Избранное в двух томах. Том I

Я не разделяю опасений Рины, считающей, что Володьке еще рано «заводить романы». Чему быть, того не миновать.

Лично мне Фая нравится. Правда, судить о ней мы можем в основном только по той блестящей аттестации, которую дает ей сам Володька. Судить с поправкой на то, что в этой девочке наш парень все видит в розовом свете. Ну что ж… Придет время — он лучше научится разбираться в людях и в своих сердечных делах.

Как быстро он растет! И как быстро меняется.

Я-то считал, что он уже твердо определил свои перспективы. Ведь не так давно говорил: «Я сразу после школы — в училище! И диплом инженера получу, и офицером-ракетчиком стану!» Верно, до этого он собирался стать танкистом. А еще раньше хотел в летчики идти, потом — в космонавты, в подводники. Но все же главное направление оставалось неизменным: стать военным. И вдруг у него возникла идея с университетом. Не пойму, что ее породило. Конечно, дело его. Но думается, из Володьки был бы больший толк, если бы он пошел по военной линии. Мне всегда казалось, что у него призвание к этому. Характер волевой, да и смелости не занимать.

Если он все-таки решит стать профессиональным военным, ему наверняка в армии будет легче, чем мне. Когда меня в сорок первом призвали, я полагал, что после войны сразу вернусь к своей картографии. У Володьки передо мной преимущество: он с мальчишеских лет готовился к военной службе. И серьезно готовился, можно сказать, с чувством ответственности; ведь я ему постоянно давал понять, что эта служба не мед. Может быть, даже несколько сгущал краски относительно ее тягот и трудностей. Готовил его к проверке на прочность… Мальчишка своих намерений не оставлял. А теперь вдруг… Очень это меня огорчает.

Мне хочется сказать сыну: «Ты, конечно, волен поступать как пожелаешь. Но пойми: первый признак взрослости — в умении понять, где лучше всего применимы твои способности. И дело не только в правильном выборе профессии…»

«Хочется многое сказать тебе, — мысленно говорю я сыну. — Но за последнее время ты как-то отходишь от меня. Раньше мне порой приходилось выпроваживать тебя из кабинета: «Не мешай». Сейчас же иной раз так хочется, чтобы, как в прежние времена, в вечерний час приоткрылась дверь и в нее просунулась твоя вопрошающая физиономия: «Можно, папа?»

Но теперь это бывает редко… Я понимаю — время делает свое. Чем ты взрослее, тем обособленнее твои интересы.

Нет, я не о том, чтобы непременно совать нос во все твои дела. Ты уже не малыш. Пусть то, что только твое, остается только твоим.

Все идет в общем-то закономерно — ты еще в родительском гнезде, но оно все теснее для тебя, и недалек день, когда ты и совсем вылетишь из него. Как хочется, чтобы, вступая во взрослую жизнь, ты осознал бы как можно лучше, что пойдешь по ней не только первооткрывателем и первоиспытателем нового, но и продолжателем. Продолжателем всего, сделанного моим поколением.

Приближается день твоего рождения. Мать уже советовалась со мной, что тебе подарить. В этот день мы дарили тебе то, что обычно дарят мальчишкам. А на этот раз? Мать предлагает — часы или электробритву. Можно и бритву, хотя, по-моему, она тебе пока что ни к чему… Но я подумал о подарке совсем особого рода».

3

Где-то в шкафу, заложенная книгами, вот уже много лет лежит моя старая фронтовая полевая сумка. В ней — нечто вроде моего личного архива: разные памятные для меня документы, письма, фотографии. Как-то однажды мне пришла мысль — а что, если, когда Вовка достигнет совершеннолетия, ознакомить его с тем, что хранится там? Уже несколько лет я не заглядывал в сумку — так она и лежит за книгами в шкафу. Давно собираюсь пересмотреть ее содержимое. И, может быть, подарю Володьке в день его восемнадцатилетия эту мою неизменную боевую спутницу, покажу ему кое-что из того заветного, что сберегаю в ней, расскажу все, о чем сыну теперь можно рассказать как взрослому. Впрочем, конечно, не все. Что-то останется только моим, личным, чего никому и никогда не откроешь.

