Неизданный Федор Сологуб

Неизданный Федор Сологуб: стихи, документы, мемуары

Предисловие

Архив классика русской литературы рубежа веков Федора Сологуба (Ф. К. Тетерникова; 1863–1927) поступил в Рукописный отдел Пушкинского Дома вскоре после смерти писателя, в 1928 г.[1]

Крупнейший поэт, прозаик, драматург, теоретик театра, публицист, Сологуб более чем за 40 лет творческой деятельности оставил обширное литературное наследие, насчитывающее десятки томов, отнюдь не исчерпывающих его творческого потенциала. До настоящего времени читателям и специалистам по русской словесности неизвестны сотни его стихотворений, многие его переводы, а также некоторые драматические произведения. То почти полное забвение, которому умышленно подвергалось творчество Сологуба на протяжении десятилетий, закономерно сказалось на судьбе его рукописей, неизданных произведений, переписки. Иванов-Разумник, разбиравший архив писателя и подготовивший к печати посмертный сборник его неопубликованных стихотворений, в 1942 г. писал в мемуарном очерке о Сологубе: «…сборник замечательных стихотворений большого поэта вот уже 15 лет лежит „готовый к печати“ — и никому не нужный; нужны и печатаются „актуальные“ вирши пролетарских поэтов. Более того: вот уже 15 лет находится в Пушкинском Доме архив Сологуба — а в архиве этом <…> сотни неопубликованных стихотворений, незаурядные рассказы, планы романов и повестей, — не говоря уже о черновиках „Мелкого беса“ и других романов Сологуба. И что же? Ни одна живая душа не заинтересовалась за все эти 15 лет ознакомлением с этим исключительным архивом. <…> Прошло полтора десятилетия после его смерти — и Сологуб, как писатель, совершенно забыт в СССР, точно его и не было <…>; он заслонен десятками калифов на час, память о которых погибнет без шума как раз тогда, когда вновь воскреснет имя Федора Сологуба и начнет разрабатываться замечательнейший его архив, ныне мертвым грузом лежащий в Пушкинском Доме»[2].

Говоря о полном невнимании своих современников к Сологубу, Иванов-Разумник был не вполне справедлив: в 1933 г. был издан «Мелкий бес» с воспроизведением авторских вариантов текста, а в 1939 г появился сборник стихотворений Сологуба в малой серии «Библиотеки поэта», в который было включено несколько стихотворений, не публиковавшихся ранее[3]. Однако в целом Иванов-Разумник оказался прав и в 1942 г., и на многие годы вперед. Исключительный по богатству и историко-литературной значимости, архив Сологуба вплоть до самого недавнего времени оставался невостребованным. Лишь после выхода в свет в 1975 г. в большой серии «Библиотеки поэта» тома «Стихотворений» Сологуба, подготовленного М. И. Дикман (в значительной мере по рукописным источникам) и впервые определившего задачи научного изучения творчества писателя, стали время от времени появляться в печати материалы, восходящие к этому фонду. Когда дело касается литературного наследия одного из крупнейших русских мастеров слова, такое небрежение оправдать невозможно.

Настоящий сборник задуман как первый выпуск в серии книг, знакомящих читателя с неизданными произведениями Федора Сологуба и другими материалами (биографическими, эпистолярными, мемуарными), сосредоточенными в его архиве в Пушкинском Доме и в других фондах.

В состав сборника вошли неизданные стихотворения Сологуба (1878–1927), драма «Отравленный сад», «Афоризмы», трактат «Достоинство и мера вещей». Биографический раздел представлен очерком О. Н. Черносвитовой и комплексом текстов, характеризующих взаимоотношения Сологуба с женой — Ан. Н. Чеботаревской. Кроме того, в сборник вошли воспоминания о Сологубе В. П. Калицкой, В. В. Смиренского, сообщения В. А. Рождественского о смерти и похоронах Сологуба, переписка с Е. И. Замятиным, а также подробное авторское описание библиотеки Сологуба.

В будущем мы надеемся продолжить выпуск сборников, посвященных творчеству писателя. Среди материалов, публикация которых представляется нам первостепенной, — многочисленные наброски Сологуба к художественной прозе (с 80-х гг. XIX в. до 20-х гг. XX в.), стихотворения, драматические произведения, публицистика писателя, переписка его с А. А. Измайловым, З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским и другие материалы.

I

Федор Сологуб

Неизданные стихотворения 1878–1927 гг.

Материалы к полному собранию стихотворений Федора Сологуба — наиболее ценный по содержанию и самый значительный по объему пласт художественных текстов в составе архива писателя. Материалы представляют собой шесть папок с авторизованной машинописью оригинальных стихотворений — более двух с половиной тысяч (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. № 1–6). Тексты располагаются в алфавитном порядке[4], на многих листах имеется правка Сологуба чернилами или карандашом. Встречающиеся варианты и черновики присоединены к основному тексту и в качестве самостоятельных версий в авторской пагинации не учитываются, а сопровождаются дополнительными литерами. На листе с основным текстом в правом верхнем углу карандашом обозначен порядковый номер стихотворения — например, 88; вариант к нему может быть обозначен как 88а, черновик — как 88б. В отдельных случаях машинописные листы заменены печатными, т. е. соответствующей страницей текста из собрания сочинений, журнальной или газетной публикации.

Хронологические границы материалов: 1877 — июль 1927 г. Более ранние произведения, на которые указывала М. И. Дикман[5], в папках не обнаружены. Вероятнее всего, они были забракованы автором по причине их наивности и художественной несамостоятельности или же присутствуют в материалах как недатированные. В целом машинописное собрание поэтических текстов дает исчерпывающее представление о лирике Сологуба с момента, когда он систематически начал писать стихи, вплоть до позднейшего времени.

