Тайны реального следствия. Записки следователя прокуратуры по особо важным делам

А удивились оперативники другому обстоятельству: в коридоре на переговорном устройстве так и стояла сумочка последней жертвы, сыгравшая роковую роль в судьбе Шаталова. Вытащив из дома труп, уничтожив посуду, из которой пила умершая женщина, казалось бы, убрав все следы ее пребывания у него в гостях, он элементарно забыл про сумочку. Все-таки с головой у него было не все в порядке…

Поначалу Шаталову, помимо множества сексуальных преступлений — изнасилований с использованием беспомощного состояния жертвы, — вменили в вину и совершение убийства его последней гостьи путем добавления в кофе сильнодействующего вещества.

Но суд, исследовав все материалы дела, счел, что убийство не доказано, поскольку все действия Шаталова свидетельствовали, что летального исхода он не желал и даже не предвидел.

Он был приговорен к сравнительно небольшому сроку лишения свободы, в общем — легко отделался. Давно уже должен был освободиться. И хоть Шаталов и был признан вменяемым, такого рода сексуальные отношения, безусловно, мания, от которой не излечишься. Поэтому советую всем дамам, любящим легкие, ни к чему не обязывающие знакомства, бдительно относиться к приглашениям на чашечку кофе, иначе можно очнуться потерпевшей или вовсе не очнуться. Даже если вы в гостях не у Шаталова — осторожность не помешает.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ВИНЫ ПОТЕРПЕВШЕГО

В уголовном процессе две стороны: сторона защиты и сторона обвинения. Потерпевший против обвиняемого. Уголовно-процессуальный кодекс, вступивший в действие 1 июля 2002 года, впервые прямо назвал потерпевшего стороной обвинения.

Но жизнь значительно многообразнее писаных законов. Иногда потерпевший становится лучшим адвокатом для преступника, и вовсе не потому, что чем-то ему обязан или состоит с обвиняемым в родственных отношениях. Более того, в моей практике был случай, когда установить и «расколоть» потерпевшего оказалось сложнее, чем установить преступника и добиться признания от него.

Десять лет назад я расследовала дело о многочисленных преступлениях организованной и очень опасной группы. Помимо квартирных краж и разбоев, которыми они промышляли, каждый из членов группы обвинялся еще и в совершенно бессмысленных кровавых деяниях, совершенных по пьяни, из хулиганства. Один палил из ружья в собственную сожительницу; второй, хвастаясь недавно приобретенным пистолетом, в гостях устроил пальбу; третий зверски изнасиловал случайную знакомую, напоследок выстрелив ей в висок из газового пистолета и навсегда обезобразив женщину…

Я едва успевала обрабатывать навалившуюся информацию о «подвигах» моих подследственных, мотаясь по городу и допрашивая все новых и новых потерпевших, изымая вещественные доказательства и назначая экспертизы. Конца этому видно не было, сроки следствия распухали вместе с папкой, в которой хранились материалы дела, начальство было недовольно и откровенно мне это высказывало, продлевая сроки содержания обвиняемых под стражей.

Сидя в кабинете, я грустно перебирала бумаги в папке, пытаясь как-то систематизировать материалы дела; пришли оперативники, работавшие вместе со мной по делу, и поделились очередной информацией: за полгода до своего ареста главарь преступной группы по кличке Примус во время пьянки ударил ножом в живот знакомого. Те, от кого была получена эта информация, клялись, что Примус его убил. Про знакомого было известно только то, что звали его Серый (что могло означать и фамилию Серов, и имя Сергей, и просто прозвище, данное в связи с какими-то обстоятельствами его жизни) и что он был судим то ли шесть, то ли восемь раз. Еще нам сказали, что происходило все это в районе Старо-Невского проспекта.

Мы с оперативниками, конечно, проделали все рутинные мероприятия, направленные на установление личности потерпевшего и места происшествия: изучили сводки происшествий по городу за прошлый год и прочитали от корки до корки книгу учета преступлений и происшествий в РУВД, на территории которого это могло произойти. И ничего не нашли. Единственное, что мне оставалось сделать — это отправить в Информационный центр ГУВД запрос обо всех осужденных, признанных особо опасными рецидивистами. По законодательству того времени, лица, несколько раз судимые в определенной последовательности, могли быть признаны судом особо опасными и наказание отбывали в колониях особого режима. Большой надежды на успех я не питала, если и получу такой список, как я буду выбирать из него нужного мне Серого?

