были небольшие элементы демократии, но в общем можно сказать, что демократия с трудом пробивает себе путь. С величайшим трудом… Человеческий род еще долго будет высиживать это яйцо. И может быть, мы находимся у самых истоков этого процесса.

[…] Нам кажется, что кругом — свободный, демократический мир. Но, может быть, сейчас картина на географической карте мира ненамного лучше. Это в XIX веке думали, что есть преуспевающая европейская демократия, а остальные — черные, рыжие, желтые — это все неважно, демократия всюду насаждает прогресс, она процветает и учит этих «детей природы».

Сейчас все изменилось. Например, в Индии англичане, несмотря на недостатки их правления, привили демократические нравы индийскому обществу. Но там же и остались совсем другие вещи: там резня, там правит династия Неру–Ганди — это ведь уже третьи правители династии! Значит, остались еще монархические традиции. Но мы должны быть терпеливы и не должны думать, что при нас произойдут какие‑то необыкновенные чудеса и изменения. Вода камень точит, процесс совершается.

Переходя с глобального на свое, я могу вам сказать, что демократия зиждется на смирении, когда человек способен услышать мнение другого человека, понять позицию другого человека, быть открытым к его вкусам и мнениям. Это и есть смирение, и с этого начинается демократия. Люди, которые у нас назывались членами демократического движения, на самом деле по психологии очень часто были диктаторами, и сталкиваясь с ними, я видел, насколько они в душе своей чужды понятию демократии.

Значит, демократия — это психология. Кстати, в понятие «интеллигентный человек» Чехов включал как раз умение чувствовать другого, понять точку зрения другого — вот это и есть интеллигентный человек. Но этот цветок надо выращивать долго! Это высшее произведение душевной структуры, и когда оно будет развиваться, — из него может вырасти нечто полезное для общества и будет влиять на общество. А перестроить структуру общества, сделать его самым демократичным, если в нем народы или народ несет в себе тоталитарную психологию, — из этого ничего не выйдет.

А склонность к тоталитаризму — это же плохой сигнал?

Да нет. Когда человек духовно растет, эта склонность уменьшается; когда человек примитивен — он всегда склонен к тоталитаризму.

Содержит ли общественная идеология элементы тоталитаризма или она вообще настолько аморфна, что никаких конкретных структур в ней нельзя выделить?

Во всяком случае, выделить сейчас трудно, и для того чтобы нам охарактеризовать сознание общества, необходимо провести какой‑то эксперимент, например, провести социологические опросы, но этого нет. Иначе наши выводы будут легкомысленны. Ведь техническая и гуманитарная интеллигенция в Москве — это одно, а шахтерские районы где‑нибудь на Украине — другое. У нас полный плюрализм. Прибалтийская группа народов — третье.

Кавказ — четвертое: там глубоко буржуазная психология, но при этом — крестьянская, сохранившая традицию. Поэтому народы Кавказа, несмотря на свою древность, не вымерли, так как сохранили связь с землей и сохранили традиции. И несмотря на то что над ними были и турки, и прочие завоеватели, они все равно устояли. Им не дано было тогда властвовать в истории, но они устояли и сохранили свои ценности…

Нам надо выносить яйцо свободного духа и передать его следующим поколениям. Это как принцип Гюйгенса: когда падает капля, от нее идут круги, от каждой точки кругов идут еще круги, и так далее. Потому что на самом деле в большой популяции, как говорят в биологии, есть все. И у нас очень большая популяция, в ней есть все, в ней варятся зачатки всех направлений. Так же и в Православной Церкви имеются зачатки всех направлений, самых правых и самых левых, но уже заметно, что идет постепенная дифференциация, но это еще долгий процесс. Уже больше нет такого, что если православный человек — ты можешь сказать о его социальном и идейном лице.

Сильны ли демократические принципы в православии в количественном отношении?

Три или четыре миллиона американских православных, — я сталкивался с ними когда-то, — они ни к чему не тяготеют, они живут, как американцы, американским образом жизни. Конечно, они демократы, но не потому что они православные, а потому что они американцы. Что касается Греции, где православие господствует, то там были «черные полковники» — тоталитаризм, сейчас там демократия…

Видимо, миссия Православной Церкви, ее центр тяжести — не в социальной сфере. Можно ли так считать?

Я думаю, что все‑таки это так. Хотя в эпоху великокняжеской Московской Руси, конечно, социальное влияние Церкви было. Но это влияние было скорее каритативным (от латинского сагИаз — милосердие), то есть Церковь активно участвовала в каритативной деятельности.

Понимаете, сегодня мы не можем в должной мере оценить, какое это имело огромное значение. Потому что сейчас есть детские дома (пусть они неважные, но они есть!), существуют приюты, существуют больницы — все это существует, мы к этому привыкли, как к траве. Но тогда же ничего этого не было, и все это создавала Церковь. Все! Человек, которому надо было где‑то найти помощь, — он находил ее только в Церкви. Если начинались голод, эпидемия, если куда‑то надо было деться больным и старым людям, если где‑то надо было содержать детей, — это можно было сделать только в Церкви.

