Неизданный Федор Сологуб

130

Не носил я богатых одежд, Не лелеял надменных надежд. Я профессором, верно, не буду. Мне министром не быть никогда. Это вы проникайте повсюду, Пролезайте ужом, господа. Если мимо промчится карета, Где сидит госпожа, разодета, И с презреньем меня оглядит, Я не зависть в душе ощущаю, И не стыд меня горький томит, И не злобой мятежной пылаю. Может быть, это все во мне есть, — Чего нет в человеке, Бог весть! — Но твержу я себе, что не надо Эти низкие чувства питать, Низойти до ползучего гада, И душою совсем обнищать. Я иду по дороге широкой. Не беда, что иду одинокий. То трава, то порыв ветерка Приласкают мне ноги босые. Ах, дорога моя далека, Что же мне все усмешки чужие! 19 июня 1903

131[36]

Здесь над людьми везде царят Уставленные кем-то сроки, А если люди проглядят, Возмездья сроков так жестоки! Ах, если б можно было жить, Как ангелы живут беспечно, О малых сроках не тужить, К великим устремляться вечно! От заповеди: «Не зевай!», — От наставленья: «Сам виновен!» — Уйти в желанный сердцу рай, Который свят и безгреховен. Но срокам утоленья нет. В темнице сроков тесных бейся. Стремись на ясный Божий свет, И на бессрочное надейся. 27 июня 1903

132[37]

Сверну-ка я с большой дороги Вот этой тропкой в тихий лес, — Там отдохнут босые ноги. Мечта умчит в страну чудес. Под этой сладостною тенью На мягких, неизмятых мхах Я наслажусь блаженной ленью, Далеко унесусь в мечтах. Где, на проталинке сверкая, Тихонько плещет ручеек, Я, ноги в воду опуская. Забуду, что мой путь жесток. Пускай придет лесная нежить И побеседует со мной, И будет дух мой томно нежить Своей беспечной болтовней. Придите, карлики лесные, Малютка зой, и ты приди, И сядьте, милые, простые, На тихо дышащей груди. Хоть волосочков паутинных Нельзя заплесть или расплесть, Но в голосочках шелестинных Услышу радостную весть, Что леший нас не потревожит, Яга с кикиморою спят, И баламут прийти не может Туда, где чудики сидят. 29 июля 1903

133

Я к тебе головою приник, Неподвижная злая стена, И печальные речи твердит мой язык, — И была холодна и темна. Ты не знала меня, да и знать не могла, И молчала ты вся, от угла до угла. 13 мая 1905

134[38]

Не один я в тесной келье, — Ты ко мне на новоселье В час полуночный пришла, Улыбнулась и склонилась На кровать, где ты томилась, Где безмолвно умерла. Полежу с тобою рядом, Налюбуюсь мертвым взглядом, Руку мертвую возьму. Тонкий локоть крепко согнут. Губы мертвые чуть дрогнут, — Что шепнешь ты, я пойму. У меня ли есть отрада, — Капли сладостного яда От тебя, моя сестра. Срок настанет, ты развяжешь Узел пут моих, и скажешь, Что пришла и мне пора. 2 октября 1907

135

Есть улыбки, зыбкие, как пляски. Что же пояс и повязки! Распахнем одежды, и помчимся так легко! Мы ликуем, как и прежде, И в ликующей надежде Мы умчимся далеко. 10 ноября 1907

136

Не стыдясь людей, она Пляшет белая да голая. Скоморохова жена Быть должна всегда веселая. Поплясала, — поднесут Чарку крепкой, сладкой водочки, Покататься повезут По реке на легкой лодочке. Станет жарко, так в реке Знай купайся, сколько хочется, Знай плещися налегке, — Юбки нет, так не замочится. 11 января 1910