Не знаю почему, но именно сегодня, сейчас, мне очень захотелось не спеша просмотреть этот мой архив.

Достаю сумку. Потемневшая, исцарапанная во фронтовых переделках кожа, до лоска истертый плечевой ремень… Кладу на стол, открываю. Достаю и раскладываю старые справки и письма-треугольники с датами сорок второго, сорок третьего годов, пожелтевшие вырезки из газет военного времени, возвращенные мне рапорты с размашистыми резолюциями, записки на листках, вырванных из блокнотов. Вот под руку попала моя довоенная трудовая книжка. Открываю:

«Уволен 12 июля 1941 года в связи с призывом в Красную Армию».

С тех военных времен так и не появилось новых записей в трудовой книжке — я все еще служу.

А что, может быть, когда-либо пригодится мне эта книжка? Ведь рано или поздно, а наступит день, когда придется распрощаться с военной службой. Едва ли я усижу на пенсионном положении. Пойду работать куда-нибудь. Например, преподавать… Но что заранее загадывать. Пусть книжка полежит пока.

А это что? Конверт с номером моей полевой почты, с моим адресом. Адрес уже почти невозможно прочесть — так затерт конверт. Долго я носил это письмо в кармане гимнастерки, перечитывал не раз. Оно получено летом сорок второго года, когда я, прежде чем отправиться на фронт, проходил ускоренный курс пехотного училища. Письмо Рины, присланное ею из Алтайского края, где она с сынишкой обосновалась после эвакуации. Я это письмо и сейчас помню почти наизусть. Но не поэтому не хочу перечитывать его. Для меня это и теперь, по прошествии стольких лет, было бы нелегко. В этом письме Рина сообщила мне, что наш сынишка умер. Ему было всего год… Умер, уже выдержав блокадную зиму и многонедельный путь в теплушке на восток… Если бы Володя остался жив, ему сейчас было бы под тридцать, а я, наверное, имел бы уже звание деда… Как много не только недожитых, но и едва начатых и совсем не начатых жизней загубила война!

4

С того времени, когда я извлек из шкафа свою старую полевую сумку, прошло немало дней. А я так и не довел до конца своего намерения — разобраться в ее содержимом. Просто нет свободного времени. Почувствовав себя лучше, я, не принимая во внимание бурных протестов Рины и Пал Саныча, вернулся на службу. И покатились день за днем, заполненные до предела. Встречали инспекцию, готовились к учениям. Учения, правда, не начались в тот срок, в который мы ожидали, отложены почему-то. Но ждем команды в любой день. Прихожу домой усталый, и всегда есть работа на завтрашний день — подготовиться к выступлению, соответственно почитать — этого не сделаешь днем, в служебном кабинете, среди прочих дел. До старой сумки не доходят руки. Но я не убираю ее со стола, иногда выпадают свободные минуты, чтобы просмотреть ее содержимое. Чаще всего это бывает глубокой ночью. Вот как сейчас.

А может быть, я затеял мои изыскания в ней не столько для Володьки, сколько для себя? А с ним… Не очень ладно у нас с сыном получается. Кто, собственно, больше виноват в том, что произошло?

Мы с Риной или он?

А произошло вот что.

Поздно вечером, вернувшись домой, я увидел, что на вешалке нет ни шапки, ни пальто Володьки.

— Опять где-то бродит! — сказал я вышедшей в переднюю Рине. — А утром пойдет на работу не выспавшись. Вскружила ему голову эта Фая…

Рина как-то растерянно посмотрела на меня, ее губы дрогнули, она проговорила тихо:

— Ты знаешь, Владимир собрался куда-то завербоваться!

— Этого еще не хватало! С чего это он?

— Не знаю… Но, может быть… Ты помнишь вчерашний разговор?

Накануне Вовка, как это случалось с ним последнее время частенько, вернулся домой значительно позже, чем кончились занятия в вечерней школе. Когда в прихожей щелкнул, закрываясь, дверной замок, было уже около двенадцати. Я слышал, как Володьку встретила Рина и повела на кухню — ужинать. Поздние возвращения Вовки уже стали обычными, и я не собирался выходить, но, услышав расстроенный голос Рины, вышел.

