Литературная Газета 6428 ( № 35 2013)

Вот он мамы моей портрет!

Поскорей поглядите, мои друзья,

как прекрасна мама моя!

Теги: Улуро Адо , Гаврил Курилов , поэт , публицист , учёный

Боль никуда не делась

Фото: Художник Николай Курилов

Художник по самоощущению и призванию, писатель и исследователь истории юкагиров и их языка, Николай Курилов работает над каждым "текстом" - графическим и словесным, как сам считает, «долго, честно и от самого сердца». В литературе он начинал со стихов для детей. Но критика их не заметила. Проглядели учёные и фантастические рассказы юкагирского автора. А художник хотел написать ещё и роман об истории и современной жизни юкагиров. Но получилась страшная трагедия, Курилов даже испугался, он не хотел, чтобы его народ ждала безысходность, и рукопись сжёг. А боль всё равно никуда не делась. Она осталась.

Из работ, написанных Куриловым в постсоветское время, я бы выделила его книгу «Хай!». Это дневник путешествия писателя к североамериканским индейцам. Ценный первоисточник, лишённый догматизма, предубеждённости и низкопоклонства перед Западом.

В 2007 году у Курилова вышла книга «Олени на пальцах», состоящая из шести пьес о детях тундры. Главный мотив этого сборника – сохранение родного языка, с которым «легко жить в тундре», равно как и игра «олени на пальцах» научит маленького человечка уважительно относиться к прошлому и на этом строить своё будущее.

Ещё есть у художника книга верлибров «О вчерашнем вспомню[?]». Но, увы, она до сих пор не издана…

В одну из наших встреч Курилов заметил: «Мы не соответствуем европейскому читателю, но соответствуем своему». Доля правды в этом есть. Но это «несоответствие» не должно отталкивать, а напротив – пробуждать интерес. Пример тому – творчество ханта Еремея Айпина и ненцев Юрия Вэллы и Анны Неркаги, произведения которых активно переводятся на английский язык. Тексты Николая Курилова чрезвычайно интересны и, несомненно, нашли бы отклик у европейского читателя. Юкагирский художник в этом плане очень рассчитывал на сотрудничество с известным американистом Александром Ващенко, который открыл для русскоязычного читателя литературу североамериканских индейцев, а англоязычному читателю – творчество ненца Юрия Вэллы. К сожалению, Ващенко не так давно умер. Надо отметить, что сегодня вообще найти переводчика почти невозможно. Курилову самому приходится делать и подстрочники, и переложение. Что, может, и неплохо, ведь юкагиры зачастую говорят намёками. В этом, наверное, тоже скрывается то самое «несоответствие» артикулирующей всё и вся современной культуре, которое исчезнет, если читатель будет искать не «экзотику», а откроет своё сердце для понимания менталитета юкагиров, кочевого народа, поселившегося в Арктике более шести тысяч лет назад.

Юлия ХАЗАНКОВИЧ

Теги: Николай Курилов , художник , юкагиры

Страхи и комплексы герпетолога

Михаил Золотоносов. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940-1960 годов). – М.: Новое литературное обозрение, 2013.– 880 с. – 1000 экз.

Пожалуй, ни в одной стране мира так не любят ковырять болячки истории, как у нас. До сих пор многие пишущие исследователи-"правдолюбцы" продолжают привлекать внимание к себе, эксплуатируя тему «страшного большевистского ига».

Своего отношения ко всему советскому автор не скрывает: с 12 лет мечтал он о крушении ненавистного строя. Правда, до поры маскировался под законопослушного гражданина, через силу пользовался правами на бесплатное образование, медицинское обслуживание, в общем, вёл жизнь скучного конформиста. Но когда грянул звёздный час всех «подпольщиков» – горбачёвская перестройка, – Золотоносов дал выход своей графомании (это не обвинение – он не скрывает своей болезненной тяги к сочинительству). Неприметный доселе человек оказался включённым в процесс демонтажа системы и принялся активно писать для либеральных изданий. Золотоносов из породы тех, кто, по точному выражению философа Зиновьева, целится в коммунизм, а ранит – Россию.

Почтение к русским писателям у Михаила Навталиевича отсутствует напрочь. Его занимает всё испорченное, запретное, непотребное. Неслучайно книги Золотоносова выходили в скандальной серии «Русская потаённая литература». «Порок живописен, а добродетель так тускла» – эти слова Розанова Золотоносов использовал как эпиграф к одной из своих книг, и, думается, неслучайно, ибо они отражают и его творческое кредо: выступать этаким адвокатом дьявола. Он может хвалить опусы Владимира Сорокина в рецензиях или анализировать ненормативную лексику у Тимура Кибирова и Николая Кононова. И всё «как бы по науке», вроде бы с литературоведческих позиций, но анализ сводится к излюбленной триаде Золотоносова – блуд, мат, антисоветизм. В общем, пишет он по методу «у кого что болит».

