Маршрут Оккама

И я притворилась, будто меня потянуло в сон. Я положила голову на плечо Витьке и закрыла глаза. А они продолжали переговариваться вполголоса. Лешка вытащил на монитор следующий рулон из зеленой сетки, и они обсуждали вход и выход в городе Марсель, в каких-то особенно гнусных трущобах. Я дала себе слово никогда в жизни не ездить в Марсель, и действительно задремала.

«Газик» между тем, проделав по меньшей мере километров триста, свернул с шоссе, снизил скорость и покатил по большаку. Я сквозь дрему слышала голоса, иногда приподнимала ресницы и видела пейзажи. Потом оказалось, что мы едем лесом. Но это еще не были Семеновские болота, они начались только через два часа. Жерар Депардье остановил машину и разбудил нас с Витькой.

Первым делом мы устроили пикник. Время было обеденное, мужчины развели костер, пожарили колбаски, нарезали хлеб и вскипятили котелок воды. Никогда я не пила чай из котелка. Один раз в жизни попробовать, конечно, стоило, как нужно один раз в жизни попробовать какой-нибудь китайский суп из змей или японскую рыбу фугу.

Потом Жерар Депардье загнал «газик» в кусты, чтобы его было не разглядеть с дороги. Это был уже даже не большак, а именно лесная дорога, убитая до каменной твердости. Фоменко пообещал, что через полтора километра будет настоящее болото. Мы взяли с собой две большие спортивные сумки, видеокамеру, фотоаппараты, еще рюкзак с припасами и какой-то техникой. Я повязала платок, и экспедиция началась.

Сперва мы шли как попало, потом Фоменко выстроил всех гуськом, меня он поставил в середину. И несколько километров я молчала. Вся эта затея нравилась мне меньше и меньше. В голову полезла чушь. Как я ни старалась отключиться от псевдонаучного бормотания, но что-то в голове застряло. Я вспомнила стада кенгуру, объявившиеся в сороковом году в Англии, чуть ли не в Шервудском лесу. Эти звери не примерещились — их ловили и сдавали в зоопарки. Вдруг я поняла, что вполне может существовать дырка между Семеновскими болотами и африканскими джунглями, что сейчас из трясины вылезет маленькая и безмозглая зубастая головка на длинной лоснящейся шее. Прокол между Англией и Австралией стал для меня таким же очевидным, как для Лешки, Фоменко и Жерара Депардье, и точно так же я задумалась из которого же века эти кенгуру, из минувшего или из будущего?

Я и не думала, что ходьба в полном молчании, почти след в след, сперва так отупляет, потом вызывает совершенно неожиданные мысли и образы. Это можно было бы использовать — получив заказ, не пачкать бумагу и не воевать с компьютерной рисовалкой, а выехать за город и пойти по болотам. Наверняка что-то оригинальное образуется в голове, хотя бы потому, что видишь безымянные растения и слышишь безымянных птиц. Менять обстановку тупое и пошлое выражение, надо менять мир на такой, в котором ничего не знаешь, не понимаешь и рискуешь увязнуть в трясине…

Я ушла в самокопание, самосозерцание и самоанализ, а Фоменко привел нас на свою драгоценную поляну и схватил меня за руку, когда я сделала несколько лишних шагов.

Тропа уходила в белый туман.

Это действительно было овальное пятно, вроде колумбова яйца, только в два человеческих роста. И мне даже показалось, что туманно оно лишь по краям, за тонким слоем белой раздерганной ваты есть что-то плотное, пористое и без блеска, словно гигантская яичная скорлупа. Тут и фантазии не требовалось — рисуй что есть и посылай в журнал «Наука и жизнь».

— Точно!.. — воскликнул Витька. — Не глюк…

Мы стояли и смотрели на это подвешенное в воздухе яйцо, и мне все меньше хотелось с ним связываться. Но я имела право на трусость, а мужчины нет, и мой Витька первым начал хохмить, восторгаться, валять дурака. Наверно, еще и потому, что я смотрела на него. Он действительно смелый, и я рада лишний раз в этом убедиться, но тут мне сперва было не по себе.

Фоменко, никого не предупредив, метнул чем-то в яйцо — и оно словно в молоко кануло, не пустив расходящихся кругов.

— Теперь давай сам, — Фоменко подал Витьке шишку, прихваченную, наверно, в начале пути, потому что здесь ни елей, ни сосен я не заметила.

Витька метнул шишку в пятно, и она точно так же исчезла, беззвучно и бесследно.

У Фоменко было еще несколько шишек, но я кидать отказалась, я так далеко не доброшу, а близко подходить Жерар Депардье не советовал.