Я даже усомнилась в правдивости полученной от осведомителей информации. Но оперативники стояли насмерть — сведения надежные. Единственная проблема заключалась в том, что по некоторым оперативным соображениям информаторов нельзя было допросить и «засветить» в деле их данные; если бы произошла утечка, даже думать не хотелось, что могло бы с ними случиться. Поэтому вся надежда была на потерпевшего. Если он окажется жив (а никаких подходящих трупов на территории района не нашлось ни на улице, ни в квартире), он даст показания, опознает Примуса, подтвердит свои слова на очной ставке…

Мечтая об этом, я на каждом допросе членов преступной группировки задавала им вопросы про Серого — не знают ли они про такого человека, не слышали ли они чего-нибудь про его ссору с Примусом. Все они пожимали плечами. Постепенно я стала автоматически спрашивать про Серого у фигурантов по другим делам. И вдруг мне улыбнулась удача.

Заканчивая одно из дел, находившихся у меня в производстве, я по привычке спросила обвиняемого, старого зэка, севшего за убийство собутыльника, не знает ли он такого Серого. И, к моему удивлению, зэк сразу прохрипел:

— Это Серега, что ли? Которого Примус порезал?

Я готова была расцеловать своего подследственного, который, мусоля сигаретку, рассказал мне, что рецидивист Серый, имя-отчество которого Сергей Сергеевич, а фамилию он не знает, после отбытия последнего срока снимал комнатенку на Старо-Невском и регулярно пьянствовал там с приятелями. Как-то в их компанию затесался Примус, которому отчаянно хотелось набрать авторитет, а в криминальной среде его не особо уважали из-за необузданного хвастовства и самомнения и даже сторонились, зная, что у него неуравновешенная психика: в нетрезвом состоянии он как будто с цепи срывался, мог вспылить и начать разборки из-за случайно брошенного слова, чуть что размахивал кулаками, круша черепа, а главное — от вида крови жертвы зверел еще больше, это знали все и старались не связываться с отморозком.

Так вот, Примус якобы заявил о своем высоком статусе в структуре преступного мира, а изрядно выпивший Серый будто бы подверг его слова сомнению и с высоты своего положения — многократно судимого ООРа[1] высмеял выскочку. Примус в долгу не остался, схватил длинный кухонный нож, которым резали колбасу, и пырнул Серого в жизненно важные органы в районе живота.

Мой подследственный опроверг слухи о том, что Серый от полученной раны скончался, но подтвердил, что после этого Серый как-то сник и ушел в подполье. И где он сейчас, никто не знает.

Я никак не могла понять, куда делись либо труп Серого, либо его живое тело с серьезной раной. Старый зэк мне подтвердил, что очевидцы базарили про жуткий удар — нож вошел в живот Серому чуть ли не на всю длину клинка. И тот истекал кровью после удара, и сознание потерял…

Тут как раз подоспел ответ на мой запрос в Информационный центр. Мне прислали список особо опасных рецидивистов, признанных таковыми судами Санкт-Петербурга и Ленинградской области, состоящий из двухсот фамилий. В принципе работы по проверке всех этих молодцов хватило бы мне до пенсии, но, просматривая список, я сразу увидела некоего рецидивиста по имени Сергей, только отчество его было не Сергеевич, а Борисович, но зато фамилия… Серый. Вот его-то я проверю в первую очередь, решила я и послала запрос о местонахождении С. Б. Серого, — если он в данное время находится в заключении, то мне должны сообщить, где он сидит. Кроме того, я отправила оперов в справочную «скорой помощи»: пусть поищут карточки на выезд в район Старо-Невского в интересующий нас период, по заявкам о ножевых ранениях.

Оперативники проделали гигантскую работу, перелопатили мешки документации, но данных о выезде к Серому не нашли. Зато нашли карточку выезда в ночное время, но не в квартиру, а на улицу; «скорую» вызвали проходившие по улице граждане, увидевшие лежавшего на земле мужчину в окровавленной одежде. В карте было записано «ложный вызов», данные мужчины отражены были с его слов — «Иванов Сергей Борисович».

Я отправилась беседовать с врачами. Доктор, выезжавший на Старо-Невский, рассказал, что потерпевший действительно был весь в крови, но осмотреть себя не дал, помощь оказать не позволил, на вопросы отвечать не стал, назвался Ивановым, категорически отказался от госпитализации. Врач разозлился, записал в карточку «ложный вызов» и уехал.