137

Ведь вот какое было дело:     Жил-был в селе осел.     Работать надоело, В Москву за сказками пошел. Там в человека обратился,     Купил себе пиджак,     В село он возвратился, — Ему в селе дивился всяк. Рассказывал он сказки людям,     Чтоб глупых забавлять,     Но мы-то их не будем В стихах и в прозе повторять. Ведь и в селе не раз случилось, —     Как брякнет что спроста,     Отведать приходилось То крепкой палки, то кнута. И правда, что тут удивляться!     Что было, то и есть.     Ослу куда деваться? Ослу ослиная и честь. 2 февраля 1910

138[39]

За плохое знание урока Элоизу Абеляр жестоко Розгами, — не раз уж, — наказал. Слышал дядя вопли милой девы, Слышал дядя грозный голос гнева, И, довольный, руки потирал. — Элоиза знает очень много, Только все ж учитель должен строго К высшим знаньям девушку вести, Многих юношей она умнее, Многих мудрых стариков мудрее, Но к наукам трудны всем пути. — Ах! каноник глупый! непонятно Простаку, что деве так приятно На коленях милого лежать, Чувствовать карающую руку, И на возрастающую муку Воплями свирельно отвечать. Не поймет каноник, — Абеляра Так волнует эта ласка-кара, Так терзаемая плоть мила, И не с хриплым гневом, а с любовью Орошает кара деву кровью, Как забава райская, светла. И на тело, где пылают розы, На багряный свет от каждой лозы, На метанье белых, стройных ног, На мельканье алых пяток голых, Окружен толпой харит веселых, Улыбается крылатый бог. 4 февраля 1910

139[40]

Старый дом развалится, Домовой не сжалится, В новый дом уйдет, И на новоселие, На свое веселие Всех чертей сберет, Нежитей, кромешников, Угловых приспешников. Леших, водяных, Старую кулиману, На печи поиману, Два десятка лих. 23 февраля 1910

140

Болен хоженька Уж четыре дня. Милый боженька, Пожалей меня. Исцеление Ты сынку пошли. Страшно тление В глубине земли. Мало видывал, Травки мало мял. Ручки вскидывал, Жалобно кричал. Разве сделали С ходнем что не так? Бело тело ли Загрызет червяк? Молим боженьку, — Старых пожалей, И на хоженьку Свой елей пролей. 20 апреля 1910

141

Беден бес, не ест он хлеба, Не залезет он на небо. Он гордыней обуян. — Помолись, простят. — Не хочет. Хоть и страждет, да хохочет, Вечный страж низинных стран. Он уродливый, рогатый, Копытастый да хвостатый, И дыханье — серный смрад. Широко расставив уши, Ловит грешные он души, Чтоб тащить их прямо в ад. 26 мая 1912

142

Хотя и пустынна дорога, Но встретится кто-то чужой, — О камень споткнешься немного, Смутясь, загорелой ногой. На пыльной одежде недобрый На миг остановится взгляд, Как будто ты встретился с коброй, Точащей укусами яд. А то прогремит таратайка С сухим дребезжащим смешком: «Вот, пыли моей поглотай-ка, Уж если идешь босиком!» В версте от торговой деревни, Скрывая насмешку слегка, Хозяйка дорожной харчевни Подаст мне стакан молока. Она раскраснелася ярко, Дородней коровы своей: — Теплынь, в сапогах-то, знать, жарко, Дешевле без них и вольней! 18 сентября 1912

143[41]

Все мы, сияющие, выгорим, Но встанет новая звезда, И засияет навсегда. Все мы, сияющие, выгорим, — Пред возникающим, пред Игорем Зарукоплещут города. Все мы, сияющие, выгорим, Но встанет новая звезда. 6 марта 1913 Вагон. Буда — Уза

144

Безумные слова, Всего глупее в мире, Что будто дважды два Всегда, везде четыре. Меж небом и душой Ты не построишь крышу, И от тебя, друг мой, Я этих слов не слышу. И ты всегда права В любви, как и во гневе, И все твои слова — Плоды на райском древе. 23 октября 1913

