Арторикс

«У него солнечный удар. Напекло голову. Бывает», – сочувственно подумал я, однако, посмотрев в указанном направлении, действительно увидел на горизонте некую зеленую кайму и убедился, что солнечный удар у нас обоих. Или это мираж.

– Так, – сказал я, нажимая на тормоз. – И что вы по этому поводу думаете?

Маэда пожал плечами.

– Затруднит поиски, – сказал он. – Но ехать надо.

– А если лес большой? Нас мало.

– Срубим, – снова пожал плечами Маэда.

– Да? – я взялся за мобильник. – Люлю, а Люлю! Ты слышишь меня?

В ответ донеслись какие-то автоматные очереди и взрывы, а потом веселый голос Люлю ответил:

– Да, Сэм, я тебя слушаю!

– Что у вас так шумно?

– Наткнулись на каких-то ненормальных. Они зарылись в песок и стреляют в нас. Я послал Юлли обойти их сзади… – Снова выстрелы, потом боевой клич и тишина. – Во! Он зашел к ним в тыл!.. Ага, вижу: идет и ведет троих. А у тебя что?

– Мы нашли лес.

– Что-что? Лес? Откуда в этих местах лес? Брось!.. Юлли, ты когда-нибудь слышал о том, что в пустыне растет лес? Сэм, Юллиус ни о чем таком и знать не знает!

– Ну если уж Юллиус не знает… Трудно спорить с такой аргументацией. Значит мы с Маэда оба свихнулись? Говорю тебе: вижу лес и все. И Маэда его видит. Если у тебя ничего интересного больше нет, то бери этих типов и давай сюда вместе со всей техникой. Лес большой, а нас – мало.

– Ладно!

– Да, Люлю, ты по дороге расспроси этих, захваченных, что они знают о здешних лесах, и перезвони мне. Включаю маяк.

Маэда, неотрывно изучавший лес в бинокль, изрек:

– Мне этот лес не нравится.

Солдатики слезли с танка и уселись на песок пить кофе. Я предложил Маэда пива.

Минут через пятнадцать на связь вышел Люлю.

– Сэмивэл, тут один тип утверждает, что этот лес – местная достопримечательность и называется Лес Рептилий.

– Очень мило со стороны леса, что он так называется, – заметил я.

– Да, и Юлли тоже так считает. Но этот тип еще выдал, будто в том лесу водятся, как он их называет, игуанодоны и, извини, пожалуйста, птеродактили, а также всякая прочая доисторическая живность.

– Постреляем, – меланхолически вставил Маэда.

– Ты сильно этого типа по голове ударил? – спросил я. – Может, ты ему основной мозг повредил?

– Если бы там было, что повреждать, я сделал бы это с радостью! Я бил в спинной. Юллиус, правда, ему уши обрезал…Ты считаешь, что мозг у него мог быть в ушах? – заинтересованно спросил Люлю.

– Люлю, прекрати, пожалуйста, мне голову морочить. Я тебя серьезно спрашиваю, этому человеку можно верить? Он не бредит?

– А кто его знает!.. В общем, он категорически заявляет, что в том лесу много всяких кусючих тварей, что они там друг друга едят и нас отхавают. В тот лес никто поэтому не ходит. Отличный лес, а?

– М-да… Ладно, жду вас с нетерпением. – Я отключился и посмотрел на Маэда. Тот полировал меч.

– Подождем, – сказал он. – Потом они поедут, а мы полетим. – Маэда кивнул на «Кобру», сидевшую в ста метрах от нас. – Сверху виднее.

Люлю прибыл через час двадцать. За это время я успел связаться с Леклером, который, как местный житель, подтвердил, что такой лес действительно имеет место, что лес довольно обширный, что в лесу живут срамного вида твари, иногда – довольно здоровые такие, и что лично он туда охотиться не ходит, – отчасти потому, что опасно, отчасти потому, что просто далеко. И нам не особенно советует.

Я достал новую сигару.

Маэда полировал меч.

23

Знаете, кстати, почему в Тумпстауне ни в коем случае не строят бетонных блочных домов? Всему причиной один прискорбный случай, коему я лично стал свидетелем.