Рецидивист Серый нашелся неподалеку от Примуса — в тех же Крестах, он был арестован три месяца назад за кражу. Когда я изъявила желание его допросить и пришла в изолятор, меня отвели в тюремную больницу. Серый лежал на койке, подняться не мог, его свалил жестокий туберкулез. Я присела к кровати, представилась, и Серый посмотрел на меня с любопытством.

— Вроде бы ничего такого я не натворил, чтобы прокуратура мной интересовалась, — заметил он.

Я объяснила ситуацию, но Серый, поначалу улыбавшийся мне, вдруг помрачнел и замкнулся. Он не пожелал говорить со мной про Примуса, про полученную рану, про комнату на Старо-Невском…

— Почему? — расстроилась я.

И Серый пояснил:

— Я всю жизнь был обвиняемым. А потерпевшим быть мне западло, я не буду делать заявления, давать показания, подписывать всякие бумажки. Я — особо опасный рецидивист, понятно?

Я включила все свое обаяние, но безрезультатно. Серый наотрез отказался со мной общаться, утешив напоследок:

— Против вас ничего не имею, вы женщина симпатичная, мне даже приятно, что вы меня тут навестили. А потерпевшим быть не собираюсь, это мое последнее слово.

Ну что ж, подумала я, выходя из следственного изолятора, придется мне доказывать, что Сергей Борисович Серый является потерпевшим.

Я назначила судебно-медицинскую экспертизу, которая установила наличие у Серого шрама в правой подвздошной области. Эта рана, по заключению врачей, могла быть причинена режущим предметом, в том числе и кухонным ножом, полгода назад, хирургической обработке не подвергалась, зашита не была, зажила естественным путем. Повреждения, причиненные этим ударом, относились к категории тяжких, так как нарушили целостность внутренних органов.

Ознакомившись с делом по обвинению Серого в краже, я нашла там упоминание о комнате, которую тот снимал на Старо-Невском. И вместе с оперативником отправилась туда в надежде найти следы преступления. К нашему разочарованию, хозяин комнаты давно отремонтировал ее — побелил потолок, переклеил обои. Комнатка была тесная, если кого-то там ударили ножом, кровь вполне могла брызнуть на стены. Оперуполномоченный Саша Цветков, чертыхаясь про себя, с разрешения хозяина стал сдирать со стен обои. И под новыми обоями нашел обрывок старых со следами брызг темно-бурого вещества. Обои мы торжественно понесли на экспертизу. Конечно, это была кровь Серого. Нашелся даже ножик — в столе на кухне; кровь затекла под его деревянную рукоятку. Самое смешное, что на ноже нашелся отпечаток пальца Примуса. Видимо, Серый не имел обыкновения мыть посуду…

Кровавые следы нашлись pi на лестнице. Серый после ранения выполз на улицу, чтобы не «светить» свое пристанище.

Вновь я пришла к Серому в тюремную больницу с постановлением о признании его потерпевшим и объявила о том, что следствие окончено и дело передается в суд. Серый не обрадовался. Расписываться в том, что я разъяснила ему права потерпевшего, он гневно отказался. Пришлось позвать сотрудников изолятора, чтобы они подтвердили факт ознакомления Серого с собственными процессуальными правами — беспрецедентный случай, больше мне никогда не доводилось фиксировать отказ потерпевшего от подписи.

— Зря вы это, — еще раз сказал мне Серый при прощании. — Пришли бы просто так, я ведь вас предупреждал, потерпевшим не буду.

— Не переживайте, — ответила я ему. — Я много сил потратила, чтобы уличить вас в том, что вам нанесли тяжкие телесные повреждения, и причастность вашу к данному событию в конце концов доказала. Так что можете считать себя обвиняемым в том, что вы потерпевший.

КОРОТКАЯ ЛИНИЯ ЖИЗНИ

Я, как убежденный материалист, не верю в хиромантию, астрологию и прочие оккультные науки. Но в моей практике был случай, который заставил меня ненадолго усомниться, а права ли я, отвергая возможность узнавать судьбу по линиям на ладони.

Был сентябрь. Утром в понедельник я, как всегда по дороге на работу, вышла из метро и прыгнула в троллейбус, который должен был довезти меня до здания районной прокуратуры. Для меня даже нашлось удобное местечко возле заднего стекла, и пока водитель поджидал людей, бегущих от метро, я с тревогой заметила несколько патрульных машин и скопление людей в милицейской форме в скверике напротив, но разглядеть происходящее там мешала еще не пожелтевшая листва.