Работа по систематизации стихотворных текстов была предпринята поэтом, по-видимому, в 1920-е годы, в период, когда он приступил к упорядочению творческих рукописей и документов своего архива. В ходе разбора рукописей Сологуб утвердился в мысли о необходимости составления нового собрания сочинений — с учетом произведений минувшего десятилетия.

Последнее, двадцатитомное собрание (СПб.: Сирин, 1913–1914), как известно, не было доведено до конца (не вышли 1, 2, 4, 7, 8 и 10-й тома), кроме того, оно уже не могло удовлетворять требованиям, предъявляемым Сологубом к собранию сочинений, — оно не отражало его естественного творческого роста, сказавшегося в произведениях последних лет. После 1914 г., помимо прозаических сборников, романа «Заклинательница змей», рассказов и публицистических статей, напечатанных в периодике, Сологуб выпустил десять стихотворных сборников: «Земля родная» (1916), «Алый мак» (1917), «Небо голубое» (1921), «Одна любовь» (1921), «Фимиамы» (1921), «Костер дорожный» (1922), «Свирель» (1922), «Соборный благовест» (1922), «Чародейная чаша» (1922), «Великий благовест» (1923); в 1922 г. была переиздана книга стихов «Пламенный круг». Однако подавляющее большинство лирических произведений 20-х годов оставалось за пределами циклов и авторских сборников, указанных выше, а также составленных, но так и не вышедших при жизни поэта: «Стихи о милой жизни» (1920), «Туманы над Волгой» (1920), «Лиза и Колен» (1920), «Анастасия» (1921), «Кануны» (1921), «Сказки Заката» (1922)[6], «Атолл» (1926).

В период работы над материалами к полному собранию стихотворений Сологуб был далек от мысли напечатать его в ближайшее время: издательскую политику 20-х гг. он оценивал достаточно трезво. В то же время поэт не оставлял надежды на возможность издания нового собрания сочинений, в которое, вероятно, могли бы быть включены и обновленные, дополненные тома лирики.

В сентябре 1927 г. Сологуб писал в Москву В. В. Вересаеву:

«Мне говорили не раз, что здешнее отделение Госиздата не раз поднимало вопрос об издании полного собрания моих сочинений, но Москва всегда отказывала. Как ни мал я перед судом литературной истории, но все же я, как писатель, совершил большой (по моим силам и способностям) труд, упорно работая над языком, над формою художественного произведения и давая посильное освещение тому болоту, в которое наша родина залезла так глубоко и прочно, что стали неизбежны кровавые потрясения. М<ожет> б<ыть>, Москва признает, наконец, что государству непостыдно прийти на помощь старому писателю, которому, м<ожет> б<ыть>, и жить-то осталось особенно недолго. <…> Это полное собрание сочинений я представляю так:

Оно может состоять из серий:

Романы, 5, 12 томов.

Рассказы и повести.

Стихи.

Драмы.

Статьи.

Выбор и порядок печатания предоставляю Госиздату. <…>

Наиполнейшее собрание стихотворений много пишущего стихотворца будет всегда изборником. Я всегда писал много стихов, иногда более двухсот пьес в год, и в старых дневниках еще и теперь нахожу погребенные там груды рифмованных строк…»[7].

Вопрос о полном собрании сочинений в Госиздате был решен отрицательно. В то же время в 1927 г. Сологуб смертельно заболел и даже при благоприятном издательском решении вряд ли бы смог участвовать в подготовке томов. Напротив, идея изборника, высказанная в письме к Вересаеву, была чрезвычайно плодотворна: последние годы Сологуба отличались наивысшей интенсивностью поэтического творчества, «груды рифмованных строк» увеличивались с каждым днем.

Первая попытка составления «Изборника» была предпринята Сологубом в 1918 г. Макет книги сохранился в архиве М. В. Сабашникова (РГБ. Ф. 261. Карт. 19. № 22), в нее было включено 206 стихотворений, ранее уже воспроизводившихся в собраниях сочинений. «Изборник» осуществлен не был.

Незадолго до смерти поэт составил книжку из стихотворений 1926–1927 гг. (91 текст), которую условно можно также считать «изборником». Один из экземпляров (авторизованная машинопись) был подарен Сологубом А. А. Ахматовой и сохранился в коллекции М. С. Лесмана[8]. В последних стихах содержалось немало строк, неприемлемых для печати с точки зрения советской цензуры, «изборник» носил характер самиздата и был предназначен для узкого круга посвященных[9].

Произведения, включенные Сологубом в книгу последних стихов, отнюдь не исчерпывали всей его поздней лирики и являлись лишь малой частью среди всех не опубликованных им поэтических текстов. В материалах к полному собранию стихотворений их насчитывается не менее 500, написанных в разные годы, начиная с 1877-го. Они весьма неравноценны по своему художественному достоинству и по причинам разного характера не воспроизводились в печати. К объективным причинам следует отнести, с одной стороны, позицию государственных издательств по отношению к «представителям антинародного течения русской литературы», к которым был причислен Сологуб, а с другой стороны, значительный удельный вес текстов позднего периода, по содержанию откровенно оппозиционных официозу. Некоторые из них оставались неприемлемыми для печати вплоть до недавнего времени. Например, стихотворение «Топор широкий не отрубит//Его преступной головы…» (22 апреля 1922 г.) М. И. Дикман осмотрительно исключила из предварительного состава тома сочинений Сологуба, подготовленного ею в серии «Библиотека поэта» (1975)[10]. Дата подтекстом, несомненно, не случайна — стихотворение обращено к вождю революции: поэт не мог не знать о дне рождения Ленина, 50-летний юбилей которого годом ранее торжественно отмечали в стране.