145

РЕКЛАМА КОНТОРЫ ОБЪЯВЛЕНИЙ Мы — добрые черти, веселые черти.     Мы всех как-нибудь утешаем. Несите смелей объявленья о смерти.     До полночи мы принимаем. Тоску об усопших нам сыпьте в кисеты.     Со смертью никто ведь не спорщик. А утром идите в контору газеты, —     Возьмет объявленье конторщик. Он мудрою притчею вас не утешит,     Квитанцию выдаст, да сдачу. Кисет для печали женой его не шит,     Цены он не знает для плачу. Не ночью, не утром, умри на закате,     Пусть вечером пишут некролог. Вдову мы утешим в прискорбной утрате,     И плач ее будет недолог. 25 февраля 1916 Вагон. Мценск — Орел

146–147

ТАНКИ              1 Осыпайтесь, лепестки Сладкого жасмина Легче грезы. Не настигнут вас угрозы, Не найдет кручина.              2 Мне упрек не шлите, Милые цветочки, Взятые в полях. Вам увянуть скоро, А мои мечты бессмертны. 29 июня 1916

148[42]

В таинственную высь, в неведомые веси, В чертоги светлого и доброго царя Зовет настойчиво нездешняя заря. Там чародейные вскипают смеси. Душа упоена, земные гаснут спеси, И с бесом говоришь, веселием горя, Все знание свое попутчику даря, И бес несет во всё уюты в дальнем лесе. Откроет пред тобой заросший мохом склеп Веселый Рюбецаль, покажет груды реп. Желанью каждому ответит формой крепкой В руках кудесника скользящий быстрый нож. И станет правдой все, что было прежде ложь. И отроком бежит, что вырастало репкой. 20 июня 1918

149

Душу вынувши из тела, Разве радуется Смерть? Ей убийство надоело, Иссушило, словно жердь. Истомилась от размахов Умерщвляющей косы, Извелась от слез и страхов. Жаль ей сгубленной красы, Тошны ей на диком пире Токи терпкого вина. Изо всех, живущих в мире, Ныне всех добрей она. 9 августа 1918

150

Не заползет ко мне коварная змея. Ограду крепкую от злого своеволья Поставила мечта державная моя, И падает мой враг в унылые раздолья, И торжествую здесь, как царь великий, я, Как копья воинов, блестят в ограде колья. Сосуды подняты для буйного питья, Как первый свет зари над росной чашей всполья. На опрокинутом лазоревом щите В гореньи выспреннем, и в милой теплоте, В атласной пышности, в шуршаньи томном шелка Такой причудливый, но ясный мне узор! И созидается мечте моей убор, И, ароматная, легко дымится смолка. 8 июня 1919

151

Здесь недоступен я для бредов бытия. Весенней радости, пророческой печали Здесь плещет светлая, немолчная струя, В которой радуги алмазно заблистали. Зеленоокая, лукавая змея Здесь чертит чешуей, прочней дамасской стали, Лазурные слова на пурпурной скрижали, Змея премудрая, советчица моя. С речами вещими и с тайною утешной Нисходит здесь ко мне забвенье мглы кромешной, И чаши золотой к устам близки края. Я песни росные к фиалкам наклоняю, Плетение оград узором заполняю Великолепнее, чем дали бытия. 14 июня 1919

152

Иссякла божеская жалость, Жестокость встретим впереди. Преодолей свою усталость, Изнеможенье победи. Ты — человек, ты — царь, ты — воин, В порабощеньи ты не раб. Преображенья будь достоин, Как ни растоптан, как ни слаб. 14 июля 1919

153

Душа немая, сострадая Чужим скорбям, поет свое, Истомою благословляя Разрушенное бытие, И верит вещему обету, В изнеможении горда. Но снова устремиться к свету Уж не захочет никогда. 12 (25) декабря 1919

154[43]