Предчувствия меня не обманули: не успела я войти в кабинет, как раздался телефонный звонок — дежурный вызывал меня на происшествие, труп был обнаружен за полчаса до начала рабочего дня в скверике за местным рестораном.

Через десять минут я уже осматривала труп женщины, еще даже не остывший. На вид ей было лет тридцать, нарядная одежда — юбка и джемпер с люрексом — была аккуратно задернута наверх, свернутые колготки лежали на расстоянии вытянутой руки, а туфельки стояли под деревом, каблучок к каблучку, носок к носочку. Мы с экспертом-медиком понимающе переглянулись — все указывало на то, что был половой акт на пленэре, но не насильственный, а то, что в милицейских протоколах любят называть «по обоюдному согласию».

На первый взгляд ресторан и скверик — место обнаружения трупа — хорошо увязывались, складываясь в версию: женщина кутила с кем-то в ресторане, вышла оттуда с кавалером, направилась в ближайший скверик с совершенно определенной целью, благо ранний сентябрь был теплым и погода еще позволяла предаваться любовным утехам на открытом воздухе. Начальник территориального отдела милиции сообщил мне, что ход их мыслей был таким же и он уже направил оперативников в ресторан.

Наверное, при жизни это была привлекательная женщина, но следственно-оперативной группе оценить ее привлекательность было трудно — лицо сплошь было залито кровью, голова размозжена тяжелым предметом. Искать предмет долго не пришлось: окровавленный булыган весом более четырех килограммов (мы его потом взвесили) валялся в стороне. От трупа вела к асфальту дорожка примятой травы, и там, где трава кончалась, на асфальте краснели четыре большие капли крови.

Эксперт-медик приподнял руку трупа и подозвал меня. Смотри, сказал он, какая короткая у нее линия жизни. Я присела рядом с трупом на корточки. Действительно, никогда раньше я не видела, чтобы линия жизни обрывалась у человека посреди ладони. Тут подошли оперативники с первыми новостями. Почти вся ночная смена официантов уже ушла домой, но остался один официант, без труда вспомнивший веселую компанию из трех дам, отмечавших день рождения подруги, которая, и это он припомнил точно, была одета в джинсовую юбку и джемпер с люрексом. Дамы явно скучали за столом без кавалеров и с готовностью принимали ухаживания случайных ресторанных гостей. Но больше всех жаждала мужского внимания именинница. Ей исполнилось тридцать лет, и наблюдательный официант отметил отсутствие на ее руке обручального кольца. Опьянев, она стала все громче жаловаться на несложившуюся личную жизнь, на то, что живет в общежитии, а под конец вечера уже сидела на коленях у какого-то азербайджанца.

Это было уже кое-что. Закончив осмотр места происшествия и допросив официанта, я пригласила оперативников на производственное совещание в прокуратуру.

Там мы начертили план ресторана, отметив столик, за которым сидела жертва преступления. Предстояло всего лишь установить, что за азербайджанец увел женщину из ресторана, поскольку сдавалось нам, что именно он многое может рассказать о последних минутах ее жизни.

В ресторанном зале было двенадцать столиков. Планируя работу, мы исходили из того, что там были и завсегдатаи, пара-тройка человек, которые по вечерам ходят в этот ресторан как на работу. Их знают официанты. Эти завсегдатаи, в свою очередь, могут знать других посетителей, поскольку, по показаниям работников ресторана, кое-кто из них называл по имени заходивших в зал в течение вечера гостей. А так, глядишь, и на азербайджанца выскочим, надеялись мы.

Ребята распределили между собой официантов, которых им предстояло собрать после ночной смены и подробно расспросить о посетителях, сидевших за их столиками. Даже если они не были знакомы с посетителями, они могли слышать обрывки разговоров, на основании которых можно было строить версии о том, где их искать. (Так, один из официантов показал, что двое молодых людей за обслуживаемым им столиком обсуждали курсовую работу по сопромату. Опера в течение трех дней вычислили не только вуз, где учились эти молодые люди, но и самих молодых людей нашли.)