— Вот, полюбуйся, — показала она на Вовку, сидящего за столом и управляющегося с холодной куриной ногой.

— Что смотреть? — Я действительно пристально поглядел на него. — Аппетит вполне удовлетворительный.

— Да не о том я! — досадливо махнула рукой Рина, и только сейчас я заметил, какое у нее огорченное лицо. — Ты представляешь? Он сейчас признался в любви!

— Тебе? Новость не такая сенсационная, — не удержался я от шутки. — Ты — мать, тебе положено принимать сыновние изъяснения.

— Он признался в любви к этой самой Фаине! Всерьез жениться собирается! У них роман!

— Ну что ж, — не пошатнулся я и при этом сообщении. — Раз парень уже пытается бриться, пусть начинает романы.

— И это ты говоришь при нем? — ужаснулась Рина. — Он же еще ребенок! Несовершеннолетний!

— А что особенного, мама? — подал голос Володька, одолев к тому времени куриную ногу. — На вещи надо смотреть ясно и просто. Если два взрослых человека полюбили друг друга…

— Вот что, взрослый человек, — прервал я его, — не слишком ли ты просто смотришь на вещи? Пойдем-ка, потолкуем вдвоем.

— Я еще не выпил чай! — сделал Вовка слабую попытку оттянуть разговор. Видимо, он догадывался, что я могу задать ему вопрос о том, о чем мать напрямую вряд ли решится спросить.

— Налей-ка нам по стакану горячего, — попросил я Рину. — Мы с Вовкой пойдем ко мне и выясним, что же стряслось и стряслось ли что?

Когда мы, запасшись чаем, пришли ко мне в кабинет и уселись, поставив стаканы на письменный стол, я, видя, что Вовка порядком встревожен, дал ему немножко успокоиться, а затем решительно предложил:

— Ну, а теперь поговорим как мужчина с мужчиной.

— Поговорим, — не очень охотно согласился он.

— Итак, ты сообщил матери, что испытываешь к Фае самые серьезные чувства?

— Да… Мы поженимся.

— Ну что ж, — слегка ошеломленный этим заявлением, призадумался я. — Но достаточно ли хорошо вы знаете друг друга? И уверен ли ты, что твой выбор — окончательный? Сегодня тебе нравится Фая, а потом может понравиться еще кто-нибудь…

— Нет! — даже как-то вздернулся Вовка. — Больше я никогда никого не полюблю.

— Ого! Не рановато ли делать такие заявления?

— Я совершеннолетний.

— Еще не вполне.

— Не имеет значения. Я уже могу отвечать за свои поступки, папа. И я имею право на серьезные чувства.

— В том числе и на чувство ответственности.

— Перед кем?

— Ну, если не перед самим собой, то хотя бы перед своей избранницей. Ты в самом деле жениться собрался? Сейчас, немедленно?

— Не то чтобы сейчас, сразу, но мы решили…

— И никак нельзя отложить решение?

— Нет…

— Это почему же? — Я пристально глянул Володьке в глаза. — Вы…

— Нет, что ты, папа! — Щеки Володьки вспыхнули румянцем смущения, он, вероятно, догадался, о чем я хотел его спросить. — Поверь, папа, что…

— Ладно, верю! — поспешил я погасить испуг в его глазах. И не только испуг — гнев, искорки которого замерцали в его карих с крапинками глазах, таких, как у Рины, хотя он их и не мог у нее унаследовать. Но такие же искорки бывают и у нее, когда она сердится.

— И когда же вы нас с матерью позовете на свадьбу?

— После того, как Фая кончит десятый класс.

— А восемнадцать лет когда ей исполнится?

— В июле. Она немножко моложе меня.

— Ишь ты, старик… Ну, и как, где вы намерены жить потом? Если ты все-таки поступишь в высшее военное училище…

— Я буду поступать в университет.

— Ну что ж… Тебе виднее, кем быть. Однако серьезно ли твое решение? Ты еще с седьмого класса собирался стать офицером.

— Я передумал, пана.

— Почему?

Володька помялся. Видно, ему все же не хотелось огорчать меня.

— Я не потому, что против службы в армии… Надо, так срочную отслужу. Я долго думал. Но быть на всю жизнь военным — не очень перспективно. В любой момент можно оказаться ненужным.