Помимо объективных причин, у Сологуба были также причины личного характера для того, чтобы наложить veto на значительный массив стихотворений, в том числе и более ранних периодов, и не печатать их даже при благоприятных обстоятельствах. Они представлены тремя группами текстов. К ним следует отнести эротические и «садические» стихотворения; автобиографические, отмеченные следами садо-мазохического комплекса или низкого бытового натурализма;[11] юношеские опыты долитературного периода, подражательные или малохудожественные.

Настоящая публикация составлена с учетом стихотворений этих типов. Однако предпочтение было отдано лирике 20-х годов, менее известной и наиболее полно отразившей мировоззрение Сологуба позднего периода. Сравнительно небольшие подборки из неизданных стихотворений (и републикации), появившиеся в периодике за 1989–1992 гг.[12], дают далеко не полное представление о подлинном содержании позднего творчества Сологуба. При достаточно инертной поэтической системе, присущей ему, только обширный комплекс произведений разного времени позволяет судить о динамике творческого процесса и, одновременно, выявить изменения и тематические сдвиги, происшедшие в его поэзии послереволюционных лет. Отчасти этим требованиям удовлетворяет книга Г. Пауэр: «Ф. Сологуб. Неизданное и несобранное» (Мюнхен, 1989), в которой помешены 288 поэтических текстов, 180 из них опубликованы впервые. Сборник составлен на основе материалов Сологуба в ЦГАЛИ (Ф. 482)[13]. Однако в них почти отсутствуют неиздававшиеся стихотворения позднего периода (в публикации приведено только 6 ранее неизвестных текстов за 1920–1927 гг.). Настоящая подборка в значительной мере дополняет мюнхенское издание, в нее вошло более 100 текстов 20-х годов, которые по-своему расширяют и в определенном смысле корректируют наше представление о творчестве поэта последних лет жизни.

Прежде всего, в лирике 20-х годов разрушается миф об аполитичности Сологуба, старательно создававшийся им самим («Какое б ни было правительство // И что б ни говорил закон, // Твое мы ведаем водительство // О светозарный Аполлон!»)[14]. Вплоть до 1917 г. отклики нате или иные события общественной и политической жизни в его творчестве действительно были эпизодическими; большую часть «злободневных» произведений он написал во время революции 1905–1907 гг. и затем в годы первой мировой войны. В целом же гражданские и современные мотивы никогда не определяли поэтического лица Сологуба, но, скорее, растворялись в общем потоке его лирики, по своей сути интровертированной и онтологической.

Начиная с 1917 г. под влиянием поэтических катаклизмов в поэзии Сологуба ощутимо усиливается тема отечества; в «Петроградском голосе», «Новых ведомостях», «Вечернем звоне» он печатает ряд стихотворений публицистического и гражданского пафоса («Разрушать гнезда не надо…», «Как сладко мы ее любили…», «Пылают смрадно адовы…», «Пути истории, как прежде, слишком узки…» и др.). К середине 20-х годов связь с современностью в творчестве поэта становится равноправной силой, наряду с силами, уводящими от действительности. В поздней лирике преобладает не абстрактное отрицание жизни как таковой — в метафизическом смысле, но отвержение данного, конкретного, пережитого сюжета русской истории, воспринятого Сологубом под знаком однозначного неприятия (см. ниже цикл из 15 антисоветских басен в наст. публикации).

Настойчивое желание поэта полностью освободиться от своего времени и всецело погрузиться в созидание трансцендентной лирики оказалось неисполнимым. Живая жизнь непрестанно прорывалась в его поэзию, о чем свидетельствуют резкие иронические или брезгливые интонации многих стихотворений («Дитя рабочего народа // Придет цветочки воровать. // „И пусть у гробового входа // Младая будет жизнь играть“»; или: «Был в стихах когда-то бархат, // А теперь он весь захаркат. // И на сладкий аромат // Навонял советский мат» и т. п.). Очевидно, пренебрежение современностью, активно высказываемое Сологубом в произведениях 20-х годов («мой мир — коралловый атолл»), носило декларативный характер и не отвечало объективному содержанию его творчества.

Другая отличительная черта поздней лирики — резкое возрастание текстов, отмеченных «волей к смерти», которые и всегда придавали поэзии Сологуба особый, некрофильский — по замечанию К. В, Мочульского[15], колорит. Характерно также, что одновременно с угасанием витальных сил в творчестве поэта почти исчезают стихотворения алголагнической тематики, составлявшие в 1880–1900-е гг. большой пласт художественных текстов. Мазохический «вызов» — требование запретного удовольствия ценою унижения и лишения, демонстрация собственной униженности — устойчивый мотив ранней лирики — в стихотворениях позднего периода претворяется в настойчивое требование последнего запредельного счастья, которое мыслится в соединении с безвременно ушедшей возлюбленной в вечной жизни. Вероятно, основополагающим в этой связи для всей лирики 20-х годов является цикл «Анастасия». Цикл состоит непосредственно из 16 стихотворений[16]. Однако текстов, прямо или косвенно связанных с трагической гибелью Анастасии Николаевны Чеботаревской-Сологуб (покончила с собой 23 сентября 1921 г.), оставшихся за пределами цикла, значительно больше — несколько десятков. Все они объединены одним, все поглощавшим поэта желанием — волей к встрече. По содержанию и времени написания (1921–1923) к циклу «Анастасия» примыкают следующие стихотворения: «Вновь тайна предо мной, но эта тайна чья?..», «Воображение влечет…», «Все дороги земные не прямы…», «Все так, земного не отдаст могила…», «Душа судьбы необычайной…», «Все тот же путь, не ближе, не короче…», «Если солнца в небе нет…», «Жестокая слукавила…», «За оградой старых стен…», «Из низменных страстей, из гнусных утомлений…», «Насладиться б жизнью здешней…», «Нашу любовь увенчали…», «Не клятвами любовь твоя была сильна…», «Пренебрегая дольным миром…», «Проходи, босой и кроткий…», «Росою травы живы…», «Склонив к твоим ногам усталые глаза…» и др.