Я сидела в прокуратуре и собирала донесения. Мне привозили официантов, я их допрашивала, и постепенно наша схема ресторанного зала заполнялась подробностями, и мне уже казалось, что я сама была в тот вечер в ресторане. Я уже знала, сколько мужчин и сколько женщин занимали места за столиками, сколько было завсегдатаев, а сколько незнакомцев; кто отмечал в тот вечер какие-то даты, а кто забрел просто перекусить и выпить. Так, мы нашли молодого человека, пытавшегося завязать знакомство с нашей потерпевшей. Нашли его по цепочке: один из официантов показал, что этот молодой человек неприкаянно бродил по залу, не желая сидеть на своем месте, и подсаживался к разным компаниям, в том числе и к девушкам, бывшим вместе с потерпевшей, и что мужчина за соседним столиком сделал ему замечание, назвав его при этом по имени (хотя пришел молодой человек в ресторан один, а не в компании этого мужчины). Далее установили что мужчина, сделавший замечание, о чем-то перемолвился с охранником. Вытащили охранника, тот подтвердил, что мужчина просил у него закурить и, увидев у него на руке армейскую наколку, поделился, что служил в той же части, только восемью годами раньше.

Полетел запрос в воинскую часть, пришел телетайп с данными военнослужащих срочной службы из Ленинграда, мы отобрали для начала тех, кто проживал в нашем районе, и спустя пару дней охранник уже опознавал мужчину. А последний помог найти неприкаянного молодого человека, оказавшегося невиновным в убийстве, это подтвердил водитель такси, увозивший его от ресторана задолго до преступления. (К слову, водителя такси было найти легко — по вечерам у ресторана дежурили одни и те же таксисты. Мы на всякий случай допросили всех.)

Итак, наш виртуальный зал, как сказали бы теперь, медленно, но верно заполнялся. Уже нашли человека, который видел за столиком местного азербайджанца, проживающего в общежитии на территории района; этот азербайджанец захаживал в ресторан и был знаком с барменом. Через бармена нашли азербайджанца и спросили, не видел ли он в тот вечер в зале соотечественников. Тот долго мялся, но потом все же выдавил из себя, что, мол, был парень по имени Алик, недавно приехавший из Баку, но больше он ничего не видел. Еще из него удалось вытащить сведения о том, что Алик когда-то был судим в Питере.

К этому времени оперативники уже установили подружек потерпевшей, проживавших в общежитии. Они рассказали, что их погибшая подруга в день своего тридцатилетия очень переживала по поводу несложившейся личной жизни, поэтому и выпила больше, чем нужно, и еще горько шутила, показывая свою ладонь: мол, видите, девочки, какая у меня короткая линия жизни, вот сегодня и оборвется…

В течение вечера к ним за столик подсаживались разные мужчины, но в основном с целью выпить на халяву; азербайджанец по имени Алик появился почти к закрытию ресторана, когда имениннице было уже все равно… Подруги предупреждали ее, что ничего хорошего из этого не выйдет, но той было уже море по колено. Обидевшись, они ушли без нее. Несколько человек из числа таксистов, коротавших время у ресторана, и припозднившихся гостей видели, как именинница в обнимку с Аликом удалялась от ресторана в сторону скверика. Да, Алик был именно тем человеком, который нам нужен.

Мудрые опера первым делом поехали в общежитие, где жил допрошенный нами азербайджанец, рассудив, что раз свидетель Алика знал, то Алик, скорее всего, именно, в том общежитии и остановился, у земляка, и в ресторан пошел неподалеку от общежития.

В общежитии сразу нашлись вещи Алика — чемодан и деньги. Самого Алика не видели с того самого воскресенья. Он как сквозь землю провалился. Сбежал после убийства? Вряд ли, в это не верилось, поскольку в его чемодане лежал обратный билет на самолет до Баку, на прошедший понедельник. Если уж надо бежать, то самое логичное — быстро сесть на самолет. Куда же он подевался? Пришлось идти по наиболее сложному и трудоемкому пути. Мы запросили Информационный центр ГУВД о лицах с азербайджанской фамилией, значившейся в билете, осужденных несколько лет назад в Петербурге, и два опера стали кропотливо проверять огромный список мужчин, а один полетел в Баку.

Прошло две недели. За это время я провела положенные экспертизы, которые, в частности, установили, что кровь на асфальте — не женская, а мужская, а на камне — орудии убийства — смешение женской и мужской крови.

Оперативники все ковырялись в Информационном центре, раскрытие преступления, казавшееся таким близким — только руку протяни, отодвигалось. Мы собрали производственное совещание и мозговой атакой родили мысль, принесшую нам удачу. Если искомый Алик не улетел в Баку и труп его до сих пор не обнаружен в Питере, то где он может быть? Правильно: не сел ли он за это время, не был ли задержан?