— Откуда ты успел набраться таких взглядов? Не знаешь, какова обстановка на свете? Надеюсь, в газетах читаешь не только спортивные новости?

— Но это временные осложнения. А потом все успокоится.

— Когда потом? После всеобщего разоружения? Или после всеобщей войны?

— Я думаю, папа, такая война теперь — анахронизм. Ведь известно, в ядерной войне победителя быть не может. И это понимают все.

— Но это еще не значит, что не может возникнуть самой войны.

Володька только улыбнулся в ответ, и в его улыбке я почувствовал нечто снисходительное. Я не узнавал своею сына. Еще недавно он был доверчивым парнишкой, каждое мое слово принимал без всякого сомнения. А теперь передо мной сидел какой-то доныне не известный мне юноша, совершенно уверенный, что все им решается абсолютно правильно и пересмотру не подлежит. Когда он успел стать таким? И кто его таким сделал? Как незаметно, прямо-таки на глазах, меняются сыновья! Неужели я, занятый своею службой, воспитанием тысяч таких, как Володька, что-то просмотрел в нем?

— Очень уж ты благодушно настроен, — сказал я Володьке. — «Если надо — срочную отслужу, война не может возникнуть…» Кто-то вместо тебя будет принят в училище. А ты, мой друг, даже срочную служить не очень охоч, вроде одолжение государству делаешь? Знаешь, мне, пожалуй, стыдно за тебя, сын.

В глазах Володьки что-то дрогнуло:

— Тебе не придется стыдиться за меня, папа. Если призовут — прослужу как надо. Но только лучше потерять два-три года, чем всю жизнь.

— Потерять? Разве военная служба — это потерянные годы? Да нельзя стать настоящим мужчиной, не пройдя ее! «Потерять…» По-твоему, я понапрасну теряю жизнь? И другие офицеры — тоже?

— Кому что правится, папа…

— Очень неожиданно ты разлюбил то, что выбрал. А впрочем, — спохватываюсь я, — если это действительно так, то уже хорошо, что это случилось сейчас, а не позже. Позже пришлось бы ломать жизнь. Ты прав, без призвания любое дело не дело, а тем более профессия офицера. Ее сменить труднее, чем любую другую. Ты помозгуй-ка все-таки обстоятельнее — правильный ли выбор делаешь? Кем думаешь стать, окончив университет?

— Там видно будет.

— Видно должно быть с самого начала… Выходит, тобой руководит не призвание? Скажи откровенно, почему ты вдруг решил поступить именно в университет?

— Фая туда собирается…

— Значит, ты — за компанию?

Вовка вспыхнул:

— Я могу решать и самостоятельно!

— А она что, против того, чтобы ты стал военным, как хотел раньше?

— Нет, она меня не отговаривала, нисколько. Наоборот… Знаешь, как она тебя уважает!

— Очень рад… Ну, ладно. На какой же факультет вы намерены поступить?

— На физико-математический.

— Значит, когда закончишь, сможешь быть или преподавателем, или научным работником. Мечтаешь о кафедре, о лаборатории? Какие-нибудь проблемы уже имеешь в виду разрабатывать?

— Не знаю…

— Ну а я и тем более… Кем ты практически хочешь быть — ну, всю жизнь? Ты всерьез задумывался об этом?

— Меня интересует электроника. А для того чтобы ею заниматься, лучше быть штатским.

— Как сказать… Дело идет к тому, что в армии, даже в пехоте, командиру придется иметь с нею дело. И вообще ты не прав, сын, считая, что между офицером и штатским специалистом — огромная дистанция. Она, брат, сокращается довольно быстро. Это когда-то офицер ходил на службу с саблей, а инженер или педагог — с портфелем. Теперь с саблей офицера не увидишь, а с портфелем — частенько. Все в соответствии с развитием техники. В прежние времена военная техника была от обычной начисто отлична. А теперь — и машины, и рации, и многое другое в принципе одни и те же и в армии и не в армии, только назначение разное. Поэтому и офицер теперь — не в замкнутом сословии, как некогда. Одной ногой он в армии, а другой — на гражданке. И это естественно. А ты стараешься противопоставить одно другому.