Смерть, воспринятая как ступень к грядущему воскресению, интонирует все позднее творчество Сологуба и придает ему исключительную монолитность и особый орфеический тон. В своих многочисленных молитвенных обращениях к Творцу поэт как бы дерзает повторить подвиг великого певца древности, скорбь которого об усопшей возлюбленной сокрушила волю богов.

Одновременное усиление в поэзии 20-х годов двух на первый взгляд противоположных тенденций (связи с современностью и «воли к смерти») по своей сути не являлось конфликтным. Резкое неприятие и отрицание советского режима, осложненное болью личной потери, сопровождалось обострением чувства одиночества, которое по-своему стимулировало творческий процесс. Творчество, всегда являвшееся для Сологуба самой высшей ценностью, в 20-е годы становится для него и единственной реальностью.

С точки зрения интенсивности поэтического труда последние годы жизни поэта уникальны, особенно 1925–1926 гг. При хронологическом расположении текстов легко заметить, что Сологуб писал почти ежедневно, иногда по два, три или даже четыре стихотворения в день. При такой интенсивности художественный уровень произведений достаточно часто опускался ниже «планки», установленной им в лучших образцах лирики. Обилие несовершенных опусов, несомненно, не отнимает у Сологуба имени большого поэта. Кроме того, резкое колебание художественного уровня текстов в определенном смысле предполагалось своеобразием его поэтической системы и подчинялось авторскому заданию.

Например, сравнивая лексику шедевров и так называемых неудавшихся стихотворений, можно заметить, что она чрезвычайно однородна и однообразна. Одними и теми же словами Сологуб изъясняется и в лучших, и в слабейших произведениях и, при резко ограниченном словоупотреблении и высокой частотности отдельных словосочетаний, достигает противоположных результатов. При сквозном прочтении его поэтических текстов создается иллюзия сознательного языкового пасьянса, к которому прибегал автор. Подобно шахматисту, просчитывающему все возможные варианты партии с данным числом фигур, Сологуб, казалось, «просчитывал» возможные варианты сочетаний опорных слов и образов, чтобы создать из них единственный — совершенный текст. Со всей определенностью это устремление поэт выразил в стихотворении «Скучная лампа моя зажжена…» (1898):

Господи, если я раб, Если я беден и слаб,        Если мне вечно за этим столом        Скучным и нудным томиться трудом,            Дай мне в одну только ночь            Слабость мою превозмочь И в совершенном созданьи одном Чистым навеки зажечься огнем.

В свете герменевтических поисков Сологуба вполне объяснимо, почему он не уничтожал слабые, «графоманские» сочинения. Они были рабочим материалом, необходимым при установке на создание идеального текста, некоей магической словесной формулы, — нельзя снимать леса, пока здание не достроено. Гигантский труд Сологуба за 50 лет творческой жизни может быть уподоблен поиску «философского камня» поэзии, и в этом смысле материалы к полному собранию стихотворений являются памятником уникальной творческой лаборатории поэта-символиста.

В настоящей публикации стихотворения расположены согласно хронологическому принципу, за исключением цикла 15 басен 1924–1925 гг., который печатается автономно в целях сохранения художественного целого. Подавляющее число текстов в материалах к собранию датировано. Даты, не проставленные автором, восстановлены с помощью библиографии к стихотворениям, подготовленной Сологубом (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. № 543–544).

Библиография состоит из трех разделов: стихотворения, включенные в собрания сочинений; стихотворения, опубликованные в сборниках и в периодике; ненапечатанные стихотворения. Каждый из разделов представлен рукописной картотекой, карточки расположены в алфавитной последовательности по первой строке. Кроме того, библиография содержит общую, сквозную для всех текстов хронологическую картотеку, с помощью которой, за редким исключением, можно выявить дату написания текста[17].

Стихотворения, написанные после 1918 г., Сологуб, как правило, отмечал двойной датой: по старому и по новому стилю (в скобках). Систематически двойные даты он начал использовать после 1921 г., в связи с чем многие тексты 1918–1921 гг. в материалах к полному собранию стихотворений датированы только по старому стилю, которому Сологуб отдавал предпочтение. В то же время на карточках авторского библиографического указателя в подавляющем большинстве случаев в датировке сделаны дополнения с учетом нового стиля. В настоящей публикации стихотворения, написанные после 1918 г. и датированные Сологубом по старому стилю, печатаются в целях единообразия в соответствии с поздними поправками.

В связи с тем, что все известные библиографические указатели к творчеству Сологуба наиболее ущербны в области лирики, существенной трудностью при составлении настоящей подборки было выявление неопубликованных произведений. Проследить все прижизненные публикации стихотворений поэта в провинциальных и даже в столичных газетах — задача трудноисполнимая. Библиография самого Сологуба не является исчерпывающей, в ней не всегда учитывается факт газетной или зарубежной публикации. В отдельных случаях на библиографической карточке писателем сделаны пометы о передаче стихотворения издателю, например: Гржебину, Ионову[18] — т. е. во «Всемирную литературу», или: в «Алконост» — т. е. С. М. Алянскому[19]; никаких дополнительных сведений о дальнейшей судьбе переданного текста, как правило, картотека не содержит.