«Гадюшник» – тринадцатая по счёту книга автора. Ни о какой объективности в освещении происходивших в Ленинградской писательской организации процессов речь не идёт – уже в хлёстком названии увесистого фолианта явно обозначена позиция автора.

Манипуляция документами – приём нехитрый; всего-то надо вывалить на читателя ворох архивных материалов и снабдить комментариями, в которых с уверенностью очевидца объяснить, где чёрное, а где белое, кто плохой, а кто – жертва обстоятельств.

Главный объект инвектив Золотоносова – это писатель Даниил Гранин. Есть ещё фигура поэта Прокофьева, предшественника Гранина на посту главы ленинградских писателей; он в интерпретации Золотоносова кажется инквизитором от литературы и явным анахронизмом уже в «оттепельные» годы. Но сегодня многие изменили взгляд и на эту фигуру. Вот и Александр Кушнер недавно публично назвал Прокофьева «неплохим поэтом». А Эдуард Пашнев и вовсе написал о Прокофьеве из-за океана: «Хороший поэт, толстый, добродушный человек[?]»

Как и каждый человек, Гранин, разумеется, не безгрешен, но автор настойчиво указывает на пороки писателя, стараясь максимально очернить имя живого классика. Таковы законы жанра разоблачений. И для осуществления задачи «демифологизации» хороши все средства.

Чтение приведённых в книге материалов – дело утомительное. Остаётся неприятный осадок. «Прозаседавшиеся», более точного слова не подберёшь. Так, ленинградские писатели-коммунисты подвергли жёсткой критике поэтессу-блокадницу Ольгу Берггольц и нобелевских лауреатов Иосифа Бродского, Бориса Пастернака, Александра Солженицына. История расставила всё по местам: хулители в основной массе забыты, побиваемые камнями инакомыслящие увековечены. Да, это не должно повториться, да, художника нельзя заставить ходить строем, как нельзя приказать светить солнцу в заданные часы или установить для птиц единую тональность. Но неужели не было ничего хорошего в деятельности огромной организации? Никому не помогли? Не посеяли хотя бы «разумного и доброго», уж если не «вечного»? Быть не может!

И не стоит забывать, что, когда Гранин возглавлял Ленинградскую писательскую организацию, он был не просто литератором, но политиком, а тут уж без маневрирования никак нельзя. Но Даниил Александрович нам интересен как художник слова, чьему перу принадлежат «Искатели», «Иду на грозу», «Зубр», он интересен нам как соавтор «Блокадной книги» – в этих произведениях слышен его голос писателя и гражданина.

У неискушённого читателя по замыслу автора, вероятно, должна родиться мысль: может, и не стоит ностальгировать по этому совку, раз там такое творилось? Золотоносов намеренно сводит историю страны к собраниям, на которых и впрямь – чего скрывать – было много словоблудия. Но ведь не ограничивалась жизнь выступлениями, прениями, репликами и подковёрной борьбой! Ведь великая русская литература не исчезла, не оскудела, а продолжала пополняться шедеврами и в советское время. Всё это автор, несомненно, знает, но упрямо гнёт свою линию – ведь ломать куда легче, чем строить, и книга с деструктивной концепцией быстрее найдёт издателя, а потом слава, пусть и Геростратова, хоть на миг озарит темноту в душе.

Владимир АРТАМОНОВ

Вертоград изречённый

Лидия Григорьева, без сомнения, получила свой дар, "прозрений благодать", «из первых рук». Её жизнь, её творчество - многогранный роман о саде земном, через энергетику поэтического слова перерастающем в небесный вертоград; сокровенный рай земной в её стихах становится «вертоградом изречённым», драгоценным достоянием всех, кто соприкоснулся с поэтическим миром Григорьевой.

Почему поэтов так манит, притягивает тема сада? С древнейших времён в мировых религиях, в том числе в христианстве, сформировались представления о саде как о прообразе утраченного рая. Не устояла перед ним и Лидия Григорьева, оставила свой изящный след:

Дорожки ботанического сада.

Лианами опутаны ступни.

Мелькает тень преступного де Сада,

смотри, не оступись и не спугни.

Тогда увидишь, как в зелёном мраке,

в тени роскошных замшевых дерев,

появятся магические знаки

и вспыхнут, и поблекнут, отгорев.

