Маршрут Оккама

— Вот как кровь течет? — проникновенно спросил он. — Сперва — по артериям, видишь, вот эти, толстые, потом разветвляется…

Слово он выговорил с удовольствием — очевидно, оно ему понравилось новизной.

— … потом — совсем тоненькие сосудики — капилляры?

— Допустим.

— А потом кровь возвращается обратно! Понял? Она повторяет все то же самое, только наоборот! Сперва — маленькие сосудики… — он водил пальцем по плакату, как мне показалось, с неизъяснимой нежностью. — Потом — вот эти, толстенькие, потом большие вены. Точно так же и время! Понял?

Я кивнул. Понял я одно — отсюда нужно бежать без оглядки.

— Погоди, ты неправильно объясняешь, — Фоменко тоже подошел к плакату. Есть определенный предел, за которым кончаются время и пространство. Но это не полное торжество энтропии. Время доходит до него, настолько изменив по дороге свои свойства, что в какой-то миг становится своей противоположностью. И начинает двигаться обратно — к эпицентру Большого Взрыва. Естественно, возникают другие проколы. Через одни можно попасть в Гренландию двадцать пятого века нашей эры, а через другие — в Австралию двадцать пятого века до нашей эры.

Вот теперь я окончательно понял картинку. Одного не понял — значит, в пространстве есть миллион одновременно действующих Солнечных систем, что ли, и проколы наугад соединяют их?

Но мне не позволили разобраться с этим сомнением до конца.

— А теперь самое интересное! — заявил бывший бармен. — Если сразу после Большого Взрыва поток времени был направлен на… на…

— На бесконечное множество точек пространства, — подсказал из-за компьютера Леша.

— На него с равной силой, то потом, когда пространство стало расползаться, а время — ветвиться, получилось, что на одни части пространства давит более толстый, ну, мощный поток, а на другие вообще никакого давления нет. И пространство стало поворачиваться…

Бывший бармен достал еще один лист — там толстый поток приподнимал край рулона обоев, другой же край, лишенный подпорки, свисал.

— И в результате проколы дрейфуют!

— То есть, допустим, вы входите в прокол, который замкнут на южном берегу Австралии, но если вы войдете в него через год — то вам придется выныривать из вод Тихого океана, — вразумительно объяснил Фоменко.

— Только и делов? — удивился я. — Ну уж как-нибудь вынырну. А во времени они не дрейфуют?

— Теоретически это возможно! — обрадовался Леша. — Вы правильно мыслите. Я как раз собирался это посчитать.

Я не мыслил, я издевался. Но они не поняли.

— Вам теория Вовчика может показаться странной, — деликатно выразился Фоменко. — Но только эта теория — только она! — объясняет все парадоксы с проколами. Она работает, понимаете? Исходя из нее, ни один прокол не является постоянным, все они дрейфуют, исчезают, потом где-то появляются новые!

Он ткнул пальцем в самый край пространства-рулона, чтобы я уразумел, как поток времени проходит мимо края, впритирку.

— И местоположение всех этих проколов можно вычислить? — с большим сомнением спросил я.

— Я как раз пишу программу для расчета маршрутов, — совершенно не желая понимать моей иронии, ответил Леша. — Чтобы можно было совершить круг войти, скажем, на Семеновских болотах, выйти в Японии шестого века, где-нибудь в Нара, оттуда перебраться в Китай, там войти — и выйти, допустим, в Праге в наше время. Энтропия пространства тоже имеет свои законы. У меня есть данные, чтобы рассчитать количество больших и малых проколов на единицу площади, чтобы вычертить графики их расположения, и вообще…

— Есть еще и петли, — добавил Фоменко. — Это когда в один прокол входят прямотекущее и обратное время. Вот как раз в Версале — петля. Можно войти в восемнадцатый век, примерно в семидесятые годы, и выйти обратно в своем времени час спустя. Но с ними — темное дело. То появляются, то пропадают.

Машка собиралась в свадебное путешествие повезти меня в Париж и показать Лувр с Версалем. Сейчас я понял, что мы поедем в какую-нибудь другую сторону.

— Теория замечательная, — сказал я. — Ну а доказательства есть?

— Вот доказательство, — тут Вовчик ткнул пальцем в таз с трубками. — Я же сказал — модель действующая. Только бочку я зря сюда припер. Она нужного напора не дает, пришлось насос установить.

— Какой насос? — я почему-то первым делом подумал о потоках времени, а перекачка их при помощи насоса — как раз то, до чего вот-вот додумаются мои трое безумцев.