Кроме того, в авторском указателе встречаются библиографические данные, требующие проверки: вероятно, иногда поэт выносил на карточку сведения о предполагавшейся публикации, которая по каким-то причинам не состоялась.

Таким образом, при сравнительно массивной подборке из ненапечатанных стихотворений следует допустить известную степень риска — абсолютной уверенности в правомерности включения в публикацию всех (и каждого в частности) текстов, вероятно, быть не может. Критерием отбора стихотворений в данном случае служила библиография Сологуба, а также библиографический указатель Г. Пауэр[20], в котором учтены посмертные публикации стихотворений поэта по 1988 г. включительно.

Тексты воспроизводятся по авторизованной машинописи, по верхнему слою; разночтения и варианты строк или строф в примечаниях не даются, за исключением разночтений в первой строке стихотворения, существенной для библиографических указателей. Орфография текстов приведена в соответствие с современной языковой нормой.

Вступительная статья, публикация и комментарии М. М. Павловой.

Стихотворения

1[21]

МОЛИТВА ПОКАЯНИЯ                   Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче. Открой мне двери покаяния, Создатель и Спаситель мой! Душа моя к святому зданию Возносится в храм светлый Твой. Мольбу Ты слышишь о прощении, Спаситель и Создатель мой. Ты милостив, — святым забвением Все язвы грешные покрой. Наставь меня на путь спасения, Невеста неневестная! Прости мой грех, мое падение, Пречистая, пречестная. В грехах прожив все годы лучшие, Грехами душу осквернив, В слезах стою, овца заблудшая, К Твоим ногам главу склонив. И все грехи мои позорные       Я вижу пред собой, И низко голова покорная       Лежит перед Тобой. Внимай мольбе, Господь немстительный, Меня жестоко не казня: Твоею благостью спасительной Покрой, о Господи, меня. 3 мая 1878

2

РУСАЛКА Луна скользит меж легких туч, И дремлет серебристый луч    Над спящею землею. Русалке любо выплывать И тихо косами играть    Над темною рекою. В воде любуяся собой, Поет русалка под луной.    Несутся грустно звуки    Томления и муки. Поет русалка, смотрит в даль, Кого-то ждет, кого-то жаль,    О ком-то все тоскует,    Кого-то зачарует. 9 мая 1878

3

Убежать бы в леса, отдохнуть В их широких и вольных чертогах. Где вливался б в усталую грудь Вольный воздух, прозрачен и легок! Не за то не люблю здешний шум, Что не дружен он с миром мечтаний. Не развеять ему тихих дум, Светлых снов и святых упований. Но, чем радостней город шумит, Тем сжимается сердце печальней, Тем пугливее ум мой бежит За мечтою волшебной и дальней, И чем ярче блестит предо мной В дикой мгле образ вечной свободы, Тем страшней для души молодой Моря жизни суровые воды. 3 июня 1878

4

Желанье страстное — сорвать На мне лежащую печать, Печаль и страстное томленье, Удел безрадостный — молчать, Надежда — тяжкого мученья Принять святую благодать. Боязнь жестокого мученья, Тоски холодная игра, К чему-то смутное влеченье, — Вот чем наполнен день с утра. 24 июня 1878

5

ЯР-ХМЕЛЬ Земля покрыта мглой холодной, Обвита снежной пеленой, Бездушной, мертвенной, бесплодной. В лесу не воет волк голодный, И не бежит своей тропой. И леса нет, одна пустыня, Ветров безгласная рабыня. По ней блуждает ветер злой, И мрачно-тихих гор твердыня Его не сдержит пред собой. По всей поверхности унылой Везде и всюду мрак унылый, Повсюду холод гробовой, И спят глубоко в недрах силы, И странный царствует покой. Но Солнцебог прогнал туманы, Оковы холода разбил, И вихри, бури, ураганы Лучами солнца он сразил, И зиму взором победил. Яр-Хмель дохнул, — весна настала, Природа вышла из оков, Вода разбила свой покров, И хлынула и побежала, И залила снега лугов. Земля покрылася цветами, И воздух жизнью задышал, И над зелеными лугами, И над долами, над горами Природы голос прозвучал. Лес вырос днем, и золотые Лучи в нем весело прошли. За днями ночи хмелевые. Тихи, загадочно-немые И нежно-страстные текли. Земля пылает страстью тихой, Любовью чистой и святой, И страстный царствует покой, Забавой не нарушен дикой, Храним живою тишиной. В кустах горячее дыханье. Поет так сладко соловей. Здесь нет тоски и ожиданья, Везде и шепот, и лобзанья, И блеск неведомых очей. Они так скоро пролетели, Часы тех сладостных ночей, В лесу уж листья пожелтели, И птицы вольные не пели, И становилось холодней. Яр-Хмель уж землю покидает, И опечалилась она, И слезы светлые роняет, И Бога тихо упрекает, Пред ним недвижна и бледна. Не плачь, сказал ей бог могучий, — Возьми подарок от меня, Из всех даров природы лучший, И помни бога, дар храня. К тебе, подруге темноокой, Вернусь; лаская и любя, Весною посещу тебя. — И он припал к груди высокой, Ее руками он обвил, И улетел он в путь далекий; Но пробежал огонь глубоко, И грудь земную наводнил. И с той поры огонь сокрытый Всех обитателей живит, И, мощным гением открытый, Природу он животворит, Глаза поэта отверзает, И силу в грудь его вливает. 27 июня 1878