Довольно поздно, уже летом В усадьбу добралися мы, Измучены в томленьи этом, Во тьме и холоде зимы. В тот год округа костромская Приветила нас не добром. Втеснилась школа трудовая В наш милый сад, в наш тихий дом, И оказался очень грубым Педагогический состав, От нас в усердии сугубом Почти всю мебель растаскав. И деревенской тоже власти Понравилось поворовать, А чьей тут больше было части, Довольно трудно разобрать. Здесь на зиму мы запирали Одежду летнюю в запас, И, вообще, все оставляли, Что летом надобно для нас. Но граждане нас проучили, — Ах, отвратительный урок! — И все, что можно, растащили, Презревши слабый наш замок. Три пары было там сандалий, — В числе другого взяли их, Но я жалел для сельских далей Моих ботинок городских. Истреплешь жаркою порою, — А уж не новые они, — А новых в Питере зимою Не купишь, — старые чини, И вспомнил я былые годы, Мои ботинки уложил, И дома, и в простор природы Стопами голыми ходил. И прежде костромской дорогой, Храня былую простоту, Ходил я часто босоногий, И обувался на мосту, Теперь два раза на неделе Ходить пришлося мне туда, И нынче ноги загорели Гораздо раньше, чем всегда. Босым ногам идти приятно По глине, травам и пескам Шесть верст туда, шесть верст обратно, Да две версты до центра там. Да что же в жизни неприлично? И приходил в губисполком, Хоть костромской, а не столичный, Я постоянно босиком. 13 (26) апреля 1920

155

Мне говорит наставник мудрый, Что я — царевич. Шутит он? Я — просто отрок чернокудрый, В суровой простоте взрашен. Мне хорошо. По гордой воле Себе я милый труд избрал. Я целый день работал в поле, За плугом шел я, и устал. Одежды сбросив, обнаженный, Как раб, я шел в моих полях. Лишь пояс был, из лент сплетенный, Да медный обруч на кудрях. Моим велениям покорный, По тучной ниве плелся вол. Я по земле сырой и черной За тяжким плугом мерно шел. Кнута я не взял, — только криком Порой я подбодрял вола, И в напряжении великом Мой плуг рука моя вела. Меня обвив палящим паром, Мне говорил горящий Феб, Что землю я бразжу недаром, Что заработал я мой хлеб. Моею знойной наготою И смущена, и весела, В село тропинкой полевою Из города девица шла. Со мной немного постояла У придорожного креста И, вспыхнувши, поцеловала Меня в горячие уста. Она шептала мне: — Оденем Тебя порфирой, милый мой, И медный обруч твой заменим Мы диадемой золотой. Словами странными смущенный, Я промолчал. Она ушла. Стоял я, в думы погруженный, Лаская томного вола. Но что ж я! ждет меня работа, — И скоро отогнал я лень. Довлеет дню его забота, И д ля работ недолог день. Во мгле безмолвия ночного Я возвращаюся домой. Вода источника живого, Меня, усталого, омой. 23–24 мая (5–6 июня) 1920

156

Воскреснет Бог, и мы воскреснем, А ныне в смраде и во тьме Нет места радостного песням, Нет мадригалов на уме. В объятьях злобного кошмара Упали лилии на мхи, И полыхание пожара Не вдохновляет на стихи. 24 мая (7 июня) 1920

157

Люблю загорающиеся На вечернем небе облака, Точно лодочки колыхающиеся Эфирная стремит река. Люблю, когда вспыхивают На закате окна домов, Точно ангелы отпихивают Лучики от своих теремов, Точно нежно зарумяниваются Щеки у милых дам, Когда они раскланиваются С кавалерами, гуляя по садам. Не скучными размышлениями, Не мудростью вещих книг, Только вдохновениями Обними этот сладостный миг, С милыми приятельницами Покачайся на зыбке мечты, И подругами-очаровательницами Отойди от земной суеты. 1 (14) июля 1920

158

Все смирилось и поблекло И во мне, и вкруг меня Оттого, что дождик в стекла Плещет на закате дня. И душа как будто рада Звонким лужам на земле, И от солнечного ада Отдыхает на земле. Знойный день был слишком ярок, Стрелы сыпал Аполлон, И пленительный подарок, Нисходя, послал мне он. Все, что жизнь и волю движет, — Аполлонов светлый дар. Он эфирной нитью нижет И подъемлет влажный пар, Пробуждает все теченья, Раскрывает все цветы, И дарит мне вдохновенья И напевные мечты. 3 (16) июля 1920

