Маршрут Оккама

— Какое еще животное? — вылупился на него тесть.

— Вымершее. Которого сейчас нет. А если мы его предъявим — значит, доставлено на машине времени.

— Беловежский зубр, что ли?! — заорал я. — Сами его ловите!

— Ну, зачем же зубр? Что-нибудь маленькое…

— Киви, — сказала Машка.

— Какое тебе киви? Их на базаре полно! — возмутились господа бизнесмены.

— Так называлась бескрылая птица, которую истребили в Новой Зеландии в позапрошлом веке, — сообщил я. — Жюль Верна читать надо!

— Кого???

Ну, в общем, компания у них была еще та. Мозги включались только при слове «проценты».

— Еще надо убедиться, что все эти аномалии Новодевичий действительно наблюдал. А то вот у нас дядя Костя из сорок седьмой квартиры раз в неделю зеленых чертиков видит. И поди ему докажи, что чертики — продукт алкогольного воображения, — это я решил внести долю здорового скепсиса.

— Ну так и убедись! Только поскорее!

Они вчетвером так на меня уставились, что Машка захихикала. Ну да, еще бы — то был голодранцем, ловцом богатых невест, а то вдруг оказался единственным спасителем!

— Нужны деньги, — сказал я. — Меня на самолетах бесплатно не катают. И командировочные.

— При чем тут самолеты? — спросил будущий тесть.

— При том, что, сдается мне, этот Новодевичий живет в Сибири, и все его аномалии — там же процветают. Вы хотите отправить меня в Сибирь поездом?

Они еще сомневались, давать ли мне деньги. Я так и ждал, что старый дурак заорет: «У меня все в обороте!» Ну уж тут бы я развернулся и вышел. В конце концов, на хрена нам с Машкой его согласие? Если через пару месяцев начнутся крупнейшие неприятности, она уже не будет богатой невестой. И все решится само собой.

Питерский умник полез к себе за пазуху. Все правильно: нахапал — поделись с товарищем. Мне даже страшно было вообразить разворованные ими суммы в рублях…

Наконец мы все сформулировали. Я немедленно отправляюсь искать этого Новодевичьего с его идеями путешествия во времени. Я не жалею денег на подкуп и взятки. Я имею право нанимать тех, кто мне потребуется, чтобы проверить все детали. Потом я организую что-то вроде экспедиции…

— А если она не вернется? — спросил я, вспомнив пропавшую в смутном пятне консервную банку. — Никогда?

— Значит, денежки — ку-ку, головка — бо-бо, — после долгого молчания сформулировал Горохов. — Если кто-то знает другой выход из положения пусть скажет. Я пока другого не вижу.

Сошлись на том, что, снявши голову, по волосам не плачут. Тот коммерческий риск, на который они идут, вкладывая деньги в сомнительную экспедицию, несоизмерим с финансовой и даже уголовной катастрофой, которая грянет, если сидеть сложа руки.

У Машки больше опыта в общении с библиотекой. Я добываю новости по своим личным каналам и скидываю их по Сетям. А она, когда ищет нужную книгу, переворачивает кучи каталожных карточек. Она и додумалась поискать самые ранние и самые поздние публикации Новодевичьего. Ранние — потому что всякий индивид сперва норовит опубликоваться в родных краях. Поздние чтобы убедиться, что он еще жив.

Таким образом мы установили, что родом наш аноним из города под названием Протасов, что публиковался на протяжении двадцати лет (по меньшей мере), и что последний след нужно искать в Москве, в бухгалтерии журнала «Наука и жизнь». Мы с преогромной радостью вылетели в Москву. Тайна псевдонима обошлась в коробку конфет и в полсотни зеленых, которых, кстати, можно было и не давать — но я не хотел экономить неправедно нажитые доллары.

Оказалось, что у Новодевичьего простая фамилия — Фоменко. Оказалось, он-таки по сей день живет в Протасове! Мы нашли этот город на карте и поехали туда поездом. Это уже не в целях экономии — просто поезд отплывал в шесть вечера, приплывал в десять утра, и если взять купе в СВ, то вся ночь — наша!

В Протасове мы отправились в редакцию городской газеты. Я предъявил свою пресс-карту и получил полное содействие. Сотрудница субботнего приложения «Прогрессор» покопалась в блокноте и дала нам телефон Аркадия Анатольевича Фоменко. А созвонились мы уже без посторонней помощи.