— Обыкновенный, водяной. Вот мы сейчас включим модель, из трубок пойдет вода, из толстых струя будет толще, из тонких — тоньше — заворковал бывший бармен, — и на струи мы положим пространство…

Он достал из-за дивана полупрозрачный рулончик из какого-то пластика, весь в больших и маленьких дырках.

— Да я все понял!

— Точно понял?

— Ну да! Чтоб мне сдохнуть!

— А вот теперь, когда вы поняли основной принцип, мы можем поговорить и об экспедиции, — спокойно и весомо произнес Фоменко. И я вспомнил, зачем сюда, собственно, явился. Убегать сломя голову я уже не имел права.

Если эти трое безумцев считают свою теорию достаточным обоснованием для спонсорской помощи… Ну и ладно! Буду четвертым. Тем более, что это единственный шанс.

— Охотно.

— Ближайший прокол у нас на Семеновских болотах. Там пятно белого тумана.

— А что, бывают другие?

— Бывают, — веско сказал бывший бармен. — Есть еще багровый туман. Но у нас ближайшее — белое.

— Это куда кидали консервную банку? — вспомнил я.

— Мы отвезем вас на Семеновские болота и покажем, как это все выглядит. Чтобы вы поняли — это не бред, не шизофрения, не галлюцинации… очевидно, Фоменко в роли Новодевичьего наслушался довольно конкретных диагнозов. Особенно любят их ставить старые кандидаты и доктора наук, выросшие на марксизме-ленинизме и научном атеизме.

— Хорошо, едем. Как насчет завтрашнего дня?

— Да ты хоть представляешь себе, где эти болота?! — вдруг завопил бывший бармен.

— Понятия не имею. Но транспорт я беру на себя. Вы только скажите, где тут у вас можно заказать микроавтобус.

— Заказать?.. Микроавтобус?..

Я понял, что и без проекта «Янус» провалился в недалекое прошлое.

В конце концов договорились ехать на старом, но вполне надежном «газике», но не завтра, а послезавтра, в субботу, это для всех удобнее. Мне растолковали, где на базаре продаются резиновые сапоги. И, условившись о месте встречи, я покинул этот невероятный чердак.

Машка спала. Я разбудил ее, рассказал про действующую модель мироздания и велел собираться на рынок за резиновыми сапогами. Она очень развеселилась — такой обуви у нее еще не было.

— Машка, помнишь, мы видик смотрели, французский? — спросил я. — Старый такой, девяностых, что ли, годов? Там играл такой здоровый дядька, он тогда был во Франции звездой первой величины.

— Это имеет отношение к маршрутам? — удивилась она.

— Самое прямое.

— Жерар Депардье.

— Тогда можешь радоваться. Одним из участников экспедиции будет Жерар Депардье.

— А он еще жив?

— Жив, жив! — боясь сверзиться в истерику, заорал я. — Еще как жив! Он действующую модель времени и пространства построил! Не оскудела талантами земля русская!..

По-моему, в этот миг Машка впервые задумалась о целесообразности нашего брака…

Год 1754

Убогий философ, что спал в сарае при мельнице, сон имел чуткий. К тому же у него, как у многих мужчин, успевших повоевать и выбравших для себя опасный образ жизни, была неплохо развита интуиция. Поэтому он проснулся за долю секунды до того, как услышал первый выстрел.

Ни удивления, ни тем более страха далекая перестрелка в нем не вызвала. Похоже, он к такому был готов.

Быстро поднявшись, философ сунул свой замотанный в серое полотенце ящик за стреху, а из сена вытащил странную одежонку. Это был длинный жилет, оснащенный множеством карманов. Некоторые были пусты — те, что предназначались для автоматных рожков и обойм с патронами, и карман на спине для противотанковой гранаты. Но кинжал слева у плеча имелся, бинокль спереди и фонарик в правом кармане — тоже. Нож, снабженный патроном для одного выстрела, который пристегивается к левой голени, отсутствовал, однако саперная лопатка в аккуратном чехольчике была пристегнута к поясу, оставалось только надеть этот пояс поверх холщовых портов и рубахи. Затем из сена были добыты крепкие башмаки, в которых сидеть на паперти как-то неприлично, однако разбираться с перестрелкой в самый раз. И, наконец, философ влез в жилет и несколько раз подпрыгнул — убедиться, что снаряжение не звякает. Все это он проделал неторопливо, с какой-то явно привычной и отработанной скоростью.

Между тем смолкшая было стрельба возобновилась.

Философ вышел из сарая. К нему подбежал пес мельника, заглянул в глаза, словно любопытствуя — что означает такая ночная боевая готовность. Философ потрепал пса по шее и сперва пошел, ускоряя шаг, а потом и вовсе побежал тем экономным бегом, который рассчитан бывает на десяток верст, не менее.