6

На лестнице не видно никого, Бутылку с водкой в рот я опрокинул. Нельзя сломать сургуч, да ничего, Лизнул я пробку, но ее не вынул. Попала только капля на язык, Но эта капля сладкой мне казалась. Я водки не пил, к ней я не привык, Но так была приятна эта шалость. А Дмитриев из рюмки водку пил, Он офицер, и очень любит водку. Вчера, как и всегда, он скромен был, А все ж луженую имеет глотку. 2 июля 1879

7

Обширен русский Пантеон, Богов чужих вмещает он, А наш святой, великий Бог Давно покинул свой чертог. 28 сентября 1879

8

Застенчив я, и потому смешон. Моей неловкости мне часто стыдно. Когда ж в задор бываю вовлечен, То говорю и дерзко, и обидно. Я б никому понравиться не мог, Кто знает, что застенчивость — причина? Молчу, молчу, но слов прорвется ток, И будто бы раскрылася причина. Когда бы я спокойным быть умел, Я говорил бы кротко и учтиво, И правду в комплименты б завертел, И улыбался б вежливо и льстиво. Но не могу, волнует все меня, И долго я в себе таю обиду. Иной подумает: «Вот размазня!» Когда, сконфуженный, я тихо выйду. Всем кажется, — я, как тростник, дрожу, И никуда я в жизни не гожуся, Но я порой внезапно надержу, Или с мальчишками вдруг подеруся. Тогда бранят меня, стыдят, секут, Как будто бы со мной нельзя иначе, Как будто бы березовый лишь прут Мне нужен так, как кнут упрямой кляче. 9 ноября 1879

9

МУЗА Муза — не дева, не резвый ребенок, Муза — не женщина, стройно-развитая. Муза — не ангел, не гений небесный, Муза — не тайна, от века сокрытая. Честь и невинность давно потерявши, Все же ты манишь, богиня прелестного, Но я бегу тебя в страхе и ужасе, И удаляюсь от ложа бесчестного. Эти позорны объятия музы, Гениям праздности вечно открытые, И порождает конфектные куклы Лоно твое, широко плодовитое. Но, гражданин и служитель народа, Я убегаю от храма напрасного, И поклоняюсь труду вековому, Музе невинной труда и прекрасного. 14 марта 1880

10[22]

НА ШИПКЕ ВСЕ СПОКОЙНО                       Три картины Верещагина Гром орудий на Балканах После битвы призатих. Оба лагеря спокойно Выжидают битв иных. Снег сверкает на вершинах, И в долинах он лежит, И при месяце огнями Разноцветными блестит. Месяц в небе птицей мчится, То укроется меж туч, То в разрыв их быстро бросит Зеленеющий свой луч. Тесной стаей, вперегонку Пробегают облака, Будто гонит их куда-то Невидимая рука. Тихо, слышен каждый шорох, Кручи белые молчат. На часах стоит, и дремлет, И качается солдат. Воет ветер над горами, Гонит в небе облака, Пелена снегов клубится, Словно быстрая река. Потемнел Балкан лесистый, Встрепенулся ото сна, Мрачно смотрит, как за тучи Робко прячется луна. Точно духи в пляске мчатся, — Вихри стонут и вопят, И стоит в снегу по пояс Замерзающий солдат. Вьюга злится, вьюга плачет, Кучи снега намело, Все проходы, все тропинки Этим снегом занесло. Ничего вдали не видно, Ночь бурливая темна, И не светит из-за тучи Оробевшая луна. Над волнистыми снегами Видны шапки да башлык, Да торчит из снега острый И блестящий сталью штык. 14 марта 1880

11

ЦЕРКОВЬ Без колебанья, без сомненья Я в детстве шел к вечерней в храм. Какие дивные мгновенья Переживалися мной там! В углах — таинственные тени, В окно глядит немая ночь. Невольно клонятся колени, Не в силах слезы превозмочь. В душе светло, тепло, отрадно, Как в свежем венчике цветка. Святым словам внимаю жадно, И негодую на дьячка. Приду домой, — горит лампада, В душе такая благодать. Ни чаю, кажется, не надо, Ни есть не хочется, ни спать. Всю ночь в слезах и умиленный Проволновался б, промечтал, И всё б стоял перед иконой, Всё б эти ризы целовал. Теперь не то: былые думы, Былая вера и любовь Не согревают ум угрюмый И не волнуют в сердце кровь. Все обаяние молений Уже рассеяно; иной Прекрасный и блестящий гений Теперь встает передо мной. Уж храма Божьего бегу я, Лишь поневоле иногда С досадной думою вхожу я, И чуть не плачу от стыда. 29 июня 1880

12

Ах, зачем ты не затих, Не умолкнул навсегда, Мой небрежный, звонкий стих? Горечь темного стыда, Капли одиноких слез, Всю печаль, что я принес В жизнь печальную мою, Всю тебе передаю. Но в тебе отрады нет. Ни среди гнетущих бед, Ни среди тоски немой, Неприветен отзыв твой На призывную печаль. Мучит твой унылый стон. Никому не будет жаль, Что навек замолкнет он. 8 июля 1880

13[23]