Григорьева умеет мгновенно рождать и множить свои поэтические сады, прекрасные то как мыльный шар в радужно-прозрачном сверкании, то как подброшенная в воздух зимняя чёрно-белая схема, одним дуновением вдохнуть в них Божий дух. Да, её мир хрупок на вид, но разве не так же хрупок сам человек и всё мироздание? И разве не удивительно сильна эта хрупкость – ведь человек может легко умереть от лёгкого удара в висок и прожить длинную полноценную жизнь после того, как пуля пробила ему голову?!

Сады-миры Лидии Григорьевой то приближаются к небесному образу, то отдаляются от него, прибитые к земле полярным морозом (раннее детство поэтесса провела на Крайнем Севере) – «снежный сад, что путь собой венчает», который «не поглощает свет, а излучает», – образы почти арктического одиночества:

В этом городе ни деревца, ни сада,

здесь и воздух тяжелее самосада.

Снова сердцу пустеть, как улице в полночь,

где носится ветер и «скорая» помощь.

Или втиснутые в тихий земной рай «садочка» возле родной хаты (школьные годы Лидия провела на Украине), где висит над стеной ковёр бабушки Груни – «дивчина и хлопец, понуривший голову конь». Оттуда, из этой страны-сада, – яркие видения буйного торжествования природы, кипение страстей и мыслей. Её первые стихи кипят полноцветием, живописным изобилием, напоминая «венчание плодами» Н. Заболоцкого. Ахматовское: «когда б вы знали, из какого сора...», только – на свой лад, в своём саду, где, если так можно выразиться, и сор другой, и произрастающие из него стихорастенья. Л. Григорьева переосмысливает контекст восточной, русской и европейской философий сада, притягивая всё новых и новых исследователей, тех, кто может понять и оценить её великолепные мифологемы садов разного типа: реальных и «мыслимых», столичных и провинциальных, садов иных эпох и иных земель, духовных и небесных.

Как бы ни жила я суетно –

всё в сундук судьбы слагалось.

Красота неописуема!

Слишком поздно догадалась.

Настоящий поэт обязан сотворить свой поэтический вертоград – и Лидия Григорьева его сотворила, причём такой, какого больше ни у кого нет. Осмысление поэтом реального сада приводит к акту творения нового мира. Григорьева с жадностью рассматривает этот мир широко раскрытыми глазами, находится в беспрестанном мистическом восторге и трепете перед ним, в её поэтических силах создать шедевр из всего, использовать всё до последней щепочки и «гнили», осознавая, что Божие творение, растение – это, по Мандельштаму, «не скучный побег, а грозовое событие».

Григорьевой присущи горькие прозрения, она отчётливо видит, чует, что райские кущи граничат с «волчьей степью», где всё поросло «буркун-травой», камышом, степной полынью да ковылём, более того – она там не раз скиталась, сама себя изгоняя из вертограда. Поэт вдруг впадает в сомнения – не создала ли она «рай-тупик» или не возвращается ли постоянно в «другое место», туда, где идея рая разрушена первородным грехом, не попадает ли в «оману», услужливо подсовываемую ищущей душе лукавым (а в эту ловушку попадаются многие):

О, мистики, садовники и маги!

О, сад теней! И наводящий страхминдальный

привкус сатанинской влаги

на жаждущих, искусанных губах!

Обывателя или поэта «среднего звена», благоденствующего в мелких темах, ужаснула бы идея пойти до конца, выясняя – нет ли за прекрасным видением пыльного задника, тёмного чулана или бездонного обрыва. Но Григорьева исследует свой мир, свою душу с бесстрашием естествоиспытателя, безо всякой пощады к себе. Она вырывается, выламывается из тесных рамок сада-быта, «скучного сада» – и что же?! Снова оказывается в очередном саду:

Разбить окно и выброситься прочь:

там жизнь, там ночь –

раскинулись деревья...

Преодолевая одиночество, «пустоту» и «немоту», поэт вновь и вновь бросает вызов, предпринимая метафизическое бегство души к иному саду, от бесплодного – к плодоносящему. В этом суть судьбы поэта, его предназначение, и Григорьева ни на йоту не отступает, не изменяет себе.

Много лет знакома с Лидией Григорьевой, дружу с ней, и все эти годы всё более преисполняюсь уважения и восхищения к её личности, к её жизни. Иногда мне кажется, что плотская её оболочка настолько стёрлась, истончилась, что это уже почти и не человек во плоти, а некая стихия – порой грозная и грозовая, несущая разрушение всему ветхому, слабому, но гораздо чаще – прекрасная и светлая, сверкающая, жизнеподательная. Её естественная, невероятно сильная способность к творчеству, духовная энергия, обнаруживающая себя через философскую лирику, есть вечный импульс к рождению высокого искусства, символом которого являлся и является сад, безудержно разрастающийся далеко за границы видимого мира, утверждая бессмертие духа.

