Высокая зеленая трава

— Просто присядь там, где ты сейчас, — ответил он. — Они пройдут.

— Спасибо, док. Я… — тишина, потом ее крики. — Отвали от меня! Убирайся! НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ!

Кэл, слишком уставший, чтобы бежать, тем не менее, побежал.

Даже в шоке и ужасе, Бекки знала, кто этот безумец, когда он раздвинул траву и появился перед ней. В туристическом прикиде: докерсы, заляпанные землей спортивные туфли «Басс». Но выдавала его, прежде всего, футболка. Пусть запачканная грязью и с большим засохшим темно-бордовым пятном, безусловно, крови, но Бекки разглядела шар из похожей на спагетти нити и знала, что написано над ним: «САМЫЙ БОЛЬШОЙ В МИРЕ МОТОК ШПАГАТА, КОКЕР-СИТИ, ШТАТ КАНЗАС». Разве точно такая футболка, аккуратно сложенная, не лежала в ее чемодане?

Папаша мальчишки, В замазанной землей и травой плоти.

— Отвали от меня! — она вскочила на ноги, руками охватила живот. — Убирайся! НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ!

Папаша ухмыльнулся. Заросшие щетиной щеки. Алые губы.

— Успокойся. Хочешь выбраться отсюда? Это легко.

Бекки вытаращилась на него, разинув рот. Кэл кричал, но в тот момент крики пролетали мимо ее ушей.

— Если бы ты хотел выбраться, то не торчал бы здесь, — пробормотала она.

Он хохотнул.

— Правильная идея. Неверный вывод. Я просто собираюсь найти моего мальчика. Жену уже нашел. Хочешь встретиться с ней?

Она промолчала.

— Ладно, как знаешь, — и он отвернулся от нее. Двинулся в траву. Скоро раствориться в ней, как растворился ее брат, и Бекки почувствовала укол паники. Он, конечно, безумен, чтобы это понять, достаточно заглянуть ему в глаза и послушать его речь, но он человек.

Он остановился и обернулся, улыбаясь.

— Забыл представиться. Моя вина. Имя, фамилия — Росс Гумбольт. Занятие — продажа недвижимости. Поукипзи, штат Нью-Йорк. Жена Натали. Маленький мальчик Тобин. Славный парнишка. Умный. Ты Бекки. Брат — Кэл. Последний шанс, Бекки. Пойдем со мной или умрешь. — Взгляд упал на живот. — Младенец тоже.

«Не доверяй ему».

Она не доверяла, но все равно последовала за ним. Как она надеялась, на безопасном расстоянии.

— Ты понятия не имеешь, куда идешь.

— Бекки? Бекки? — Кэл. Издалека. Откуда-то из Северной Дакоты. Может, из Манитобы. Она понимала, что должна ответить ему, но горло словно засыпало песком.

— Сначала я заблудился в траве, как и вы двое. Теперь нет. Поцеловал камень, — он повернулся к ней, оглядел ее лукавыми, безумными глазами. — Еще и обнял его. У-ф-ф-ф. Тогда это и увидел. Всех этих зеленых пляшущих человечков. Все увидел. Ясно как день. Обратно на дорогу? Без проблем! Точка, точка, запятая, вот и линия кривая. Моя жена там. Тебе надо с ней встретиться. Она душка. Смешивает лучший мартини в Америке. Парень один, его звали Максвини, который пролил джин на свой кх-кх! И не будь дураком, добавил вермута. Остальное, думаю, ты знаешь, — и он ей подмигнул.

В старшей школе Бекки прошла курс самообороны для молодых женщин. Теперь пыталась вспомнить движения и не могла. Единственное, что вспоминалось…

На самом дне правого кармана шортов лежало кольцо с ключами. Самый длинный и толстый подходил к замку парадной двери дома, в котором выросли она и Кэл. Бекки отделила его от остальных и зажала указательным и средним пальцами правой руки.

— Вот она! — радостно объявил Росс Гумбольт, обеими руками раздвигая высокую траву, словно исследователь в каком-то старом фильме. — Поздоровайся, Натали. Эта молодая женщина собирается кого-то родить.

Она видела кровь на траве выше его рук и хотела бы остановиться, но ноги несли ее вперед, и он даже чуть отступил в сторону, как в одном из тех старых фильмов, где галантный мужчина всегда говорит: «Только после тебя, куколка», — и они входят в шикарный ночной клуб, где играет джаз-банд, только Бекки увидела перед собой не шикарный клуб, а участок примятой травы, на котором лежала Натали Гумбольт, если так ее звали: тело изогнуто, глаза выпущены, платье задрано верх, открывая большие красные пятна на бедрах, и Бекки почувствовала, что знает, отчего у Росса Гумбольта из Поукипзи такие алые губы. Одна рука Натали, вырванная из плеча, валялась в десяти футах — и трава уже начала распрямляться, — с такими же красными пятнами, красными и влажными, потому что… потому что…

«Потому что умерла она недавно, — подумала Бекки. — Мы слышали ее крик. Мы слышали ее смерть».