159[44]

Зеленые слова так ласковы, так радостны,         Так сладостны,      Как утренний весенний сон. Лиловые слова так вкрадчиво-медлительны,         Так утомительны,      Как дальний предвечерний звон. Румяные слова веселые, такие звонкие,         Такие тонкие,      Как на закате небосклон. Пурпурные слова так пламенны, торжественны,         Божественны,      Как песни праздничные жен. Лазурные слова прозрачные, высокие,         Глубокие,      Как сердцем чаемый полон. Жемчужные слова пречистые, таинственны,         Единственны,      Как светлый Божеский закон. А если нет у слов окраски, То это лишь пустые маски. Как ни блестят, как ни звучат, Но ничего не говорят. Для душ, стремящихся Расторгнуть сон Безумно длящихся          Времен. 5(18) июля 1920

160

Я совершил полет мой к небу, Как дивный сокол, возлетел, И в очи пламенному Фебу, Дерзая пламенно, глядел. Я на таинственной дороге Увидел лики божества, И слушал в сладостной тревоге Неизъяснимые слова. Семью увенчанный венцами, К земле опять вернулся я. Семью горящими сердцами Вещала людям речь моя. Но люди темные в долине, Сыны безумные земли, В своей неправедной гордыне Меня безумным нарекли. 10(23) июля 1920 Княжнино

161

Трое ко мне устремились, Трое искали меня, Трое во мне закружились, Пламенной вьюгой звеня, — Ветер, дающий дыханье, Молния, радость очей, Облачный гром, громыханье Вещих небесных речей. Вихорь, восставший из праха В устали томных дорог, Все наваждения страха В буйных тревогах я сжег. В огненной страсти — услада. Небо — ликующий храм, Дни — сожигаемый ладан, Песня — живой фимиам. 11 (24) июля 1920

162

Под легким туманом долины Теперь обращается в кого-то. Сладостней нет былины, Чем эта сказка заката. Люди дневные, глядите же, Как мерцают золотые главы, В таинственный город Китеж В сиянии вечной славы. Горестна для сердца утрата, Не хочет оно быть терпеливым, Но не умерло то, что когда-то Верным воздвиглось порывом. Стремитесь во мглистые дали, Не верьте, что время необратимо, — В томленьях творческой печали Минувшее не проходит мимо. В неисчислимых обителях Бога Пространство и время безмерно. Не говорите, что сокровищ так много, — Там все сохранилося верно. 14 (27) июля 1920 Княжнино

163

Если замолкнет хотя на минуту     Милая песня моя, Я погружаюся в сонную смуту,     Горек мне бред бытия. Стонет душа, как в аду Евридика.     Где же ты, где же, Орфей? Сумрачна Лета, и каркает дико     Ворон зловещий над ней. Все отгорело. Не надо, не надо     Жизни и страсти земной! Есть Евридика одна лишь отрада,     Жаждет услады одной. Стройный напев, вдохновенные звуки     Только услышит она, — Пляшет, подъемля смятенные руки,     Радостью упоена. Вновь пробуждается юная сила     Жить, ликовать и любить, Солнце дневное, ночные светила     С равным восторгом хвалить, Знать, что вовеки светла и нетленна     Сладкая прелесть любви. С песнею жизнь и легка и блаженна.     Песня, ликуй и живи! Милая песня любви и свободы,     Песня цветущих полей, Лей на меня твои ясные воды,     Лепетом звучным лелей! 2 (15) августа 1920

164[45]

СОНЕТ          В. А. С<утугиной> О Вера милая! Зачем ненужный стыд Ей точно клюквою советской щеки мажет? Ее и речь моя в толпу нагих Харит Харитой новою вмешаться не отважит. Она не холодна, как девственный гранит, Когда змея лукавств к ушам ее приляжет, Но знак таинственный застенчиво хранит И ни за что его поэту не покажет. А этот милый знак, он — надпись на стене Великим мастером воздвигнутого храма, И разгадать дано лишь Богу или мне, Что им возвещено, комедия, иль драма, В чистилище ль зовет, иль увлекает в ад, Или избраннику вещает рай услад. 9 (22) ноября 1920