Но на встречу со знатоком хроноаномалий я пошел один — Машка после бессонной и трясучей ночи мечтала о постели, которая под ней бы не колыхалась и не дергалась со скрежетом и стуком. Я оставил ее в гостиничном номере и пошел в сквер к постаменту от недавно убранного памятника вождю. Очевидно, весь город там встречался. К счастью, я примерно знал возраст Фоменко. Мужик за сорок среди нервной молодежи был один.

Дядька правильно мне его описал — сухой, бесцветный, и в костюме совершенно никакой. Есть люди, созданные для кирзачей по колено и ватников. Вот это он и был.

Я все ломал голову — говорить или не говорить о проекте «Янус»? То есть о моей причастности к проекту? Решил, что не надо. Если я ему совру мол, дела идут успешно! — он, чего доброго, надуется, все-таки конкурирующая фирма. А рассказывать ему правду тоже нелепо. Неизвестно ведь, как он этой правдой распорядится.

В общем, сказал я так:

— Аркадий Анатольевич, мой будущий тесть читал ваши публикации, очень заинтересовался! Он готов спонсировать одну-две экспедиции, но хотел бы иметь научное обоснование ваших гипотез.

— Тесть — бизнесмен? — спросил Фоменко.

— Естественно!

— А он хоть слово поймет?

Фоменко не шутил — он очень спокойно относился к тому, что меня все еще возмущало.

— Он ни хрена не поймет, — ответил я, — но это и не обязательно. Он послал меня, для того, чтобы понял я и решение принял тоже я.

— Ну, тогда попытаемся объяснить. Нас ведь целая группа работает! похвастался Фоменко.

— Охотно познакомлюсь с группой.

Мы пошли к телефону-автомату. Он позвонил в какой-то вычислительный центр и попросил позвать Лешу. Потом объяснил, что Леша — прекрасный программист, и все матобеспечение гипотезы — его мозгов дело. Он даже специально написал огромную программу, с которой я еще познакомлюсь…

— Кроме того, мы проводим эксперименты не в полевых, а в лабораторных условиях. Вот сейчас вместе с Лешей пойдем к нашему третьему коллеге…

Этот Леша по фамилии Золотухин оказался примерно мой ровесник, но на две головы ниже и в очках. Я попробовал его разговорить, но он отвечал такими научными фразами, что я всякий раз затыкался. В конце концов я подумал так: ну, допустим, я тебе, Золотухин, не понравился, так ведь и ты мне не понравился. А нам с тобой не детей крестить, как-нибудь эти несколько дней перебьемся.

Потом мы сделали еще один звонок — человеку по имени Вовчик. Он был готов нас принять. А жил он за четыре квартала от Лешкиного института.

Мы вскарабкались на шестой этаж и я решил, что — все, пришли. Оказалось, там была еще лестница. И мы попали в очень странное место.

Еще при советской власти в доме, в хорошей трехкомнатной квартире, жил художник — любимец всяких там парткомов, горкомов, каких-то еще комов, лауреат всяких непроизносимых премий, чуть ли не сталинской. Горисполком — вот тоже слово на грани маразма — отдал ему чердак под мастерскую. Он же писал полотна размером с хорошую простыню — всякие там жатвы в передовых колхозах, прокатные цеха на передовых заводах и тому подобную ахинею. Помер он, пережив на много лет свое величие, но чердак у него до самой смерти не отняли. Забыли о нем, надо полагать. Потом туда забрались бомжи, и их несколько лет не могли выкурить. И кодовый замок в подъезде ставили, и ментов вызывали — ни фига! Несколько недель тихо, а потом выясняется — они опять туда вернулись и гадят там, где спят. В конце концов на чердак нашелся претендент из того же дома. Он поговорил с кем надо, дал в лапу кому надо, выпер последний бомжовый десант и заделал все дырки, через которые они проникали.

Это все я услышал за чаем. А сперва, когда увидел чердачный пейзаж, обалдел. Вот бы сюда, думаю, мою Машку! Она бы оценила дизайн!