— Здесь недавно побывала семья, — говорил Росс Гумбольт дружелюбным, доверительным тоном, а его выпачканные зеленью пальцы сомкнулись на шее Бекки. Он икнул. — Люди могут сильно проголодаться. Здесь никаких закусочных не найти. Нету их. Можно пить воду, которая выступает из земли, но она грязная и чертовски теплая, правда, через какое-то время тебе это без разницы, а мы здесь уже долгие дни. Сейчас-то я сыт. Наелся до отвала. — Его красные от крови губы опустились к ее уху, щетина щекотала кожу, когда он прошептал: — Хочешь увидеть камень? Хочешь лежать на нем обнаженной и чувствовать меня в себе под вращающимися звездами, тогда как трава будет петь наши имена? Поэтично, правда?

Она попыталась набрать полную грудь воздуха, чтобы закричать, но ничего не спустилось по гортани. И в легких вдруг образовалась жуткая пустота.

Он вдавливал ей в шею большие пальцами, круша мышцы, сухожилия, мягкие ткани. Росс Гумбольт улыбался. Губы пятнала кровь, язык был желтовато-зеленым. Дыхание пахло кровью и только что выкошенной лужайкой.

— Траве есть, что тебе сказать. Надо только научиться слушать. И надо научиться произносить «Высокая трава», сладенькая. Камень знает. И ты поймешь, увидев камень. За два дня я узнал от камня больше, чем за двадцать лет учебы.

Он наклонял ее назад, позвоночник выгибался. Она гнулась, как высокая травинка на ветру. Его зеленое дыхание вновь овевало ее лицо.

— Двадцать лет учебы, и меня отправили работать, — он рассмеялся. — Тот самый старый добрый камень, да? Дилан. Дитя Иеговы. Бард Хиббинга, ты же знаешь. И вот что я тебе скажу. Посреди этого поля и стоит тот самый старый добрый камень, но он еще и жаждущий. Он стоял здесь еще до того как индейцы охотились в Осадж-Куэстас, еще до того, как ледник добрался сюда в последнем ледниковом периоде, и, девочка моя, он такой чертовски жаждущий.

Она хотела врезать коленом ему по яйцам, но это требовало слишком больших усилий. Смогла лишь поднять ногу на несколько дюймов и мягко опустить на землю, как лошадь, готовая к тому, чтобы ее выпустили из стойла.

Созвездия черных и серебряных искр замельтешили на периферии ее поля зрения. «Вращающиеся звезды», — подумала она. Это так зачаровывало — наблюдать, как рождаются и умирают новые вселенные, появляются и исчезают. И она понимала, что тоже скоро исчезнет. Но не видела в этом ничего ужасного. Ничего срочного предпринимать не требовалось.

Кэл выкрикивал ее имя из далекого далека. Не из Манитобы, как ранее, а из шахты в Манитобе. Рука Бекки сжалась на кольце с ключами в кармане шортов. Зубчики некоторых впивались в ладонь. Кусали.

— Кровь — это хорошо, слезы лучше, — говорил Росс. — Для такого жаждущего старого доброго камня. Когда я буду трахать тебя на нем, он получит и то, и другое. Правда, надо поторопиться. Не хочу этого делать при ребенке. — Из его рта воняло.

Она вытащила руку из кармана, с концом ключа от входной двери, торчащим между указательным и средним пальцами, и ударила кулаком по лицу Росса Гумбольта. С тем, чтобы отпихнуть его рот, не хотела, чтобы он дышал на нее, не хотела ощущать его зеленое зловоние. В руке силы она не чувствовала, удар получился ленивым, чуть ли не дружеским, но ключ угодил под левый глаз, а потом пропахал по щеке извилистую кровавую борозду.

Росс дернулся, откинул голову. Хватка рук ослабла, большие пальцы уже не так сильно вдавливались в шею. Мгновением позже, все вернулось на круги своя, но она успела втянуть в легкие воздух. Искры — вращающиеся звезды, — которые взрывались и пропадали на периферии ее зрения, исчезли. В голове прояснилось. Словно ей в лицо плеснули ледяной водой. И в следующий удар она вложила всю свою силу, вогнала ключ Россу в глаз, почувствовала, как костяшки пальцев ударились о скулу и лоб. Ключ пробил роговицу и вонзился в глазное яблоко.

Он не закричал. Издал звук, напоминающий собачий лай, словно что-то буркнул, сильно дернул Бекки вбок, пытаясь свалить с ног. Его предплечья обгорели и шелушились. Вблизи она видела, что и нос шелушится, сильно, а переносица чуть ли не пузырится от ожога. Он скорчил гримасу, показав зубы, в пятнах розового и зеленого.

Ее рука упала, отпустив кольцо с ключами. Оно так и зависло у левой глазницы, остальные ключи позвякивали друг о друга, постукивая по заросшей щетиной щеке. Кровь заливала левую сторону лица Гумбольта, и глаз превратился в сверкающую красную дыру.