165

Если скажешь. — Упоенье     есть невиннее любви! — То поэта вдохновенье     вдохновеньем не зови, Солнцу дай другое имя,     свет дневной считай за тьму, И тогда тебя, безумец,     не прощу я, но пойму. 18 ноября (1 декабря) 1920

166

Своей вины не отрицай И, вспоминая злую повесть Безумств кровавых, пробуждай Заснувшую в оковах совесть. Когда она в простых сердцах, Стеная тягостью, проснется, Какой неодолимый страх В лукавствующих встрепенется! Какие жалкие слова Услышим от того, кто ныне Ликует дерзко на вершине  Когда Россия чуть жива! 21 ноября (4 декабря) 1920

167[46]

— Кто сложил куплеты? — — Так, один чудак. — — Пишут как поэты? — — Просто, натощак. — — Разве утром только? — — Нет, и вечерком. Не дает нисколько Им Ученый Дом. — Вот и ходит вечно Автор натощак, Но поет беспечно. — — Этакий чудак! — И нигде не служит? — — Нет, он так живет. Никогда не тужит, Песенки поет. — От веселых бредней Не уйдет поэт. Даже в час последний Сложит он куплет. — Скажет: «Оставляю Скучный кавардак, Всем того желаю», — — Этакий чудак! — 8(21) апреля 1921

168[47]

Топор широкий не отрубит Его преступной головы, И слава про него затрубит, Но все дела его мертвы. Эфесский храм, сожженный рано, В воспоминаньях вечно свят. Нетленно-юная Диана Не помнит, кто был Герострат. 22 апреля 1921

169

Где твои цветочки, милая весна? — Для моих цветочков мне любовь нужна, — Где твои улыбки, милая любовь? — Все мои улыбки захлестнула кровь. 27 апреля (10 мая) 1921

170

Душа моя без крыл Из области могил Назад не прилетит, И там, где спит она, Водой полонена, Душа бессильно спит, И все вокруг, как сон, И чуть я оживлен Игрою чуждых сил, И жизнь моя пуста, — Томленье у креста, Среди немых могил. 30 ноября (13 декабря) 1921

171

Кинжал не нужен для того, Кто хочет умереть. Совсем не надо ничего, Чтобы дотла сгореть. Созреешь к смерти, и придет Стремительный недуг, Тебя, как столб гнилой, качнет, И наземь рухнешь вдруг. 30 ноября (13 декабря) 1921

172[48]

КОЛЫБЕЛЬНАЯ НАСТЕ В мире нет желанной цели, Тяжки цепи бытия. Спи в подводной колыбели, Настя бедная моя. Вот окно мое высоко. Над тобою я стою. Снял я мантию пророка, И, как няня, я пою: Баю-баюшки-баю. Бай мой, бай, волшебник, бай, Настю тихо покачай. В муках дни твои сгорели, И не спас тебя и я. Спи в подводной колыбели, Настя милая моя. Подняла над волей рока Волю гордую свою. Спи спокойно, спи глубоко. Над тобою я пою: Баю-баюшки-баю. Бай мой, бай, кудесник, бай, Настю тихо покачай. Вспомни, звук моей свирели Был усладой бытия. Спи в подводной колыбели, Настя милая моя, До уставленного срока Сесть в подводную ладью, Унестись со мной высоко. И спою тебе в раю: Баю-баюшки-баю. Светозарный, Божий Май, Настю в светах покачай. 30 ноября (13 декабря) 1921 СПб. Улицы

173

Жаждет сердце тишины, Сердце бедное, больное. Качая, уврачую Усталое, больное. Забуду всю явь земную, Забуду земные сны, Качаясь на прибое Рокочущей волны. Сердце бедное, больное, Ты дождешься тишины. 9(22) декабря 1921