Дизайн возник без всяких стараний хозяина, сам собой. Дальних углов он не касался, там громоздилась всякая дрянь, а посередке свисали со стропил тросики, к ним чуть ли не бельевыми прищепками крепились плакаты. Это были кошмарные плакаты, какие раньше учителя приносили на уроки — с нервной системой, с кровеносной системой. еще с какими-то синими и красными трубочками, пронизывающими реалистически выписанное разрезанное свежее мясо. Целый угол был отведен под рабочее место — с неплохим пентюхом, со всей периферией. И еще был стол с приборами, которые тоже кого угодно бы озадачили. Один, самый большой, так и вовсе стоял сбоку на низкой скамейке. Он представлял собой большой жестяной таз, а на дне таза из черного агрегата торчали вверх трубки разной длины. Возле стола я увидел дачный душ. Если кто не знает, что это за штука, могу объяснить. Я его видел еще маленьким, потом я приезжал в те края, но вместо него была вполне нормальная душевая в новом доме. Большая облупленная бочка на длинных деревянных ногах — вот что это такое. Дно бочки — где-то на уровне моего носа, и примерно оттуда торчит труба с дырявой насадкой. И лестница, чтобы ведрами заливать в бочку колодезную воду. Летом от солнца бочка нагревается. Становись под насадку, откручивай вентиль и принимай душ! Вот только у чердачной бочки ничего такого не было. Из нее выходила обыкновенная черная резиновая труба и уныло свисала вниз.

Пока я разглядывал этот дикий дизайн, Фоменко здоровался с хозяином. Который, кстати, довольно неохотно поднялся ради нас с большого дивана.

Хозяин Вовчик оказался здоровым дядькой с широкой физиономией, с квадратным подбородком, а на лбу лежали, как приклеенные, четыре зачесанные справа налево светлые пряди. На кабинетного ученого он был похож примерно так же, как новенький красный мэрс — на старую зеленую лягушку. Похож он был на одного французского киноактера из очень старых видиков, тоже такой мясистый питекантроп, вот только вспомнить бы, как того деда звали…

Леша сразу оказался за компьютером и заработал с такой скоростью, что я остолбенел — все на экране мелькало в безумном темпе, и он ведь не притворялся, будто понимает в этих разноцветных овалах и параболах, он действительно понимал!

Я не мог называть Вовчиком человека на десять лет себя старше, да и от него немного уважения не помешало бы. Поэтому я представился официально и даже назвал свою должность в агентстве — ведь я еще не уволился.

— Володя, безработный, — сказал в ответ он и потряс мою руку.

Зная, что ему принадлежит и прекрасная квартира в доме, и этот чердак, я изобразил удивление.

— Да надоело мне вкалывать! — откровенно признался он. — Я свое отработал, пускай теперь на меня другие горбатятся. А мне есть чем заняться. Я тут лежу, думаю и уже много чего придумал. А лежу потому, что на всю жизнь настоялся. Я, Вить, десять лет барменом за стойкой проторчал.

— Хорошо вы тут устроились. А это что? — спросил я про жестяной таз с трубками.

— А это действующая модель мироздания, — скромно отвечал хозяин.

Очевидно, Фоменко ждал вопроса и предвидел ответ. Он смотрел на меня с интересом — ну-ка, чем я отвечу на подобный маразм?

А я проклял тот день и час, когда ввязался во всю эту историю. День и час были давно — когда я заполучил в руки стопку документов по безумному проекту «Янус». Вот и нужно было гнобить эту пакость на корню!

— Включить? — безмятежно спросил Вовчик.

Я опять вспомнил французского актера, опять напряг мозги — и опять имя куда-то проскользнуло и спряталось.

— Немного потом.

— Хорошо. Так вот, Аркан сказал, что тебе нужно про мою теорию времени и пространства… Садись, я все сейчас быстренько объясню!

Я сел. Хорошо, что на диван. Мог и мимо.

— Вот ученые пишут, пишут, нагородят такого, что без поллитры не поймешь, а я сел как-то и по-простому все придумал, — сказал, шлепаясь рядом, бывший бармен. — Хотя — нет! Я одну статью в газете прочитал, она меня надоумила. Знаете, в субботнем приложении, в «Прогрессоре», там про все пишут, и про религию, и про привидения. Смысл был такой: мы все думаем, будто есть только три измерения, длина, ширина и высота, а четвертое время, а один ученый высчитал, что у времени тоже есть несколько измерений, тоже вроде бы четыре. Я прочитал и стал воображать — как это?..

