Высокая зеленая трава

Кэл не догонял.

— Фредди?

— Наш золотистый ретривер. Так классно ловил фрисби. Совсем как собака в телике. Мертвых здесь найти легче. Поле не любит передвигать мертвых. — Его глаза блестели в тающем свете, и он смотрел на обгрызенную ворону, которую Кэл все еще держал в руке. — Я думаю, птицы по большей части держатся подальше от этой травы. Я думаю, они знают и говорят друг другу. Но некоторые не слушают. Вороны прежде всего, потому что их тут достаточно много. Побродишь вокруг и обязательно одну найдешь.

— Тобин, ты заманил нас сюда? — спросил Кэл. — Скажи мне. Я не разозлюсь. Готов спорить, тебя заставил отец.

— Мы услышали, как кто-то кричит. Маленькая девочка. Она говорила, что заблудилась. Так мы вошли в траву. Так все здесь устроено, — он помолчал. — Готов спорить, мой отец убил твою сестру.

— Откуда ты знаешь, что она моя сестра?

Камень, — просто ответил он. — Этот камень учит слушать траву, а высокая трава знает все.

— Тогда ты должен знать, мертва она или нет.

— Я могу выяснить это для тебя, — ответил Тобин. — Нет, можно и лучше. Я могу тебе показать. Ты хочешь увидеть? Хочешь проверить, как она? Пошли. Следуй за мной.

Не дожимаясь ответа, мальчик повернулся и шагнул в траву. Кэл бросил дохлую ворону и метнулся за ним, не желая даже на секунду терять его из виду. Если б потерял, возможно, уже никогда бы не нашел вновь. «Я не разозлюсь», — сказал он Тобину, но он злился. Действительно злился. Не настолько, чтобы убить мальчишку, разумеется, нет (вероятно, разумеется, нет), но не собирался упускать из виду этого Иуду, обрекающего людей на смерть. Однажды упустил, потому что над полем поднялась луна, раздутая и оранжевая. «Она выглядит беременной», — подумал Кэл, а когда перевел взгляд с неба на землю, Тобин исчез. Кэл заставил уставшие ноги бежать, рванулся сквозь траву, наполняя легкие воздухом, чтобы закричать, и вдруг необходимость раздвигать траву руками отпала. Он выскочил на поляну, настоящую поляну, а не участок примятой травы. И в центре этой поляны выпирал из земли огромный черный камень. Размером с пикап и разрисованный пляшущими человечками. Белые, они, казалось, плавали. Они, казалось, двигались.

Тобин стоял рядом с камнем, потом протянул руку и коснулся его.

Он дрожал — не от страха, подумал Кэл, а от удовольствия.

— Ну до чего же хорошо. Подойди, Кэл. Попробуй сам. — И призывно махнул рукой.

Кэл шагнул к камню.

Какое-то время выла сирена автомобильной сигнализации, потом смолкла. Звуки входили в уши Бекки, но не добирались до мозга. Она ползла. Проделывала это, не думая. Всякий раз, когда новая схватка скручивала ее, останавливалась, прижимаясь лбом к мокрой земле, с поднятой к небу задницей, как правоверный мусульманин, салютующий Аллаху. Когда схватка проходила, она ползла вновь. Вымазанные грязью волосы шлепали по лицу. Вытекающее вымочило ноги. Она чувствовала, как что-то вытекает, но не думала об этом, как не думала об охранной автомобильной сигнализации. Слизывала воду с травы, когда ползла, поворачивая голову из стороны в сторону, высовывая язык как змея. Проделывала это, не думая.

Поднялась луна, огромная и оранжевая. Бекки повернула голову, чтобы взглянуть на нее, и в этот момент ее скрутила самая сильная схватка. Скрутила и никак не уходила. Бекки упала на спину и сдернула шорты и трусики. И те, и другие пропитавшиеся темным. Наконец, пришла ясная и четкая мысль, сверкнула в голове молнией: «Ребенок!»