Бежать ночью даже по открытой местности — малоприятная задача, в лесу же и вовсе было темно, как у язычника в желудке, поэтому философ, плюнув на условности, достал фонарик. У него были основания полагать, что господа, затеявшие стрельбу, вряд ли лупят из пистолей и мушкетов, а скорее всего их табельным оружием служат родные «макары».

Но недолго пользовался он фонариком — прыгнув в сторону, за куст, он нажал кнопку, вернул в лес тьму кромешную и затаился. Кто-то спешил к нему, торопясь и спотыкаясь. Выстрел грохнул совсем рядом — бегущий, видать, отстреливался. И другой прозвучал чуть подальше — надо полагать, погоня пробовала бить на звук.

— Вот же сволочи, — пробормотал философ и достал свое оружие. Это был не мощный ПМ, а его младший братец ИЖ-71, который зовется почему-то «гражданским вариантом». Патрон у него на миллиметр короче, но бой более точный, а именно этот экземпляр был родной, собственноручно пристрелянный. Большим пальцем философ опустил предохранитель, а указательным дожал спусковой крючок до самого не могу.

Тот, кто, спотыкаясь, молча чесал по лесу, наконец шлепнулся. И, видать, хорошо приложился к старому корню, торчащему из утоптанной земли вершка на два. Бедолага прямо зарычал, попробовал вскочить на ноги, но грохнулся на колено.

Все это было на руку философу. Сейчас упавший беглец был отличной приманкой. Погоня была совсем близко, и она тоже не считалась с условностями — время от времени вспыхивал фонарик.

Философ поступил и разумно, и гуманно. Когда человек, догнавший беглеца, встал чуть ли не над телом, когда этот человек приказал отбросить подальше оружие, когда он подкрепил свои слова незамысловатой матерщиной, — тогда философ, переложив пистолет в левую руку, воздвигся из куста и правой нанес сзади рубящий удар по шее. Матерщинник лег.

— Вставай, — прошептал философ. — Идти сможешь?

— Ты кто? — спросил лежащий.

— Свой.

— Вовчик?..

— Нет, не Вовчик. Держи.

Сделав шаг, философ протянул беглецу руку. Но тот, скотина неблагодарная, попытался, зацепив его правую ногу своей правой же, левой брыкнуть в колено.

Беглец имел мало опыта в проведении подобных приемов, а философ, наоборот, опытом обладал значительным. Когда прием был завершен, оказалось, что беглец брыкнул воздух.

— Кретин, — сказал философ. — Давай вставай, пока этот не оклемался. А то мне его прикончить придется.

— Ты кто? — спросил беглец, уже не радостно, как в миг несостоявшегося узнавания Вовчика, и не агрессивно, а с недоумением.

— Какая разница? Вставай теперь сам. Только тихо.

Он перевернул обмякшего противника на спину, уверенно сунул руку ему в нагрудный карман и достал маленькую рацию.

— Шестнадцатый, шестнадцатый, я сорок третий, что случилось, шестнадцатый? — очень отчетливо произнес мужской голос.

— Слышал? — спросил философ. — Они его уже ищут. Надо убираться.

— А это? — спросил беглец, имея в виду рацию.

— А это с собой возьмем. Пригодится. Ты — Костомаров?

— А ты откуда знаешь?

— Лешка сказал. Сказал, что тут еще должны быть Сашка Фоменко, Вовчик Куренной и Витька Костомаров. Видишь — запомнил.

— Где Лешка? — поднимаясь уже без помощи, с таким кряхтением, которое помогает скрыть болезненный стон, спросил Витька.

— Потом расскажу. Тихо…

Философ прислушался. В лесу было тихо, и он опять включил рацию.

— Шестнадцатый, шестнадцатый! Я — шестой! Ответь немедленно! — это был уже явно голос командира.

— Шестнадцатый, сорок третий и шестой. Только трое провалились, что ли? спросил философ.

— Откуда я знаю! По-моему, их больше было. Кто-то же отрезал меня от Фоменко!

— Не ори. Вы были вдвоем с Фоменко?

— Какое твое дело?

— Какого черта ночью вдвоем по большаку разгуливали?

— Надо было — и разгуливали. Где Лешка?

— Нет Лешки.

— Как — нет? А Машка где?

— Ты, Костомаров языком ля-ля-лябудешь, или из леса выбираться? — хмуро спросил философ. — Пошли. По дороге объясню.

— Да кто ты такой?

Философ тяжко вздохнул.

— Егерь я здешний… то есть, тамошний… Когда вся эта заваруха случилась, и меня вместе с вами занесло. Удостоверение, что ли, предъявить?