Наталья ЛЯСКОВСКАЯ

Теги: Поэзия , Лидия Григорьева

Русская библиотека в Поднебесной

В этом году почётным гостем ярмарки стала Москва. Впервые зарубежная столица выступает в таком качестве. До этого подобной чести удостаивались только государства. Потому и российская выставочная экспозиция в основном была представлена книгами, так или иначе связанными с московской тематикой и изданными при поддержке Правительства Москвы. Наш раздел на выставке занял несколько небольших стендов. Конечно, в сравнении с тем книжным богатством, которое мы видели семь лет назад, когда на очередной Пекинской книжной ярмарке как почётный гость присутствовала Россия, это немного. Зато посетителей, как я заметила, привлекло качество представленных изданий.

Это прежде всего замечательная серия Фонда Д.Б. Зимина "Московское время" - фотопринтные альбомы с видами старой Москвы и современными фотографиями, репродукции фототипий панорамы Москвы, снятой с храма Христа Спасителя в 1867 году, московские гравюры Делаберта. Это и интереснейший альбом истории московской фотографии за 100 лет (1839–1939), изданный «Планетой», и уникальный трёхтомник по культуре средневековой Москвы «Исторические ландшафты», подготовленный Институтом археологии РАН (издательство «Наука»), и многие другие содержательные издания подобного рода, к тому же являющие собой высочайшие образцы полиграфического искусства. Кстати, и наша литгазетовская книга «Московский год прозы – 2010», изданная при поддержке Московского совета по книгоизданию и редакции «ЛГ», тоже заняла своё достойное место на нынешней выставке. Специальный тематический раздел был посвящён актуальной российской китаистике и русским переводам с китайского.

Конечно, любая книжная ярмарка – это не только экспозиция, но и семинары, и литературные вечера, и презентации, и встречи с читателями. Одна из таких встреч прошла в Российском культурном центре. Свои новые работы представили писатели Дмитрий Глуховский и Павел Басинский. Интерес вызвала и презентованная известным китаистом Борисом Горбачёвым его книга об истории храма Успения Божьей Матери на территории российского посольства в Пекине.

Но главный итог нынешней Пекинской ярмарки – в её конкретных результатах. Она дала старт масштабному книгоиздательскому проекту «Русская и китайская библиотеки». Планируется издать как в бумажном варианте, так и в электронном виде 125 томов переводов литературы наших двух стран. Это будут книги и классиков, и современных авторов. Главное теперь – проблема выбора. Думаю, что наше Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, выступающее в этом интересном и насущно необходимом проекте с российской стороны, проявит должную объективность и представит китайскому читателю всю полноту современного русского художественного слова в его самых талантливых образцах, учитывая, кстати, и читательские предпочтения самих китайцев. А они их наглядно продемонстрировали, удостоив в течение последних нескольких лет своей престижной ежегодной премии «За лучший зарубежный роман» таких наших разных авторов, как Юрий Поляков и Александр Проханов, Валентин Распутин и Людмила Улицкая и многих других.

ПЕКИН

Теги: Библиотека , ярмарка , Пекин

Пятикнижие № 35

ПРОЗА

Александра Коротаева. Наша счастливая треклятая жизнь. - М.: АСТ; CORPUS, 2013. – 272 с. – 2000 экз.

Каждый помнит своё и по-своему, и азарт чужих воспоминаний заражает нас, почти магическим образом запуская механизм нашей собственной памяти. Повесть Александры Коротаевой основана на подлинных событиях. Это смешные и горькие, забавные и пронзительно откровенные истории, рассказывающие о детстве автора, которое проходило сначала на берегу Чёрного моря, в Крыму, а затем в столице Сибири – Новосибирске. Время действия – 60–70-е годы минувшего века. Одним та эпоха покажется не такой уж и далёкой. Для кого-то она – неведомый мир, странный, а часто и до неправдоподобия абсурдный. Однако из прошлого в этой книге протянуты прочные нити в настоящее: из неё мы многое узнаём о взрослой жизни героини повести и о нашем сегодняшнем времени. Александра Коротаева окончила Высшее театральное училище им. М.С. Щепкина, курс народного артиста СССР М.И. Царёва. Повесть "Наша счастливая треклятая жизнь" – её литературный дебют.

ПОЭЗИЯ

Юрий Шестаков. Земное притяжение. Избранное. – СПб.: Родная Ладога, 2012. – 382 с. – 1000 экз.