Она лежала в траве на спине, с окровавленной одеждой на лодыжках, с разведенными коленями, прижав руки к промежности. Что-то склизкое ползло между пальцами. Пришла парализующая схватка, с ней что-то круглое и твердое. Череп. Его округлость идеально вписалась в ладони. Джастин (если девочка) или Брэдли (если мальчик). Бекки лгала всем, будто еще ничего не решила: с самого начала знала, что никому не отдаст младенца.

Она попыталась крикнуть, но с губ сорвался едва слышный стон: «А-а-а-а-х-х-х-х» Луна таращилась на нее налитым кровью драконьим глазом. Она тужилась, как могла, живот напоминал доску, зад вдавился в чавкающую землю. Что-то оторвалось. Что-то выскользнуло. Что-то прибыло ей в руки. Внезапно она почувствовала, что внутри пусто, так пусто, но зато в руках всего так много. В красно-оранжевом лунном свете она подняла младенца, который вышел из ее тела, подумав: «Все нормально, женщины всего мира рожают в поле».

Это была Джастина.

— Привет, крошка, — прохрипела Бекки. — О-о-о, ты такая маленькая.

И такая молчаливая.

Вблизи не составляло труда понять, что этот камень не из Канзаса. Черный, блестящий вулканического происхождения. В лунном свете его наклонные поверхности сияли радужным блеском, переливались нефритом и перламутром.

Рисованные мужчины и женщины держались за руки, танцуя среди волн травы. С восьми шагов казалось, что они плавают над поверхностью этого огромного куска скорее-всего-не-обсидиана.

С шести возникало полное ощущение, что человечки подвешены под черной блестящей поверхностью, созданы из света, похожи на голограммы. Не представлялось возможным удерживать их в фокусе. Не представлялось возможным отвести взгляд.

С четырех шагов Кэл услышал камень. Он тихонько гудел, как вольфрамовая нить в лампочке накаливания. Кэл, однако, не чувствовал камня… не отдавал себе отчета в том, что левая сторона лица начала розоветь, как от солнечного ожога. Не ощущал тепла вовсе.

«Уходи от него», — подумал Кэл, но обнаружил, что любопытство мешает сделать шаг назад. Ноги больше не хотели идти в том направлении.

— Я думал, ты собираешься отвести меня к Бекки.

— Я сказал, мы собираемся узнать о ней. Мы этим и занимаемся. Все узнаем у камня.

— Плевать мне на твой чертов… мне просто нужна Бекки.

— Если ты прикоснешься к камню, то больше никогда не заблудишься, — ответил Тобин. — Никогда не заблудишься. Ты будешь спасен. Разве это не здорово? — и он рассеянно скинул черное перышко, прилипшее к уголку рта.

— Нет, — покачал головой Кэл. — Я так не думаю. Лучше и дальше блуждать по траве. — Возможно, разыгралось воображение, но ему показалось, что гудение стало громче.

— Никто не хочет оставаться затерянным в траве, — весело воскликнул мальчишка. — Бекки не хочет оставаться затерянной в траве. У нее выкидыш. Если ты ее не найдешь, думаю, она умрет.

— Ты лжешь, — но в голосе Кэла не слышалось убедительности.

Наверное, он сделал еще полшага вперед. Мягкий, завораживающий свет начал разгораться в центре камня, за плавающими человечками… словно гудящая вольфрамовая нить, которую он слышал, находилась примерно в двух футах под поверхностью камня и кто-то медленно раскалял ее.

— Нет, — ответил мальчик. — Присмотрись, и ты увидишь ее.

Под затуманено-кварцевой поверхностью камня он увидел смутные очертания человеческого лица. Сначала подумал, что смотрит на собственное отражение. Но хотя лицо чертами напоминало его, Кэл понял, что никакое это не отражение. Лицо Бекки, губы оттянуты назад в собачьей гримасе боли. Половина лица измазана землей. Сухожилия шеи натянуты.