Я угукнул — тут четвертое измерение непонятно как вообразить, а этот красавец, стоя за стойкой, представлял себе пятое и шестое!

— И я начал их рисовать.

— А посмотреть можно?

— Сейчас!

Он полез в стопку распечаток и вытащил действительно странную картину.

— Это мне сын сделал, — объяснил бывший бармен. — Олежке моему шестнадцать, от компьютера за уши не оттянешь, когда я его попросил, он даже обрадовался! Ну, вот. Это — пространство.

Пространство на мой дурацкий взгляд выглядело как рулон обоев, который сам собой начал разворачиваться.

— Я для понятливости представил пространство двухмерным, — объяснил изобретатель. — Вот тут, скажем, наша Солнечная система…

Он показал пятнышко.

— Очень похожа, — согласился я.

— Можно вывести на монитор с максимальным увеличением!

— Не надо!

Обменявшись этими воплями (его — восторженный, мой — исполненный ужаса), мы продолжали изучать теорию времени и пространства, разработанную бывшим барменом.

— Сперва был Большой Взрыв — слыхал про такой?

— Слыхал.

— До Большого Взрыва не было ни времени, ни пространства, а в результате они появились, — уверенно сообщил он. Информация была, надо полагать, тоже из «Прогрессора».

— И про это слыхал.

— А ты вот о чем подумай. Пространство — оно стабильно, ни прибавить, ни убавить, она замкнуто на себя. Если где-то отнимется, в другом месте столько же прибавится. Пространству дай волю — оно будет сидеть на месте, как валун при дороге, и никуда не двинется. Ну разве что энтропия… — с явным огорчением и чувством неловкости за ленивое пространство, сказал бывший бармен.

— Да, энтропия — это серьезно, — согласился я, чтобы подвигнуть его к дальнейшим откровениям.

— Ну а время — оно же движется!

Тут он был совершенно прав! Достаточно взглянуть на любые часы, чтобы в этом убедиться… Вот мои недвусмысленно сообщали: хозяин, ты уже полчаса торчишь без толку на этом чердаке.

— Время движется, — повторил он, я бы сказал — с удовольствием. — Но время трехмерно. У него есть длина — есть?

— Есть.

— Ширина и высота! А что внутри?

— То есть как?..

— Внутри — плотность! Время имеет плотность, это я тоже где-то читал. В разных местах — разную.

Я твердо решил, когда вся эта хренотень закончится, добраться до бездельников из «Прогрессора» и устроить им райскую жизнь.

— И вот представь… Тут — эпицентр Большого Взрыва… — он показал на кривую многоконечную звезду внизу другой картинки. — Родилось пространство и родилось время. Пространство — как ком материи, а время как поток другой материи. И время стало пихать пространство вперед, продвигая его по временной оси от Большого Взрыва к полной победе энтропии. Вот — первичный поток времени и первичное пространство.

От звезды шли толстые стрелки, упираясь в очень туго скрученный рулон.

— А потом началась энтропия. Пространство стало расползаться, в нем появились дырки, то есть, менее плотные участки, а поток времени стал… ну…

— Ветвиться, что ли?

— Вроде того, — он вернулся к тому рисунку, который достал первым. Время все еще продвигает пространство, но кое-где проскакивает в дырки…

— В проколы, — поправил Фоменко. Я даже и забыл, что он тоже присутствует.

— И эти маленькие временные потоки соединяют разные точки пространства. Скажем, входишь ты в прокол на Семеновском болоте, а выходишь в Версале! В каком-нибудь там древнем веке…

Дался им этот Версаль, подумал я, зациклились на нем! Однако бывший бармен до такой степени похож на французскую кинозвезду, что он-то как раз имеет право мечтать о Версале…

— Погоди! — тут до меня дошла нелогичность объяснения. — Если меня в месте прокола подхватывает временной поток, то он меня затащит в тридцатый век! Или в тридцать пятый. И там я и останусь. Какой же смысл?..

— Ты не с того конца начал, Володя, — вмешался Фоменко. — Покажи ему обратное движение.

Бывший бармен встал и подошел к кровеносной системе на бельевых прищепках.