Было это в то славное и бесконечно далекое время, когда компания «Шэлд» еще только начинала охватывать своими экономическими щупальцами хилую тумпстаунскую промышленность, и к нам стали приезжать всякие люди на предмет поработать на «Шэлд», в результате чего в городе вдруг ощутился некоторый недостаток благоустроенной жилой площади. Первым это заметил, как ни странно, Юллиус Тальберг, в то время увлекавшийся сирийскими хомяками, но на «Шэлд» никогда не работавший. Хомяков у Юлли развелось до такой степени предостаточно, что городская квартира уже не вмещала всех грызунов, и Юллиус задумался над проблемой, где и как жить. А просто передушить хомяков ему в голову не приходило.

Впрочем, может, я что-то путаю, но так или иначе, группа неудовлетворенных граждан с плакатами в руках сгрудилась в толпу – в этой толпе я точно видел Тальберга, правда, без плаката – и обратилась к деловым кругам города с воззванием сделать жизнь лучше, краше и веселее, и через некоторое время некто Бунюэль Эддер взялся за дело жилищного обустройства. Он создал акционерное общество «Счастливый Тумпстаун», выпустил ценные бумаги, и эти бумаги, подстегиваемые стремительно размножающимися хомяками Юллиуса Тальберга, быстро полезли вверх в цене. Эддер гарантировал феноменально короткие сроки строительства при соблюдении высокого уровня комфортности, что тоже вызвало определенный интерес.

Лично мне все это с самого начала не нравилось, мне виделся тут какой-то подвох, и я предложил Юллиусу шить из хомяков шубы и отправлять их для сбыта в Америку, где наверняка найдется любитель такого экзотического товара, притом – не один. Бравый Юллиус тут же последовал моему совету, но Эддера остановить было уже нельзя.

На окраине Чайна-тауна как грибы после дождя стали расти бетонные четырехэтажные коробки. Никаких формальных поводов для вставления палок в колеса Эддеру (а так хотелось: и палок хватало, и руки чесались!) я не имел, и почему был настроен против его строительства, тоже не мог понять (ну бывает так, вы знаете, когда – ощущать ощущаешь, а объяснить, в чем загвоздка, – ну никак), а потому осмотрел кипящее строительство, кинул в него пустой бутылкой из-под пива, повернулся и ушел восвояси…

Вновь Эддер-сити я посетил недели через три. Там уже стоял десяток готовых домов, и вокруг них царило радующее глаз благоустройство. В окнах виднелись занавесочки. Присутствовавшие здесь заведения типа баров и рестораций убедили меня в серьезности намерений Эддера и стойкое ощущение неправильности происходящего немного притупилось.

Проходя мимо мебельного магазина, я услышал доносящиеся оттуда странные звуки и заглянул внутрь. Обширный, залитый светом зал был уставлен мебелью всех сортов, калибров, фасонов и расценок, странные же звуки – скрипы, бряканье и шипение – неслись из правого угла, где располагались кровати, диваны и прочие ложа. На виду у обомлевшего хозяина магазина по трем гигантским сексодромам сосредоточенно прыгал на заднице некий худощавый джентльмен в джинсах и в умилительно ковбойской рубахе. Он усиленно вонзал свой мускулистый зад в мягкое лоно тахты, ловил настороженным ухом исторгаемый звук и взлетал, подкинутый, чтобы приземлиться на соседнем ложе. Вид у него был такой, какой бывает у человека, занятого делом, за которое ему не зря платят немалые деньги.

Заинтересованный, я приблизился.

Джинсовый джентльмен в это время как раз закончил свои батутные упражнения, критически осмотрел обпрыганную мебель и обернулся к погруженному в изумление хозяину с таким видом, будто тот и впрямь должен был оплатить ему прыжки.

– М-да, – изрек прыгучий. – А поскрипастее у вас нет?

Хозяин проблеял что-то нечленораздельное и усиленно замахал руками. Тогда я представился и спросил у господина, какого черта он тут распрыгался.

– Да понимаете, – скупо заулыбался тот, – мы с женой купили третий этаж вон в том доме, а на четвертый, над нами, въехал Боб Литтэр со своей супружницей. Они привезли с ранчо старую кровать. Еще деда его кровать-то! А бетон, он, гад, тонкий… Так вот, как Боб с женой надумают того, – прыгун интимно заиграл бровями, – так мы с Анни всю ночь из-за этого скрипа сосредоточиться не можем… Такое дело! – подмигнул он мне. – А Питер Гобкин со второго этажа надо мной смеется. Вот я и решил завести кровать со скрипом, чтоб ему неповадно было.