Найдя Алика, мы долгое время не могли вспоминать без смеха о том, что, пока мы снашивали ноги до колен, лопатили горы бумаг и тратили государственные денежки на командировку в Баку, Алик преспокойно сидел в здании ГУВД, только этажом ниже убойного отдела — в приемнике-распределителе, куда был забран в ночь убийства милицейским патрулем соседнего района. Азербайджанец, без документов, пьяный — другого решения и не ожидалось, а он почел за благо молчать про свою настоящую фамилию, справедливо рассудив, что его уже ищут за убийство.

Его с ходу опознали и подружки потерпевшей, и таксисты, и официанты. Он, правда, имел еще возможность сказать, что да, был с потерпевшей в скверике, где они вступили в половую связь, после чего он ушел, а что с ней было дальше, не знает; именно это он и сказал. Кровь, обнаруженная на месте происшествия, была его группы, но для генетической экспертизы, которая установила бы индивидуальную принадлежность, ее было маловато. Если бы мы нашли на Алике следы повреждений… Но их не было, эксперт очень тщательно осмотрел его и развел руками.

Прошло еще два месяца, я отправила следы крови с места происшествия в Москву, где эксперты-одорологи сказали однозначно — это кровь Алика. Но черт побери, где же был источник кровотечения? Я снова вызвала судебного медика, объяснила ему ситуацию и сказала, что не выпущу его из изолятора, где сидит злодей, пока он не найдет мне рану, откуда у Алика шла кровь.

Наверное, эксперт испугался, так как источник кровотечения нашел. Торжествуя, он вышел ко мне и сообщил, что у Алика под густющей шапкой черных вьющихся волос — рубец, по времени относящийся к дате убийства. Осматривая его раньше, он и не копался в его шевелюре, а сейчас от отчаяния перебрал его волосяной покров буквально по волосинке.

Круг замкнулся. Алик рассказал, что после полового акта поссорился с женщиной, и она ударила его камнем по голове, причинив рану; он отобрал у нее камень и в ярости бил ее, пока та не перестала шевелиться. Горсуд приговорил Алика к тринадцати годам лишения свободы. А я еще долго, выезжая на осмотры трупов, проверяла, какой длины линия жизни на руках убитых. Но больше никогда я не видела такой короткой линии жизни, которая обрывалась бы прямо посреди ладони.

ДЕЛО О ЧЕРЕШНЕ И ВАЛЮТЕ

Нынешний Уголовный кодекс — пятый из действовавших на территории России в двадцатом веке. После революции судам велено было «руководствоваться законами свергнутых правительств в той мере, в какой они не противоречат революционной совести и правосознанию». И суды пользовались Уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года, поскольку новое Уложение, разработанное в 1903 году, в части общеуголовных преступлений так и не вступило в силу до самой Великой Октябрьской революции. Так что нежелание принимать новые законы у российских депутатов наследственное. В 1922 году вступил в действие первый советский Уголовный кодекс, который в 1926 году с незначительными изменениями, стал российским в связи с образованием Союза Советских Социалистических Республик. Он действовал почти сорок лет, а в шестидесятом году был принят кодекс, прослуживший почти до конца двадцатого столетия.

Уже несколько лет действует новый Уголовный кодекс, и следователи постепенно привыкают к новым номерам хорошо известных статей. Привыкают и к тому, что некоторые составы преступлений декриминализированы, иными словами — за некоторые деяния, считавшиеся ранее преступлениями, уже не наказывают. К ним относятся, например, спекуляция, гомосексуализм без насилия, валютные операции. А последнее из перечисленных вообще считалось тяжким преступлением, за это можно было получить от трех до восьми, а при отягчающих обстоятельствах — аж до пятнадцати лет. И именно из-за этого у меня когда-то не раскрылось сразу дело об изнасиловании.

А было так. Прокурор поручил мне рассмотреть материал, чтобы решить вопрос о возбуждении уголовного дела. Материал провалялся в прокуратуре без малого месяц, поскольку потерпевшая ничего от прокуратуры не хотела.

Прочитав материал, я представила себе, как все происходило. Молодая женщина пошла со своим кавалером в ресторан, кавалер перебрал, дополз до туалета, там и остался. А женщина — не пропадать же вечеру — пересела за другой столик к троим веселым иногородним мужчинам и продолжила отдыхать с ними, сначала в ресторане, а потом на квартире, куда они ее пригласили. С ними-то все развивалось складно; но в разгар отдыха в квартиру явился еще один мужчина, как выяснилось — хозяин. Он увел девушку к себе в комнату и для начала избил ее так, что ей пришлось долго лечиться и вставлять выбитые зубы. А потом изнасиловал и до утра издевался над ней. Утром он разрешил ей уйти, она добрела до ближайшего травмпункта, откуда и пришла телефонограмма о побоях в милицию. Участковый вызвал пострадавшую, она заявила, что на возбуждении дела не настаивает и очень просит оставить ее в покое. Вот тогда материал был отправлен в прокуратуру — пусть прокурор решает, отказывать в возбуждении дела или все-таки искать насильника.