Мне в Институте живется Скучно, тоскливо и трудно: То вдруг Смирнов придерется, Пилит ехидно и нудно; То математик писклявый, Латышев, скуку умножит, Лапкой умывшися правой, Хитрый вопросец предложит; То нас Гуревич замает Длинно-сплетенным рассказом, Быстро по классу шагает, Пар поддает своим фразам. Иль повязав полотенце (После попойки) чалмою, С ликом святого младенца Мучит своей болтовнею. Щиплет свои бакенбарды, Трет покрасневшие веки, Мямлит он, что лангобарды Переправлялись чрез реки. Естьеше глупый Наумов. Место ж такому невежде! Не заучив, не подумав. Врет он и врет, как и прежде. Есть и Гербач чистописный, Ухов с гимнастикой пыльной, Рыбчинский есть закулисный, Галлер есть брюхообильный. Выше директор над нами, Богу единому равный, Красными славный речами, Строгий, но добрый и славный. Но Сент-Илера просили Мама и бабушка вместе… Что за последствия были, Я рассказал в другом месте. Здесь же скажу, что в печальной Жизни здесь есть и такое Время хорошее: в спальной Лечь наконец на покое. 29 сентября 1880

14

…Прекрасен был его закат, Его последние мгновенья… Угас он тихо, как олень, Пронизан пулей, умирает, Как на горах, слабея, день В вечерних красках догорает, И закрывается гора Мохнатой шапкою тумана. Наутро просветлеет рано, Настанет дивная пора. Туман, под солнцем исчезая. Сползет и скроется, — опять Все оживет. Но молодая Уже не будет жизнь сиять, И будет сломанная сила Холодным, вечным сном могилы, Покоясь тихо, почивать. 13 ноября 1880

15[24]

ГЕОК-ТЕПЕ От полей бесплодных, От сохи и бороны, От детей голодных, От больной жены Он оторван. В край далекий Он отослан не один, Но, душою одинокий Средь неведомых равнин, Все семью он вспоминает, О родимой стороне И о плачущей жене Все он тужит и вздыхает. Чужедальняя страна Летом зною отдана, — Жгучий, знойный воздух юга. Ширь безжизненных степей; А зимой бушует вьюга Вдоль и поперек по ней. Долго шли они по степи. Вот оазис, крепость, вновь Свищут пули, льется кровь. Пала крепость Геок-Тепе. Пал и он с своей тоской, Окровавленный и бледный, Не увидевшись с женой, Ни с избушкой бедной, Ни с родною стороной. Только в час кончины Память привела Бедные картины Бедного села. Клеть давно пустая, Дом едва стоит, И жена больная В гроб уже глядит, — Грудь слаба и впала, Ноги чуть бредут. Грусть ли доконала, Изморил ли труд, — Все равно, уж скоро Кости отдохнут, Дети без призора По миру пойдут. 15 января — 28 июля 1881

16[25]

ПОДРАЖАНИЕ ПРОРОКУ АМОСУ Ни я пророк, ни сын пророка, Но Бог воззвал меня от стад, Чтоб я, один во мгле порока Увенчан правдою и свят, Перед безбожной Иудеей Провозгласил его закон, На трудный подвиг укреплен Сладчайшим ангелом, Идеей. Она явилась предо мной, Когда в долине Галаада В лохмотьях нищенских, босой, Наемник бедный, пас я стадо. Сказала мне: — Не покидай, Меня, небесную Идею, — И я последовал за нею, И обошел из края в край Мою родную Иудею. Томясь тоской, я шел вперед С моим громящим, вещим словом, И в поучении суровом Клеймил левитов и народ. 6–8 февраля 1881

17

На берегу ручья в лесу Сидит красавица босая, В волнах роскошную красу Лица и груди отражая И ножки стройные купая. За ней под деревом в тени Лежат чулки, стоят сапожки: Она их сбросила, — они Теснили маленькие ножки. Под солнцем было душно ей, На лбу стояли капли пота. Она ушла под тень ветвей, И налегла на очи ей Лесная тихая дремота. Волна прозрачная манит. Стряхнув очарованье лени, Она в воде ручья бродит. Волна сверкает и шумит, И лижет голые колени. 6 апреля 1881

18

В первой дикости свободной На охоту человек Шел в пустыне первородной, И боялся шумных рек. Проносились дни и годы, И придумал он топор, И в реках нашел он броды, И проходы между гор. А потом везде дороги Понемногу проложил, Неуклюжие пироги Скоро на реку спустил, И в моря на них пускался, В океан посмел он плыть, Только каждый путь свивался В очень узенькую нить. Шел в звериные берлоги И вблизи, и вдалеке. По дорогам носят ноги, Носят руки по реке. А потом сумел он лошадь Укротить и приручить, А теперь машина может Далеко его носить. Победил он всю природу, Силы все он оковал, Но один пустяк, свободу, Он навеки потерял. 10 сентября 1881

19

Парный воздух, гам и мгла. В шайки звонко брызжут краны. Всюду голые тела, И огни сквозь пар багряны. Что же мне от наготы! Коль пришел, так надо мыться. Руки делом заняты, А глазам чем насладиться? Вот сюда бы голых баб, Чтобы все их обнимали, И старик бы не был слаб И забыл бы все печали, Чтоб нагая и нагой Телом к телу прижимались, Под веселою игрой Чтоб скамейки сотрясались. Но все очень тускло тут, Все полно всегдашней скуки, И безрадостные трут По телам мочалкой руки. 1 февраля 1882

20

В чаще леса леший бродит, Принимает страшный вид, То в трущобы он заводит, То в кустарниках кружит. В омутах русалки плещут, Ночью пляшут над водой, И глаза их жутко блещут Над опасной глубиной. Домовой таится в бане Или в доме на печи. Он дохнёт, — и, весь в тумане, Задрожит огонь свечи. В поле, жаркою порою Подымаясь от земли, Над протоптанной тропою Пляшет вихорь, весь в пыли Нашу скорбную природу Осветила раз одна Дева светлая, — свободу Обещала нам она. Стали мы смелей, и видим: Скрылась нечисть, кто куда. В поле, в лес, на речку выйдем, — Воздух чист, чиста вода. Но пропала наша фея, Иль, быть может, умерла, И вкруг нас, еще мрачнее, Злая нечисть залегла. 12 июля 1882