— Бек? — позвал он, словно она могла его услышать.

Еще один шаг — ничего не мог поделать с собой, — наклон, чтобы лучше видеть. Он вытянул перед собой руки, ладонями словно уперся в невидимую стену, говоря себе — дальше ни шагу, — но не почувствовал, как они начали покрываться волдырями от жара, который излучал камень.

«Нет, я слишком близко», — подумал он и попытался отпрянуть, но потерял опору. Каблуки заскользили, словно он стоял на груде мягкой земли, которая поползла под его весом… Только стоял он на плоской земле, а скользил вперед, потому что его притягивал камень. Генерировал притяжение, вот и тащил Кэда к себе, как магнит тащит железную стружку.

В глубинах этого огромного неровного хрустального шара, в который, казалось, превратился камень, Бекки открыла глаза и теперь смотрела на него в изумлении и ужасе.

Гудение в голове нарастало.

Поднялся и ветер. Трава моталась из стороны в сторону, как в экстазе.

В последний момент он осознал, что его плоть поджаривается, что его кожа пузырится в неестественной жаре у камня. Он знал, что прикоснуться к камню — все равно что положить руку на раскаленную сковороду, и начал кричать… а потом перестал, звук замер во внезапно пережатом горле.

Камень был не горячим. Холодным. Божественно холодным, и он припал к нему лицом: усталый пилигрим добрался до цели и теперь наконец-то мог отдохнуть.

Когда Бекки подняла голову, солнце то ли всходило, то ли садилось, и у нее болел живот. Словно она выздоравливала после недели желудочного гриппа. Она вытерла пот с лица тыльной стороной руки, поднялась и вышла из травы, прямо к автомобилю. С облегчением увидела, что ключ по-прежнему вставлен в замок зажигания. Бекки выехала со стоянки на шоссе, покатила неторопливо, не разгоняясь. Поначалу не знала, куда едет. Боль в животе не давала думать, накатывала волнами. То тупая, как в мышцах после интенсивной тренировки, то вдруг усиливающаяся, режущая внутренности и обжигающая промежность. Лицо горело как в лихорадке, и даже воздух, врывающийся в окно — стекло она опустила — не охлаждал его.

Спускалась ночь, и умирающий день пахнул только что выкошенными лужайками и жарящимся во дворах мясом, и девушками, собирающимися на свидания, и бейсболом под искусственным освещением. Она катила по улицам Дарема, штат Нью-Хэмпшир, в тускло-красном свете, солнце раздутой каплей крови висело на горизонте. Она проехала мимо Стратэм-Хилл-Парка, где тренировалась в составе команды, когда училась в старшей школе, повернула у бейсбольного поля. Послышался удар алюминиевой биты по мячу. Мальчишки закричали. Темная фигура, наклонив голову, помчалась к первой базе. За дорогой Бекки особенно не следила, монотонно напевала один из лимериков, лишь отчасти осознавая, как шевелятся губы. Самый старый из всех, которые ей удалось найти при подготовке того сочинения по литературе, лимерик, написанный задолго до того, как развитие языка вывело эту стихотворную форму на новый уровень, и в ней нашлось место таким словам, как «гребаный»:

— Девочка однажды спрятаться решила, — напевала она.

— И очень подошла ей высокая трава.

Да только звери хищные там жрали всех,

Кто встретился, включая и людей.

И приходили к выводу, что нету их вкусней.

«Девочка, — подумала Бекки. — Ее девочка». Тут она, наконец-то, поняла, что делает. Она отправилась искать свою девочку, ту самую, за которой ее оставили присматривать, и, ох, дорогой Иисус, в какой гребаный переплет она попала, девочка куда-то ушла, и Бекки должна найти ее до того, как родители вернутся домой, и уже темнеет, и она даже не может вспомнить, как звали эту маленькую говнючку.