Я созвонилась с экспертами-медиками. По их словам, потерпевшей были причинены серьезные телесные повреждения, и это значило, что возбуждать дело придется независимо от желания потерпевшей.

Жертва преступления оказалась интересной и очень неглупой молодой женщиной, неработающей, но хорошо одетой в импортные вещи, что в застойные годы было, в общем-то, редкостью. У нее еще не прошли следы побоев, и один из передних зубов она вставить еще не успела, но тем не менее женщина категорически отказывалась участвовать в деле в качестве потерпевшей. «Мне ничего не надо, отстаньте от меня», — все время повторяла она.

Ну что ж, на время я от нее отстала и вызвала хозяина квартиры, ранее многократно судимого джентльмена. Он очень возмущался наветом, доходчиво объяснял, что никого не насиловал, поскольку не имеет такой привычки, и что девушку привели в квартиру и, видимо, обидели его квартиранты, которым он имел глупость сдать угол. Почему потерпевшая указывает на него, он ума не приложит, и вообще у него алиби — он всю ночь гулял в парке со своей невестой. Невеста, на вид сильно пьющая, сообщила, что они, конечно, гуляли, раз жених такое говорит. Но больше из нее ничего вытянуть не удалось.

Что же за квартиранты, откуда они, как их зовут, домогалась я от подозреваемого.

— Откуда я знаю, — отвечал он, — я паспортов у них не спрашивал и местом их прописки не интересовался.

Вот тут я и уперлась в стену. Дело пришлось приостаиовить за неустановлением лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности, поскольку доказательств на хозяина квартиры не было, кроме первоначальных объяснений девушки, настаивать на которых она явно не собиралась.

Еще через пару месяцев, за текучкой, я забыла про это дело. Вдруг мне вечером домой позвонил замначальника уголовного розыска с сообщением о том, что меня разыскивает сотрудник ОБХСС, командированный из Минска. Недоумевая, что нужно белорусскому оперу, я связалась с ним и услышала вопрос, нет ли у меня в производстве нераскрытого изнасилования.

Сотрудник минского ОБХСС рассказал, что у них есть дело о крупной спекуляции черешней. В Минске задержаны трое спекулянтов, которые скупали на юге черешню тоннами и везли перепродавать в Ленинград. При задержании у них нашли крупную сумму валюты — и доллары, и фунты, и финские марки, и даже иены, и эта находка существенно осложнила их положение — спекуляция в крупных размерах вкупе с нарушением правил о валютных операциях тянула на длительный срок лишения свободы.

Задержанные, трясясь от страха, стали рассказывать какую-то малосвязную историю о том, что в Ленинграде в ресторане познакомились с девушкой, привели ее на квартиру, которую снимали, и там они у нее из сумочки вытащили эту валюту.

Поскольку спекулянты, перепуганные обвинением в государственном преступлении, — а незаконные валютные операции относились именно к государственным преступлениям, — называли даже гостиницу, где познакомились с обладательницей валюты, и адрес квартиры, которую снимали, минские следователи срочно командировали в Ленинград опера отдела по борьбе с хищениями соцсобственности — все-таки государственное преступление не шутка.

Оперативник со смехом рассказывал мне о своих приключениях в Питере:

— Приезжаю я в адрес и узнаю, что хозяин искомой квартиры отбывает пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Приезжаю я к нему туда и спрашиваю про валюту, а он мне — «я не насиловал». Я ему про спекулянтов, а он мне — «я не насиловал». Я ему опять про черешню, а он талдычит одно и то же. И понял я, что где-то есть «факт».

Я не знала, что такое «факт», и попросила объяснить. Оказалось, что в разных регионах нераскрытые преступления называются по-разному. У нас привычное выражение — «глухари». В Москве, например, они называются «висяки» — висят на отделе и портят статистику. А в Белоруссии это «факт». Этимология такова: факт преступления есть, а лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности, нет.