21

Он был один. Горели свечи, Лежали книги на столе. С ним кто-то вел немые речи, Порой он видел на стекле За глухо-спущенною шторой Как будто чей-то яркий взор, Неуловимо-беглый, скорый, Как в темном небе метеор. Порой горячее дыханье Он над собою ощущал, И непонятное желанье В больной душе переживал. Его мечты неслись нестройно, Отрывки мыслей были в нем, А голос тот звучал спокойно Каким-то гордым торжеством. 19 сентября 1882

22

Поскорее добрести бы До ближайшего леска! Под ногами глины глыбы, Слой горячего песка. С неба солнце светит ярко, Так что все кружит в глазах. Груди душно, телу жарко, Как свинец в босых ногах. Вот добрел, и повалился. Мягкий мох, лесная тень. Словно камень отвалился, — Так в лесу отрадна тень. 3 июля 1883

23

Старый муж давно наскучил, Подвернулся кстати я, И ее недолго мучил, И купчиха уж моя. Для чего тебе, лабазник, Эта милая жена? Мне же с нею — светлый праздник: И красива, и умна. Только жаль, таиться надо. Пробираюсь в сад, как вор, И под яблонями сада Сладок краткий разговор, Сладки нежные объятья, Поцелуи горячи, Беспорядок в женском платье Скрыла темнота в ночи. Шум ли старый муж почует, Не успею ль убежать, Он подумает: ворует Кто-то яблоки опять. Выйдет сам, — метнусь к забору, А она — обходом в дом. Коль меня поймает, — вору Будет мука поделом. А ее, так скажет: — Кто-то Мне почудился в саду. Погнала меня забота, Дай-ка сад наш обойду. — Слышишь, вор уж убегает: Не схвати, поймала б я! — Муж похвалит, приласкает: — Ай, хозяюшка моя! 30 августа 1883

24

Из отуманенного сада Вливается в окно прохлада. Поутру ветки шелестят, Щебечут птицы там на ветках, И семь приятелей сидят, Поссорившися, в двух беседках. А мне в какую же идти? Где чушь мне пьяную плести? Пора домой. Уроки скоро Начнутся. Уж проснулась мать, И с нею, знаю, будет ссора, И будет долго упрекать. Бреду, держуся ближе к тыну, От водки и прохлады стыну, — И точно, мать уже в дверях, Суровая, меня встречает; Еще молчанье на губах, Но уж и взором упрекает. 30 сентября 1883

25

Хорошо в широком поле Посбирать цветки-цветы И на летней вольной воле Поиграть в свои мечты, Да не плохо и зимою У окошка посидеть, Как вечернею зарею Снег чуть станет розоветь. Все равно мечта, покорна, Унесет в далекий край, Где сверкающие зерна Сколько хочешь собирай. 20 января 1884

26[26]

Город вовсе небольшой Над Холовою-рекой. Где ни стань, увидишь поле И окрестные леса, А расширился б ты боле. Не видал бы чудеса. Не видал бы диких леших На лесных зыбучих плешах, Не видал бы домовых И коварных водяных. И тебя бы замостили Камнем сплошь и плитняком. На базар бы не ходили В старых платьях босиком Чинодралов мелких жены, Чтоб дешевле покупать: Мы ведь, вишь, не наряжены, Из чего нам передать? И мещане не срывали б Ветки гибкие с берез, И в садах своих не драли б Голых жен пучками лоз. Дочерей насильно замуж Не сдавали б, как теперь. Да расширься ты, а там уж Все изменится, поверь. 23 апреля 1884

27

К первоначальной чистоте И к первобытной простоте   Я возвратиться рад. Я вышел из дому босой, И по дороге полевой   Иду я наугад. Прошел поля, вошел в лесок, Бреду задумчив, одинок,   Стихи слагаю я, И ноги голые мои С улыбкой погружу в струи   Веселого ручья. 31 июля 1884

28

На песке, пыли и глине Оставляя легкий след, Проходил я по долине, По-домашнему одет, Не стыдясь людей нимало. Засучив штаны и бос. Лишь фуражка прикрывала Пряди спутанных волос. Солнце жгло мои колени, И горячим стал песок. От усталости и лени В тихий я вошел лесок. Лег я на землю спокойно, Подо мной теплели мхи, Было так в душе спокойно, И слагалися стихи. А когда я возвращался Ясным вечером домой, Я невольно улыбался, Кой-где след увидев мой. Зимний след мне вспоминался, — Я нередко вечерком Через двор проворно мчался По морозу босиком, А порой и вовсе голый. В баню быстро я вбегал, И внезапно жар веселый Мне все тело обнимал. Виден был порою утром, Коль не выпал ночью снег, Хрупким скован перламутром, Ясный след, где был мой бег. 22 июля 1885

29[27]

Господь мои страданья слышит. И видит кровь мою Господь. Его святая благость дышит На истязуемую плоть. На теле капли крови рдеют, И влажен пол от слез моих. Но надо мною крылья реют Его посланников святых. И как ни страшны эти звуки Несущих пламя боли лоз, Покорно я приемлю муки, Как принимал их Ты, Христос. Смиренно претерпев удары, Я целованьем строгих рук Благодарю за лютость кары, За справедливость острых мук. 14 сентября 1885