Она попыталась вспомнить, как это случилось. Но память словно затянуло непрозрачным, сводящим с ума пологом. Потом вспомнила. Девочка захотела покачаться во дворе на качелях, и Бекки сказала: «Иди, конечно», занятая другим. Переписывалась с Тревисом Маккином. Они ссорились. Бекки даже не услышала, как захлопнулась сетчатая дверь черного хода.

«и что я скажу маме, — писал Тревис, — я даже не знаю хочу ли я оставаться в колледже не говоря уже о том чтобы заводить семью».

Или вот этот перл: «если мы поженимся мне придется сказать ДА и твоему брату? Он всегда сидит на твоей кровати и читает скейтбордский журнал, просто не понимаю почему его не оказалось там в тот вечер когда я тебя накачал. тебе нужна семья так заводи ее с ним».

Она яростно вскрикнула и зашвырнула мобильник в стену, оставив выбоину в штукатурке. Оставалось только надеяться, что родители вернутся пьяные и не заметят. (И кто эти родители? Чей это был дом?). Бекки подошла к венецианскому окну и выглянула во двор, отбрасывая волосы с лица, пытаясь успокоиться… и увидела пустые качели, раскачивающиеся в легком ветерке, мягко поскрипывая цепями. И открытую калитку на подъездную дорожку.

Она вышла в благоухающий жасмином вечер и закричала. Она кричала на подъездной дорожке. Кричала в палисаднике. Кричала, пока не заболел живот. Стояла посреди пустынной дороги и кричала: «Эй, малышка, эй!» Отшагала квартал и вошла в траву, где бродила, расталкивая высокие стебли, казалось, не один день, разыскиваю потерявшуюся девочку, ответственность за которую лежала на ней. Когда, наконец, сумела выйти из травы, автомобиль уже ждал ее. Она села за руль и поехала. Вот и едет, без всякой цели, оглядывая тротуары, а внутри набирает силу паника отчаяния. Она потеряла свою девочку. Девочку увели у нее — потерявшуюся девочку, ответственность за которую лежала на ней, — и кто знает, что с ней случилось, что с ней случается прямо сейчас. От незнания разболелся живот. Сильно разболелся живот.

Стая маленьких птиц пролетели в темноте над дорогой.

В горле пересохло. Так чертовски хотелось пить, что она едва дышала.

Боль протыкала ее ножом, входила и выходила, как поршень любовника.

Проезжая мимо бейсбольного поля второй раз, она увидела, что игроки разошлись по домам. «Матч прерван из-за темноты», — подумала она, и от этой фразы по коже побежали мурашки. тут она и услышала крик девочки.

— БЕККИ! — крикнула маленькая девочка. — ПОРА ЕСТЬ! — словно это Бекки потерялась. — ПОРА ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ И ПОЕСТЬ!

— ЧТО ЭТО ТЫ ВЫТВОРЯЕШЬ, МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА? — прокричала Бекки в ответ, сворачивая к тротуару. — ИДИ СЮДА! НЕМЕДЛЕННО ИДИ СЮДА!

— ТЫ ДОЛЖНА МЕНЯ НАЙТИ-И-И-И! — голос девочки звенел от веселья. — ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!

Крики вроде бы доносились с дальнего конца поля, где росла высокая трава. Разве она уже не искала там девочку? Разве не бродила в траве, пытаясь ее найти? Разве сама едва не заблудилась в траве?

— ЖИЛ ОДНАЖДЫ ФЕРМЕР КОРШОК! — прокричала девочка.

Бекки вновь пошла на поле. Сделала два шага и вскрикнула, от ощущения, что в ее матке что-то рвется.

— ОН ПРОГЛОТИЛ СЕМЯН МЕШОК! — прокричала девочка. Голос ее вибрировал, она едва сдерживала смех.

Бекки остановилась, выдохнула боль, а когда худшее миновало, сделала еще один пробный шаг. Боль тут же вернулась, сильнее прежней. Теперь все нутро разрывало, словно ее внутренние органы — туго натянутую простынь, которая начала рваться посередине.