Вникнув в подробности сексуальной жизни вновь возникающего района города, я пришел в дикий ужас от перспектив ее развития. Вы только представьте: в ночной тишине первой начинает функционировать кровать на четвертом этаже, ей вторит третий этаж, потом – второй, и, наконец, первый. И так десять, двадцать домов! Со временем появится фирма по изготовлению кроватей с фигурными скрипами, со всякими там динамиками, усилителями, синтезаторами. Воображение тумпстаунских бизнесменов неминуемо коснется звукозаписи, и скрипами, записанными на разные носители, заполнятся ларьки и магазины. Верхом сексуальности станет семейное прослушивание особо изощренных скрипов. Не исключено, что придется принять специальный указ, запрещающий торговлю записями скрипов порнографического характера. Далее – пресса. Появятся два-три постоянных журнала вроде «Скрипи с нами», «Мы и наши скрипы», «Рахиминистический скрип» (или: «Скрип рахиминизма», что еще круче), потом кино – «Скрип-1», «Скрип-2», «По ком скрипит моя кровать», «Основной скрип», «Кровавый скрип»… Стоп, стоп! Такого глобального разврата я допустить, конечно, не мог, и тут же доложил обо всем г. шерифу в красках и с жестами, а тот изыскал в нашем обширном уголовном кодексе подходящую статью (или быстро дописал ее, что практически одно и то же) и распорядился на основании сей статьи прекратить деятельность «Счастливого Тумпстауна» и наложить арест на их счет в банке.

…Но я несколько заболтался. А дальше было вот что: еще раз надавав по мордам схваченным, Люлю вынудил их повторить свои показания относительно загадочного леса, наполненного всякими реликтами – показания подтвердились, только к перечню тварей добавился какой-то загадочный «охрененный оглоед с рогами» – после чего все трое за ненадобностью были выброшены на песок и побежали прочь. Люлю, немного помедлив, с отвращением на лице бросил вслед отпущенным их уши.

Мы с Маэда погрузились в вертолет, а Люлю, Тальберг и танки с солдатами, вздымая пески, ринулись в сторону леса.

Люлю со своей техникой вторгся в зеленую кромку, деревья задергали своими кронами, а некоторые даже стали падать. Путь Люлю ясно обозначился на зеленом поле.

Мы легко оставили его позади. Чтобы лучше видеть, я велел пилоту снизиться, отодвинул дверь, и мы с Маэда высунулись наружу.

Внезапно откуда-то снизу из листьев, прямо на нас выскочил черный объект с перепончатыми крыльями и почти было врезался в бок вертолета, но вовремя вильнул. Тут же Маэда, вцепившись рукой в поручень и едва не выпав в прыжке из вертолета, с хаканьем разрубил летуна мечом – пополам. Обе половинки (на каждую пришлось по крылу) печально упали вниз.

– Что это было? – проорал Маэда, залезая обратно в вертолет и вытирая брезгливо меч. Что поделаешь, условный рефлекс: сначала рубит, потом разбирается. Я пожал плечами и бросил вслед располовинненому объекту пустую пивную бутылку.

Еще несколько таких же тварей, весьма похожих на огромных летучих мышей, выскользнуло из листвы, – правда, на значительном удалении от вертолета. Видимо, учли опыт предшественника. Твари что-то порорали пронзительными голосами и дунули прочь от вертолета.

– Какая гадость! – сказал про них Маэда и взялся за М-16, намереваясь уничтожить взлетевших серией метких выстрелов, но я остановил его.

– По-моему, я видел этих гадов в энциклопедии, – проорал я ему в ухо. – Там они назывались птеродактилями.

– Неужели это мешает их пострелять? – меланхолически бросил Маэда, но винтовку обратно поставил.

– Вдруг они сгодятся для каких-нибудь опытов, – предположил я. – Или рахиминистов пугать.

Тут летчик кинул в нас пачкой «Кэмэла»: внизу справа в зеленом поле зиял огромный синий разрыв – озеро с островом посередине, на острове деревянный дом, и кроме дома еще масса места для посадки вертолета. Я в ответ замахал пилоту, и вертолет камнем рухнул вниз.

Как только колеса коснулись земли, Маэда выскочил наружу и, пригнувшись, бросился к дому. Дом был одноэтажный, из толстых бревен и внешне здорово напоминал жилище достойного господина Леклера. Я даже подумал, что это его очередное ранчо и кругом – его собственность, и птеродактили в небе – тоже его. Ну а если не его, то какого-нибудь леклеровского родственника, которого Жан-Жак сто лет уже не видел и очень обрадуется встрече.