Консервную банку мы, оказывается, принесли с собой. И даже не веревку, а красную атласную ленту привязал к ней Лешка перед тем, как запустить.

Банка пропала не сразу — у самого пятна она словно задумалась, лететь ли дальше, и ленточный хвост замен в воздухе параллельно земле. Но все это втянулось в туман и сгинуло.

— А если обойти с той стороны? Вдруг они пролетели насквозь? — спросил Витька.

— Да обходили! Оно со всех сторон такое же, и ни шишки, ни банки насквозь не пролетали. Конечно, слишком быстро мы не подходили…

— А оно пахнет? — с подозрением осведомился Витька. Исследователи хронодырок переглянулись.

— Вроде нет… А что?

— А то — вдруг оно какой-нибудь галлюциноген выделяет?

— Вот сейчас и проверим, — пообещал Жерар Депардье. — Мы сюда раньше втроем приходили, а с тросом пробовать надо вчетвером, и еще чтобы кто-нибудь снимал.

Оказалось, в одной спортивной сумке был свернутый в кольцо металлический трос. Его прикрепили к дереву, но не просто привязали одним концом к стволу, а нагнули дерево, повиснув втроем на длинной ветке, и смастерили сложную конструкцию. Фоменко объяснил мне — если что-то случится и люди выпустят трос из рук, дерево выпрямится и оттащит экспериментатора от опасного места.

Первым пошел сам Фоменко. Он придерживал трос на уровне пояса и осторожно передвигал его вдоль себя. Один конец прочно держало дерево, другой Жерар Депардье, Лешка и Витька, понемногу отпуская. Фоменко продвигался очень медленно, миновал середину поляны, повернулся, показал рукой, что все в порядке, и пошел дальше. Контуры его фигуры вдруг поплыли, я вскрикнула. Мужчинам было даже не до того, чтобы меня обругать. Они внимательно следили за Фоменко. Темное пятно, наполовину съеденное белым туманом, вдруг странно задвигалось, подалось вправо.

— Тяни, — негромко приказал Жерар Депардье, и мужчины стали выбирать трос, извлекать Фоменко из тумана. Скоро пятно сделалось опять похоже на человека, а человек оторвался от троса и решительно пошел к нам, ругаясь довольно свирепо.

— Я, мать вашу, и кричу, и рукой показываю — назад, назад, а вы что оглохли?!

— Ни хрена не слышали! — воскликнул Жерар Депардье, а Лешка выронил трос.

— Значит, ты был уже ТАМ?..

Еще звучали какие-то слова — и вдруг перестали. Мужчины ощутили, что произошло.

— Откуда я знаю, где я был? — неуверенно произнес Фоменко. — Я кричал вы не слышали…

— Ты прошел насквозь? — спросил Лешка.

— Похоже на то… не знаю… там было какое-то другое освещение…

Он явственно растерялся.

Витька подошел ко мне и обнял покрепче.

— Если бы там были динозавры, они бы его сожрали, — шепнул он прямо в ухо.

— Ребята, начинаем действовать! — заорал вдруг Жерар Депардье. — Вы с камерой — бегите туда, снимайте! Мы будем отпускать трос, а пойдет Лешка — он самый легкий!

Имелось в виду — эксперимент повторяем немедленно, только нас с Витькой посылают по ту сторону поляны, проверить, не вылезет ли Лешка просто-напросто из пятна, и заснять то, что увидим.

— Ну, Машка, если эти сумасшедшие морочат нам бошки — я их в распыл пущу, — сказал Витька, ведя меня за руку вдоль края поляны. — Но если это действительно прокол — твоя батя нам должен виллу на Канарах купить. Ты представь — что, если мы прямо сейчас оттуда что-нибудь этакое притащим? Значит, он уже завтра может рапортовать о подготовке к пробному пуску!

Я одной половинкой души возликовала, а другой — затосковала. Витька не был в бункере, где уже полагалось стоять смонтированному агрегату, а я была, я увязалась за папой и висела на нем, как клещ. как пиявка, и он просто был вынужден взять меня с собой, когда ездил туда разбираться со стройматериалами. Легко сказать — рапортовать о пробном пуске! А если кто-то захочет посмотреть на ту установку, которую запустили?

Но будем переживать неприятности по мере их поступления, сказала я себе, и полгода передышки, которую мог бы сейчас получить папа, много значат. А заниматься дизайном и иметь свою студию лучше в Латинской Америке, чем в России. Конечно, если папа не захочет взять с собой Витьку, я останусь в России…

— Эй, вы меня слышите? — завопил Жерар Депардье.