Опер добавил еще, что спекулянты забрали у дамочки валюту не просто так. Пока они развлекались по обоюдному согласию, у одного из них из кармана пиджака, повешенного на спинку стула, пропал паспорт. Когда владелец паспорта это обнаружил, он пожаловался друзьям, и они все вместе обыскали девушку в поисках пропажи. Паспорт так и не нашли, зато в сумочке у девушки среди пачек презервативов нашли кучу валюты и забрали ее в качестве материальной компенсации морального ущерба. Кто ж знал, что по приезде в родную Белоруссию их повяжут и изымут валюту!

Так вот почему избитая и изнасилованная потерпевшая так не желала никакого уголовного дела! Она прекрасно понимала, что единственными свидетелями являются белорусские спекулянты. Но если вытаскивать их на свет Божий, они могут заикнуться про валюту, и тогда ей придется объясняться, откуда у нее доллары и марки, то есть у нее появляется реальная перспектива из потерпевшей по делу об изнасиловании превратиться в обвиняемую по делу о валютных операциях. Поэтому она, располагая паспортом одного из них и прекрасно зная, как их зовут и где их искать, молчала про это, предпочитая отделаться выбитыми зубами.

В свете данных, которые привез белорусский борец с хищениями соцсобственности, у меня появились основания к возобновлению уголовного дела об изнасиловании. Я снова вызвала потерпевшую и стала задавать ей уже конкретные вопросы. Деваться ей было некуда, и она нехотя, с недомолвками стала потихоньку рассказывать, как было дело.

Все-таки показания про валюту я из нее вытащила. Но если меня интересовало в первую очередь изнасилование, то моих минских коллег — валютные операции, и им очень хотелось заполучить мою потерпевшую для очной ставки. Начались длительные телефонные переговоры между мной и начальником следственного отдела одного из районных управлений внутренних дел города Минска на тему, кто куда и с кем приедет. Но поскольку очевидно было, что проще и легче мне привезти в Минск одну потерпевшую, чем белорусам этапировать сюда троих арестованных, вопрос решился понятно как.

И я уехала в командировку. Там мы успешно провели следственные действия, выгодные следователям с обеих сторон. И успешно обменялись опытом. Так, я узнала, что в Белоруссии женщины в прокуратуре практически вообще не работают. И дел в прокуратуре почти нет, прокурорские следователи ходят хвостом за милицейскими и клянчат — «ну, дайте дельце порасследовать»… Когда ребята спросили, сколько у меня дел в производстве, и я ответила — девятнадцать, они чуть со стульев не попадали: у нас, говорят, если у человека скапливается более десяти дел, мы бьем тревогу, всем отделом бросаемся ему на помощь… Мне оставалось только вздохнуть. Вот такие были региональные и национальные особенности советского следствия в восьмидесятые годы.

Остается добавить, что дело об изнасиловании так и осталось формально нераскрытым. Я не решилась предъявлять обвинение злодею в обстановке, когда потерпевшая отказывалась уличить его в преступлении. Насколько я знаю, и минчане дело о валютных операциях прекратили, ничем это не кончилось, осудили клиентов только за спекуляцию черешней. Единственная польза от той моей командировки — за государственный счет посмотрела столицу Белоруссии и приобрела там друзей на много лет.

ЖЕРТВЫ ЛЮБВИ

По сообщениям об обнаружении трупов на место происшествия выезжает группа, в которую входят следователь прокуратуры, судебно-медицинский эксперт и эксперт-криминалист. Конечно, если приехавший следователь видит нож, торчащий в спине трупа, или топор, вонзенный в голову, тут все ясно. Следователь, вздохнув, ищет, на что сесть, и достает из дежурной папки бланк протокола осмотра. А вот если труп без внешних признаков насильственной смерти или обстановка указывает на то, что был несчастный случай, — тогда следователь с надеждой смотрит на эксперта-медика: если доктор подтвердит некриминальный характер смерти, следователь облегченно вздыхает и говорит заветное слово, адресованное местному участковому: «Оформляйте»…

Именно так и было, когда дежурного следователя вызвали на труп мужчины в одну из квартир в Купчино. Труп обнаружила соседка по дому; она проходила мимо квартиры, обратила внимание на приоткрытую дверь, не удержалась и заглянула, а там хозяин в странной позе в коридоре, на четвереньках, и в странном виде — раздет до трусов и местами синий.

Дежурная группа обнаружила туго затянутую на его шее веревку, но приунывшего было следователя обнадежил медицинский эксперт: по словам соседей, от покойного недавно ушла жена.