Уже два года, как с нами нет Юрия Шестакова. Но поэты возвращаются к читателям своими книгами. В издательстве «Родная Ладога» вышла в свет книга избранных произведений поэта. Юрий Шестаков был кровно связан с Курской землёй, где он родился, ярко воспел Ленинград-Петербург – город, в котором состоялась его поэтическая судьба, был в гуще земной жизни, путешествуя, общаясь с людьми. Он размышлял о смысле человеческой жизни, был философом, воспринимающим мироздание в космическом масштабе.

Не потому ль так просторны для зренья и слуха

наши исконные реки, леса и поля,

что для широкого вольного русского духа

не по размаху любая другая земля?

Книгу открывает вступительное слово известного поэта Арсения Тарковского, который писал о поэзии Шестакова: «Его стихи производят на меня столь сильное впечатление, что, по-моему, я имею право утверждать: это стихи истинного поэта, талантливого поэта, зрелые по форме и глубокие по мысли и чувству».

МЕМУАРЫ

Андрей Тарасов. Лаврушинский венок в лицах и страницах. – М.: Новая элита, 2013. – 464 с. – Тираж не указан.

Андрей Тарасов работал собкором «Комсомолки», трудился в «Правде» и «Литературной газете». Опубликовал повести «Танки любят идти напрямик», «Обратный билет», «Болотный марш», «Оболочка разума». Роман Тарасова «Безоружный», вышедший в том же издательстве, что и представляемая книга, выдвигался на премию Букера. И вот теперь – книга о легендарном Доме писателей в Лаврушинском переулке, около Третьяковки – доме, собравшем под одной крышей множество знаменитых когда-то – или поныне – имён. Пастернак, Олеша, Паустовский, Нилин, Яшин, Инбер, Погодин, Русланова – всех не перечислишь. Чем они дышали, что писали в этом сером аквариуме? Как вселялись в престижный дом и как там жили великие жильцы. «Титаник» ли это советской литературы – или памятник её немеркнущей славы? Подробно, местами иронично, а местами с пиететом автор рассказывает о каждом жильце и об их далеко не всегда безоблачных взаимоотношениях.

БИОГРАФИИ

Николай Богомолов, Джон Малмстад. Михаил Кузмин. – М.: Молодая гвардия, 2013. – 395 с. – (Серия «ЖЗЛ»). – 5000 экз.

«Разгадать загадку Кузмина». Что это: типовой биографический ход, подразумевающий, что загадка есть в жизни любого человека? Или всё же была какая-то особая, признанная ещё современниками тайна? Богомолов и Малмстад считают: он был неуловим. В воспоминаниях предстаёт какой-то один из его многочисленных ракурсов, ничего объёмного. Музыкант и музыковед, набожный старообрядец, в конце жизни охладевший к вере, почитатель Шекспира, Гёте и Лескова, он любил подчёркивать своё французское происхождение, в то время как Блок писал о нём: «[?]творчество Кузмина имеет корни, может быть, самые глубокие… прорывшиеся в глухую черноту русского прошлого… Многое в нём побуждает считать Кузмина явлением исключительно наносным, занесённым с Запада. Но это – обман». Подобная характеристика была дана Кузмину и незадолго до смерти, которую он, не пожелавший эмигрировать поэт Серебряного века, встретил в Ленинграде в 1936 году. Быть может, в отличие от многих других суждений о нём это было справедливо.

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Иван Соколов-Микитов. Год в лесу. – М.: Речь, 2013. – 128 с. – 7000 экз.

Одним милы суровые горы, другим – солнечное морское побережье, третьим – сухие бескрайние степи. Но никого не оставит равнодушным на первый взгляд скромный среднерусский лес. Невидимой жизнью полнится он зимой, оглушает птичьими голосами весной, спасает от зноя летом и радует своей яркой и чуть печальной красотой осенью. Это не энциклопедия, не сборник научно-популярных текстов. Это скорее всего то, что в прежние времена именовали природоведением. Перед вами проходят раннее утро, полдень, вечер, сумерки, ночь в разное время года, но с одними и теми же героями – обитателями леса. Вот зайчик зимой, а вот он же весной, летом, осенью. Вот лось, вот медведь, волк, тетерев, глухарь, лис, рысь, ворон, сова... Тонкие и увлекательные рассказы Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, проиллюстрированные Георгием Никольским. Краткие зарисовки из жизни лесных обитателей интригуют читателя, дают возможность ощутить всю прелесть родной природы и даже разгадать её тайны.

Теги: Проза , Поэзия , "Молодая гвардия" , Соколов-Микитов