Рядом с домом одиноко стоял обширный письменный стол красного дерева, над столом был развернут легкий голубой тент от солнца. На столе лежали придавленная бронзовым пресс-папье газета, ручка и еще какие-то мелочи. Рядом – два стула. Тоже основательные, резные такие стульчики. Реликтовые.

Маэда подбежал к столу и взял окна дома на прицел.

Выждав, пока вертолет немного успокоится, я неторопливо высадился и, сопровождаемый пилотом, двинулся к Маэда. В наступившей тишине стали слышны звуки леса: щебет птиц, дикие вопли какой-то твари (ее, видимо, ели), еще какие-то крики животного происхождения, треск деревьев и легкий плеск воды… Вдали раздавался рев моторов: это Люлю со свойственным ему оптимизмом прокладывал себе дорогу. Послышался трубный рев: вроде боевого крика слона, только басом. Маэда непроизвольно развернулся в сторону звука и произвел серию выстрелов. В ответ вдали раздался орудийный залп, новое рычание, угасающее, – и все смолкло.

– По-моему, Люлю там поймал рептилию, – сказал я Маэда, закладывая в рот сушку. – Или рептилия поймала Люлю.

– Господин Шаттон никому не позволяет себя ловить. – Маэда вновь обернулся к дому.

– Войдем? – спросил он. Я кивнул. Отчего же не войти, когда войти хочется?

В доме никого не оказалось. Дверь не была заперта и за ней мы обнаружили роскошный кабинет, полный всяких бронзовых штучек: лампы, подсвечники, просто скульптуры, торшер в виде девушки с зонтиком. Стиль мебели и обстановка напоминали дивные старые времена, когда еще жив был преподобный герцог и мы отчаянно бились с варварами. В старинном книжном шкафу в строгом порядке стояли не только старые, но и самого последнего времени издания на многих языках. На столе громоздились листы некоей рукописи – предположительно, на датском языке. Ни я, ни Маэда, ни пилот по-датски не знали, ничего из написанного не поняли и оставили рукопись в покое.

В дальнем углу кабинета располагалось аскетическое ложе, укрытое шелковым халатом на меху. На свободных от шкафов участках стен размещались чьи-то шкуры, а на них – разного рода оружие – холодное и огнестрельное. Холодное – преобладало. Словом, помещение производило самое благоприятное впечатление. Везде чувствовалась заботливая рука бережного, хорошо относящегося к вещам хозяина.

Бегло осмотрев остров и не отыскав ничего примечательного, мы с Маэда уселись у стола под тентом, а летчика отослали в караул – пусть ходит неторопливо кругами и по сторонам посматривает.

Я стал вызывать Люлю.

– Да! – бодро отозвался тот.

– Мы с Тодзио слышали какое-то коровье мычание. Что это было?

– Реликт! Здоровый и морда как трактор! Набежал из кустов так решительно, зубами щелкал. Зубы, что характерно, у него немаленькие такие были. Не знаю, чего хотел. Может, собирался нас съесть вместе с танком. Пришлось нам с Юлли на него поохотиться маленько. Ну и, знаешь, Сэм, у него внутренние органы не выдержали. Хилый такой реликт попался, а на вид – о-го-го! Крупный. И с хвостом. Да их тут много еще. Так и бегают. Забавный лесок!

– Люлю! Прошу тебя, не стреляй больше реликтов. Может, они нам потом зачем-нибудь пригодятся.

– Конечно, пригодятся! Выпустим на рахиминистов.

Я хмыкнул: перспективная судьба реликтов виделась нам удивительно похоже.

– Люлю, мы тут нашли остров и на нем домик. В доме – никого. Руби сюда тропку, будем тут ночевать. Даю маяк. – И я включил маяк.

Отдаленный треск в лесу возобновился. Над озером зигзагами пролетел птеродактиль, выронил какую-то падаль и от огорчения чуть сам не свалился в воду. Маэда с презрением поглядел ему вслед.

Расположившись на песочке, мы устроили дивный пикничок и уже приступили к кофе, как на дальнем берегу задрожали деревья, и появился танк. Было отчетливо видно, что на танк влез Люлю и машет нам пулеметом.

– Люлю! – включил я мобильник. – Я тебя вижу. Ты здорово смотришься. Чем-то похож на Тарзана.

– Ага! – отвечал Люлю. – Что дальше?