— Слышим, слышим! — отозвался Витька.

— Тогда — пошел! Снимайте!

Снимала я куда лучше, чем он, и поэтому взялась за камеру. На экране было все то же стоящее торчком белое яйцо, дымчатое по краям. Витька с фотоаппаратом отошел в сторону. Я думала, что он хочет заснять, как вход в пятно выглядит сбоку, но ему взбрело в голову сфотографировать меня за работой. Пройдя шагов десять, он неожиданно обернулся — и кинулся ко мне. В тот же миг меня сзади кто-то схватил в охапку. Я выронила камеру.

Болото наполнилось голосами, воплями, треском, хрипом. Я брыкалась как могла, мотала головой, стараясь попасть затылком в лицо тому, кто волок меня прочь. Увидела здоровенного мужика в камуфле, прыжками пролетевшего к пятну, услышала длинный предсмертный крик, наконец раздались и выстрелы. Меня бросили наземь, на влажный мох, я увидела у своего лица черный высокий ботинок и вцепилась в него. Кто-то полетел через меня… я перекатилась… раздался звон и гул, словно отпустили огромную и длинную струну… это трос, подумала я, это всего-навсего трос, но почему?..

Ничто не держало меня, я собралась с силами, скрутилась клубком, мгновенно оказалась на корточках и услышала из-за пятна Витькин голос. Он звал Лешку, звал Фоменко! Я поняла, что его схватили, подобрала камеру и, сразу занеся ее над головой для удара, кинулась на помощь…

1754 год

— Значит, подведем итоги, — стараясь, чтобы голос получился спокойным, сказал Витька. — Лешку ты своими руками похоронил. Вовчик был вместе с Лешкой. Наверно, по сей день в лесу лежит. Где Машка — непонятно. Она была по ту сторону яйца, когда нас туда затянуло. Фоменко — или в плену, или вообще… Ноутбук с программой пропал.

— А ты умел работать в этой программе? — задал резонный вопрос Феликс.

— Я бы разобрался!

Витька врал — разобраться в поворотах сетчатого рулона, изображавшего вселенную в двухмерном облике, и причудах ветвистого дерева, изображавшего время, на которое нанизан рулон, мог только Лешка, что-то знал бывший бармен, в простоте души сварганивший гипотезу, а Фоменко был невеликим любителем электроники. Он больше промышлял по всяким загадочным местам и добывал информацию.

Но назвать это беспардонным враньем тоже было невозможно — Витька полагал, что, добравшись до ноутбука, он выкопал бы текстовые файлы с донесениями Фоменко и со всякими историческими сведениями. Это добро в ноутбуке было — он сквозь дрему слышал, как Лешка заваливал Машку странными историями.

— Во всяком случае, я бы уточнил кое-что насчет марсельской петли…

Это уже было почти правдой — о Марселе Витька краем уха слышал.

— Он мне говорил про Марсель, но я не знал, бредит он, или это правда, сказал Феликс. — Давай сдвинем лбы.

— Давай! — немедленно согласился Витька. — Про Марсель я знаю, что там был прокол между восемнадцатым и прошлым веком. Но, чем сидеть тут, как рак на мели, я бы лучше хоть в пятидесятые годы выполз…

Подумал и добавил:

— И стал собственным дедушкой…

— С тех пор одну я, братцы, имею в жизни цель — ах, как бы наконец добраться в этот сказочный Марсель! — неожиданно пропел Феликс. Трудно сказать, что больше поразило Витьку — мистическая уместность давней блатной песни или залихватская удаль Феликса, которая сверкнула в куплете — и тут же растаяла.

— А Лешка что говорил?

— Он вот что говорил — в Марселе есть петля, но она дрейфует. Он такими словами объяснял, что ни один профессор бы не понял.

— Она что — в море сдвинулась? — спросил, вспомнив гипотезу бывшего бармена, Витька.

— Черт ее знает. Он говорил — ему чуть ли не ты идею подсказал про дрейф во времени, и он уже пробовал ее посчитать…

— Ни хрена себе!

— Тихо ты, деда всполошишь.

Мельник еще не знал, что в сарае сидит гость.

— Так вот, Марсель. Там на окраине есть старый парк. В пятидесятые годы какая-то студентка сидела там на скамейке и увидела совсем другой пейзаж.

— А белое пятно было? — показал свою хронопрокольную грамотность Витька.

— У студентки спроси. Она видела похороны в восемнадцатом веке, и поэтому все подумали, что девочка переутомилась и заснула. Но потом выяснилось, что на месте парка действительно было кладбище. Кто-то нашелся, вроде твоего Фоменко с Вовчиком, стали разбираться. Они сообразили, что это петля — и знаешь что сделали? Пошли рейдом по сумасшедшим домам.