— И ТРАВА ПРОРОСЛА ИЗ КИШОК! — орала девочка.

Бекки всхлипнула, покачнувшись, вновь шагнула вперед, почти добралась до второй базы, высокая трава уже рядом, но боль вновь ножом пронзила ее, и она упала на колени.

— А ТА, ЧТО ОСТАЛАСЬ, ЯЙЦАМ ДОСТАЛАСЬ,

И КТО ИХ ОТЫЩЕТ ТЕПЕРЬ? — И девочка залилась радостным смехом.

Бекки сжала обвисший пустой бурдюк живота, закрыла глаза, наклонила голову, ожидая облегчение, а когда почувствовала, что чуть-чуть стало легче, открыла глаза… и в землистом свете зари увидела Кэла, который смотрел на нее сверху вниз. Пронзительным и жадным взглядом.

— Не двигайся, — сказал он. — Пока не надо. Просто отдыхай. Я здесь.

Голый по пояс, он стоял рядом с ней на коленях. Его тощая грудь выглядела очень бледной в этом сером полусвете. Лицо обгорело — сильно, на кончике носа надулся волдырь, — но выглядел он отдохнувшим и полным сил. Более того, глаза сверкали и он, похоже, пребывал в превосходном настроении.

«Ребенок», — попыталась она сказать, но не получилось, из горла вырвался лишь скрип, словно кто-то пытался открыть заржавевший замок ржавым ключом.

— Ты хочешь пить? Готов спорить, что хочешь. Вот. Возьми. Положи в рот. — И он затолкал ей в рот влажный, холодный клочок его футболки. Он вымочил его в воде и свернул в тонкий рулон. Она жадно сосала его, как голодный младенец — грудь матери.

— Нет, достаточно. Тебе станет хуже. — Он забрал свернутую в рулон тряпку, оставив ловить воздух раскрытым ртом, как рыбу в ведре.

— Ребенок, — прошептала Бекки.

Кэл ей улыбнулся. Широко, ослепительно.

— Ну разве не прелесть? Она у меня. Лучше быть не может. Покинула духовку и выпеклась на славу!

Он потянулся куда-то вбок и поднял что-то, завернутое в чью-то еще футболку. Она увидела кончик синюшного носа, точащий из савана. Нет, не савана. Саван — для мертвых. Это пеленка. Она родила здесь ребенка, в высокой траве, ей даже не понадобились ясли. Кэл, как и обычно, заговорил так, будто читал ее мысли. «Ну разве ты не мать Мария? Интересно, когда покажутся волхвы! И какие дары они нам принесут!»

Рядом с Кэлом появился веснушчатый, обгоревший на солнце мальчишка. Тоже голый по пояс. Вероятно, в его футболку завернули младенца.

Он наклонился, уперев руки в колени, посмотрел на ее спеленатого ребенка.

— Ну разве она не чудо? — спросил Кэл, показывая младенца мальчишке.

— Первый класс, — ответил он.

Бекки закрыла глаза.

Она ехала в сумерках, опустив стекло, ветер сдувал волосы с лица. Высокая трава росла по обе стороны дороги, простираясь, насколько хватало глаз, что вперед, что назад. И ехать сквозь траву ей предстояло до конца жизни.

— Девочка однажды спряталась в траве, — запела она. — Бросалась на любого, кто мимо проходил.

Трава шуршала и тянулась к небу.

Она открыла глаза на несколько мгновений, тем же утром, но позже.

Ее брат держал в руке ножку куклы, грязную, в земле. Смотрел на ножку с веселым дурацким восторгом, откусывал от нее. Ножка напоминала человеческую, была пухленькой, но очень маленькой, и странного светло-синего цвета, как у почти замороженного молока. «Кэл, нельзя есть пластмассу», — хотела она сказать, но поняла, что ей это не под силу.

Маленький мальчик сидел рядом с ним, что-то слизывал с ладоней. По виду, клубничное варенье.