– Выстави охрану и давай к нам сюда…

Ночью мне снился какой-то дивно хороший сон, по-моему, про Лиззи. Вдруг чуткое ухо мое уловило тарахтение лодочного мотора, я открыл глаза и увидел перед собой черное небо в крупных звездах. («По небу между звездами продиралась лодка с навесным мотором», – скажете вы и будете не правы. Ничего такого на небе не происходило.)

Кругом, в лесу, шла интересная ночная жизнь с весьма жуткими завываниями и стадным топаньем. А по озеру, судя по звуку, прямо к острову плыла моторная лодка. Я выпутался из гамака.

Мрак стоял абсолютно непосильный. Спутники мои спали, и винные пары свободно поднимались к звездам. Вынув «слона» из кобуры и взяв фонарь, я неслышно пошел к берегу и там в ожидании остановился.

Вскоре тарахтение смолкло, послышался плеск, шуршание киля о песок, приглушенный звук шагов. Я приготовился включить фонарь, но тут тихий учтивый голос произнес:

– Только не стреляйте, пожалуйста.

– Да я, собственно, и не думал, – несколько ошеломленный просьбой, ответил я неизвестному.

Шаги, между тем, уверенно направились ко мне, и я почувствовал чье-то присутствие совсем рядом.

– Вы кто? – спросил неизвестный.

– Инспектор Дэдлиб. А вы?

– Сэр Генри Эйнар Бэтс, к вашим услугам, – и через секунду: – Если вам это что-то говорит.

Мне это что-то говорило, но что именно, я вспомнить со сна решительно не мог. Невидимый собеседник продолжал:

– Ну да это неважно. Дело в том, что я – хозяин этого острова. И попросите вашего человека не рубить меня мечом. Если ему, конечно, не очень трудно и если это существенно не нарушит его планов.

В очередной раз отдав должное способности сэра Генри видеть в темноте, я сказал:

– Маэда, воздержитесь. – После чего направил фонарь на землю и зажег свет. Фонарь обладал размерами и свойствами хорошей автомобильной фары, и поэтому после абсолютного мрака установился вполне достаточный свет. Когда глаза к нему привыкли, я увидел – буквально в двух шагах – господина среднего роста, с благородным лицом, которое украшали усы и бородка клинышком (седые); на носу господина сидели очки в тонкой и явно золотой оправе. Одет он был во что-то темное, кажется, замшевое. На груди у него висел фотоаппарат «Минолта» с объективом «рыбий глаз», в одной руке господин держал винтовку «Галлахер» с оптическим прицелом, а в другой – широкополую шляпу с пером. За господином стоял заспанный Маэда с мечом в руке.

– Очень приятно, – наклонил голову сэр Генри, надел шляпу и неторопливо вытащил из кармана трубку.

24

Стоило мне увидеть это лицо, как я понял, что имя сэра Генри говорит мне даже слишком много. Я испытал чувство стыдливого почтения или чего-то в этом роде – с одной стороны (и стыдливость проистекала исключительно из того, что я не догадался сразу, по голосу, кто передо мной), а с другой – я испытал чувство глубокого сожаления, граничащего с раскаянием (и это похвальное чувствосочетание в какой-то степени компенсировало стыдливость). Сожаление было вызвано исключительно тем обстоятельством, что, будучи крайне наслышан и начитан о сэре Генри, я тем не менее, не имел до сих пор ни одного случая лицезреть его лично. Сэр Генри был одним из тех, с позволения сказать, столпов, которые проросли в наши дни из эпохи возвышения Тумпстауна, которому просто на роду было написано пройти путь от мелкого захолустного городишки до могучей метрополии, оплота демократии и прогресса; это был один из любимейших сподвижников покойного нашего герцога, покинувший город в самом начале последнего нашествия варваров.

Сэр Генри сделал это по идейным соображениям: он считал, что варваров нельзя истреблять, а нужно загонять в загоны, краали, стойла и рассматривать там как животных. «Ведь не убиваем же мы слонов только из-за того, что они – слоны и топчут чью-то кукурузу?» – так, кажется, говорил он. Я в то время был вне города и вернулся только полгода спустя после того, как сэр Генри, одержимый внезапным пацифизмом и любовью к меньшим братьям, к каковым он полагал причислять и варваров, удалился от дел в прямом смысле слова: устроив грандиозный банкет в кабаке «Альмасен» (там теперь музей), он собрал необходимые для жизни вещи, сел в спортивный самолет и улетел в неизвестном направлении.