— Их там не оставили как особо ценные экземпляры? — живо вспомнив действующую модель мироздания, осведомился Витька.

— Нет, они нашли несколько мужиков, которые утверждали, что родились в тысяча семьсот затертом году. Они были безграмотные, но говорили такие вещи, каких ни в одной книге нет. То есть, там действительно петля. В восемнадцатом веке она заякорилась во второй половине, и в двадцатом тоже, очевидно, во второй половине.

— Это иначе получается, — поморщившись, возразил Витька. — Не заякорившись, а там встречные потоки…

Он увидел, как живой, плакат из школьного кабинета биологии с кровеносной системой, с красными артериями и синими венами. Плакат держался перед глазами прямо в воздухе на бельевых прищепках и был куда более убедительным, чем на Вовчиковом чердаке.

— Один черт. Он говорил, что это — единственная надежная петля, за вход и выход которой он ручается.

— Еще что-нибудь говорил?

Витька пожал плечами. В какую-то минуту ему казалось, что голова пухнет и вот-вот взорвется от всей информации, которой его наперебой снабжали Фоменко и компания. А вот теперь обнаружилось, что информации нет, одни обрывки — что-то про автотрассу в Нью-Мехико, которую называют дорогой в никуда, с исчезающими навеки автомобилями, что-то про падающие с неба ледяные глыбы, и вдруг — граната образца сороковых годов, подхваченная во второй мировой тонюсенькой струйкой времени, проскочившая в крошечный прокол и рухнувшая сверху тридцать лет спустя во двор калифорнийского дома.

— Во! — вскрикнул он вдруг. — Знаешь, что еще они обсуждали? Белый и багровый туман! Может ли быть так, что белый туман — это наш коней прокола в прошлое, а багровый — в будущее.

— Ну, что белый — в прошлое, я и сам догадался, — без тени улыбки ответил Феликс. — Тебе что-нибудь говорит такое слово — «сувлаплейн»?

— Ни хрена не говорит. Может, «плейс»? Тогда — какое-то место, местность.

— Может, «плейс». Там пропал в тумане батальон английской армии. Все видели, как вошел, а куда вышел — неизвестно.

— Лешка рассказал?

— Кто же еще.

Витька задумался. О пропавших солдатах он читал в тех файлах, что прислал ему дядька Юст. Какой-то батальон сгинул во время первой мировой в Турции. О нем ли вспомнил Лешка? Если о нем — то ситуация еще хуже, чем со сказочным Марселем. С Францией в восемнадцатом веке Россия не воевала, а с Турцией — всю дорогу… И еще в тридцатые годы пропало три тысячи китайцев, охранявших мост. Правда, уже без всякого тумана. Где вынырнули — неизвестно, может, и у динозавров…

Еще какое-то время они копались в воспоминаниях, но все яснее делалось нужно без гроша за душой пробиваться в Марсель, идти в те трущобы, у которых располагалось нищенское кладбище, и прочесывать местность, пока не повезет вляпаться в багровое туманное пятно или еще куда-нибудь.

— А выбор у нас есть? — спросил Феликс. Вопрос был риторический.

Прикинули — где взять денег. Витька вспомнил про свое неожиданное умение играть в «фараон». Феликс предложил экспроприировать пару кошельков, пользуясь такими незаконными средствами, как луч фонарика в глаза и возникшая в результате паника.

— А Фоменко? — воскликнул Витька. — Нельзя его тут оставлять!

— Кого оставлять? — удивился Феликс. — Ты думаешь, он еще жив?

— Послушай… А кто они вообще такие?

— Эти?

— Да?

— Если судить по лифчику…

— Спецназ? Что делал спецназ на Семеновских болотах?!?

— Это ты у кого другого спроси.

— Если они там оказались в результате идиотского совпадения, — начал философствовать Витька, — если они напали и начали стрелять только потому, что больше ничего делать не умеют, то какого черта они охотились на нас с Фоменко ЗДЕСЬ?

— Кто их разберет. Может, эти ваши проколы — государственная тайна.

— Но здесь-то зачем нас расстреливать? Ведь мы все в одну кучу дерьма попали. И мы отсюда выбраться не можем, и они.

— Очевидно, они — могут.

— «Янус»? — до Витьки, суда по выражению физиономии, стало доходить. — Ты полагаешь за ними пришлют машину? Но, послушай, я-то лучше кого-либо знаю! Этой машины еще нет в природе и неизвестно, будет ли вообще!