Большую роль играли здесь монастыри. Помните «Мцыри»? — ведь в основу положен реальный факт: бедный мальчик, пленный — его приютил монастырь. Вот эта социально-каритативная функция была присуща Церкви даже в синодальную эпоху, то есть в XVIII-XIX веках.

Мы с некоторым равнодушием говорим о благотворительности, на самом деле значение ее велико.

3 октября 1987 г.

«Сие творите в Мое воспоминание»

О таинстве Евхаристии

Один английский историк говорил: посмотрите на старинные средневековые соборы — это делала Церковь; идем вглубь веков и там видим произведения церковного искусства; еще вглубь и в конце концов приходим к 111 году — здесь мы встречаемся с первым документальным свидетельством о том, что языческий мир заметил христиан, это письмо Плиния Младшего императору Траяну (вы легко можете найти это письмо, оно сейчас издано)[51]. Плиний очень смущен, что в Малой Азии люди перестали бывать в храмах, что там распространяется какая‑то секта…

И дальше Плиний пишет, что когда мы их арестовываем, допрашиваем, то они говорят, что ничего против закона не делают, только собираются в день солнечный (то есть в воскресный день), поют молитву Христу как Богу и совершают свой обряд. Речь идет об обряде хлебопреломления, евхаристии. Таким образом, это первое свидетельство историков, писателей, не имевших отношения к Церкви, что в Церкви совершается евхаристическая трапеза.

Мы знаем, что в одних церквах есть органы, в других — статуи, в третьих не принято никаких изображений: ни икон, ни статуй, а просто крест, а у некоторых протестантов и креста нет. В одних случаях сохраняются старинные традиционные облачения, в других они модернизированы, у третьих их нет. Одни признают только Писание, другие признают и отцов Церкви. Но всюду, во все времена и во всех церквах, обязательно были Священное Писание и святая Чаша, то есть трапеза Евхаристии.

Она называлась по–разному, сопровождалась различными обрядами, но она была всегда. То есть мы можем с уверенностью утверждать, что со времен основания Церкви до сегодняшнего мгновения нигде по всей земле не существует Церкви без священной евхаристической трапезы.

Вы можете сказать: присутствие Библии понятно, потому что в Библии говорится о Христе, в ней есть пророчества о Нем, о тех, кто Ему предшествовал, о тех, кто Его слово и Его весть понес по миру. А вот почему таинство Евхаристии сохраняется всюду и всегда? Какое оно имеет значение?

Прежде всего, вы знаете, что в Евангелии почти нет никаких заветов обрядового характера, в нем не сказано: делайте то‑то, делайте то‑то (во всяком случае, этого очень мало), но о Евхаристии сказано твердо: «Сие творите в Мое воспоминание»[52]. Апостол Павел в одном из своих ранних Посланий пишет, что этой Чашей мы возвещаем смерть Христову «доколе Он придет»[53], то есть до конца мира. И хотя мы принимаем это как традицию Церкви, не всегда бывает ясно, почему же это именно так…

Здесь важно подчеркнуть, что эта трапеза освящает человеческий труд, человеческую жизнь, потому что это есть трапеза, это есть пища, которая символизируется хлебом и вином — так было издревле. Быть может, если бы все это происходило в Китае, вероятно, там была бы не пшеница, а рис, а если бы это происходило в Америке, то, возможно, была бы кукуруза или что‑нибудь еще. Но в нашем, в Средиземноморском бассейне символом пищи являются пшеница и виноград — хлеб и вино.

Очень важно, что человек поддерживает свою жизнь принятием пищи. Но тем самым он поддерживает не только свою жизнь, он поддерживает общение людей, потому что всегда, во все времена трапеза была формой общения людей… Стол, трапеза — это значительно большее, чем принятие пищи, и, наконец, стол очень часто является жертвенным столом, потому что существует, например, такой старинный обычай: оставлять бокал с вином для святого. В иудаизме во время празднования Пасхи есть обычай ставить специальную чашу для пророка Илии, который должен прийти. И у нас есть старинный обычай ставить чашу или рюмку для покойника, если его поминают.

В. Д. Поленов. Тайная вечеря. Фрагмент

Когда совершалась жертва Богу, она проходила как пир вместе с Богом. Люди как бы приглашали Его к себе на трапезу, и Он невидимо благословлял ее, а люди вместе с Ним веселились и пировали. Какая‑то часть этой пищи или какая‑то чаша оставлялась Ему, она‑то и являлась жертвой. И из всех существующих человеческих обычаев Господь избрал именно этот для заключения Нового Завета.