174

Из низменных страстей, из гнусных утомлений, Сплетенных жуткою и зыбкою игрой Над ясной чистотой лазоревых ступеней, Над орошенною весеннею травой, Возводит в темный час полуночных затмений Она, премудрая, пророчеств дивный строй: «Любовь и Смерть — одно. Любовью рай открой В таинственном труде безмерных восхождений». Поправши Смертью смерть, она тоску сожгла, Она меня зовет, любимая, — пришла В сияньи девственном лазури и эмали, И с нею я войду в таинственный чертог, Восторгом озарив безмерности дорог, Где гаснут медленно томленья и печали. 13 (26) апреля 1922

175

Вновь тайна предо мной, но эта тайна чья? Земные помыслы разгадки не узнали, Хотя святой покров порой приоткрывали, И к шороху его прислушиваюсь я. Тесна, как темный гроб, стремительна ладья. Любовь безмерную бессильные сковали. Растают призраки и засияют дали. Все выше восхожу, и что ж ты, смерть моя! Сгорает пыльный прах, осадок жизни грешной. Возлюбленная вновь с улыбкою утешной Со мной, и навсегда, моя ворожея. Любимую мою цветами увенчаю. Скажу: — Люблю тебя! — Она ответит: — Знаю, Бессмертная любовь, безмерная твоя! 15 (28) апреля 1922

176

Всё тот же путь, не ближе, не короче, Такая ж цель, загранные поля. Все сердце успокоиться не хочет Твоими прелестями, Мать-Земля, Но если надо нам в далеком крае Труды и муки снова перенесть, Не все ль равно! Все призрачное тает, Но ясно нам, — незыблемое есть. Костры страданий ярко пламенеют, И жалит пламенами пыль дорог. Но ясно мне, — соединюся с Нею, Таинственный переступив порог. 19 апреля (2 мая) 1922

177

Смеешься надо мною, Ликуя в небесах. Слезы Твоей не стою, Поверженный во прах. Коснеющую волю Я не могу собрать, Раскованную долю По-новому сковать. Призвать из-за предела На землю чудеса, Создать иное тело, Расторгнув небеса. Дорогой скудной, пыльной, Окован мглой дневной, Иду я, раб бессильный, Беспомощно земной. Нет, не смеешься, знаешь Ты светлый путь теперь, И тихо повторяешь: — Ищи меня, и верь. — 4 (17) мая 1922

178

К земле уже не тяготея, Бессмертным днем озарена, Смерть победивши, Алетея Со мною соединена. Бегущее темно и лживо, Но где она, всегда светло. Не умерло, что было живо, Хотя б неузнанным ушло. Померкли очи Серафима, Погасла пламенная речь. Смеется рок неумолимо Над бедною надеждой встреч. Прожорливы земные реки, Безумны сказки бытия, Погибла госпожа навеки, Распались пальчики ея, И в час, когда моя машинка Выстукивала скорбный зов, Последняя стремила льдинка Ее вдоль мертвых берегов. Земные люди увидал  Ее спокойное лицо, С ее руки простертой взяли, И возвратили мне кольцо. И я, от скорби каменея, Поцеловал ее уста, — Меня любила Алетея, Светла и пламенно чиста. 20 мая (2 июня) 1922

179[49]

Вспомни, Элоиза, нежные уроки. Что давал когда-то мудрый Абеляр. На земле ты снова, вкруг тебя морлоки, Ты для них нежданный, но желанный дар. Красота и мудрость, сладостные речи, Милая улыбка и небесный взор, — Но не в них морлокам обаянье встречи, И с тобой недолог будет разговор. Ты пришла к морлокам с вещими речами, Но сама не знаешь, что ты им несешь. Видишь, Элоиза? печь полна дровами. Слышишь, Элоиза? точат острый нож. 21 мая (3 июня) 1922

180[50]

Головой о стены бейся, Падай на пол с криком диким, И потом безумно смейся Над ничтожным, над великим. Нить прочна у старых Парок, Крепок яд у старой Нессы! Не износишь их подарок, Не прорвешь ты их завесы. 17(30) июня 1922