Вокруг шелестела трава. Поднялся ветер, высокие травинки мотались из стороны в сторону и скребли по спине и ногам Бекки.

Он ударил ее коленом в живот. Все равно, что врезал поленом. Бекки почувствовала боль и что-то худшее, чем боль, в самом низу, там, где живот встречается с пахом. Какой-то мышечный спазм, что-то скрутилось, словно в ее чреве находилась веревка с узлом, и кто-то очень уж затянул узел, сильнее, чем следовало.

— Ох, Бекки! Ох, девочка! Твой зад… твой зад — теперь трава! — проорал он, в голосе звенело безумное веселье. Он вновь ударил ее коленом, потом третий раз. Каждый удар вызывал новый страшный губительный взрыв. «Он убивает ребенка», — подумала Бекки. Что-то потекло по ее левой ноге. Кровь или моча, она сказать не могла. Они танцевали вместе, беременная женщина и одноглазый безумец. Они танцевали в траве, ноги чавкали, его руки сжимали ее шею. Оба покачивались в неровном полукруге у тела Натали Гумбольт. Бекки осознавала, что слева от нее труп, ее взгляд ловил белые, окровавленные, искусанные бедра, смятую задранную джинсовую юбку, запачканные травой старушечьи трусы Натали. И ее руку — руку Натали в траве, позади ног Росса Гумбольта. Грязная, оторванная рука Натали (и как он отделил ее от тела? Оторвал, как куриную ножку?) лежала с чуть скрюченными пальцами, с грязью под сломанными ногтями.

Бекки бросилась на Росса, навалилась на него своим весом. Он подался назад, наступил на руку, она провернулась у него под каблуком. Росс издал злобно-горестный крик, валясь вниз, потянул Бекки за собой. Не отпускал ее шею, пока не приложился к земле, сильно, так, что громко лязгнули зубы. Большую часть удара он принял на себя. Упругая масса животика, свойственного жителям богатых пригородов, смягчила ее падение. Она слезла с него, начала отползать в траву на всех четырех.

Только не могла ползти быстро. Нутро пульсировало от ужасной тяжести и ощущения напряженности, словно она проглотила набивной мяч. Ей хотелось блевануть.

Он поймал ее за лодыжку и потянул. Она упала на живот, на свой несчастный пульсирующий живот. Режущая боль пронзила его нижнюю часть, возникло ощущение, будто там что-то взорвалось. Подбородок ткнулся в мокрую землю. Перед глазами закружились черные мушки.

— Куда это ты собралась, Бекки Демат? — Она не называла ему своей фамилии. Не мог он ее знать. — Я снова тебя найду. Трава покажет мне, где ты прячешься, маленькие пляшущие человечки приведут меня к тебе. Иди сюда. Тебе больше незачем ехать в Сан-Диего. Никакие решения по ребенку не нужны. Все уже сделано.

Перед глазами прояснилось. Она увидела перед собой, на примятом участке травы женскую соломенную сумку, вываленное из нее содержимое, и среди этих вещей — маленькие маникюрные ножницы, выглядели они скорее кусачками, чем ножницами. На лезвиях запеклась кровь. Ей не хотелось думать о том, как Росс Гумбольт из Поукипзи использовал эти ножницы, для чего она могла бы их использовать.

Тем не менее, ее рука обхватила ножницы.

— Сюда, я сказал, — прорычал Росс. — Быстро, сука. — Продолжая тянуть ее за ногу.

Она развернулась и набросилась на него, с зажатыми в кулаке маникюрными ножницами Натали Гумбольт. Ударила по лицу, раз, другой, третий, прежде чем он начал кричать. Криком боли, пусть даже перед тем как она с ним покончила, крик этот перешел в всхлипывающий хохот. Бекки подумала: «Мальчишка тоже смеялся». Потом какое-то время не думала вовсе. До восхода луны.

В последнем дневном свете Кэл сидел на траве, смахивая с лица слезы.

Нет, на милость слез он не сдался. Просто плюхнулся на задницу, осознав, что бродить по траве и звать Бекки смысла нет — она уже давно перестала отвечать на его крики, — и через какое-то время глаза защипало, они стали влажными, а дыхание — хриплым.

Сумерки радовали глаз. Небо обрело густой, истинно синий цвет, и продолжало темнеть, на западе, за церковью, горизонт светился заревом угасающих адских углей. Он все это видел, когда набиралось достаточно сил, чтобы подпрыгнуть и посмотреть, и он мог убедить себя, что есть смысл определить, где находишься.

Кроссовки промокли насквозь, стали тяжелыми, ступни болели. Он снял правую кроссовку, вылил из нее грязную воду. Носков не носил, и его голая ступня выглядела призрачно-белой, совсем как у утопленника.

Он снял другую кроссовку, тоже хотел вылить из нее воду, замялся. Поднес кроссовку к губам, поднял и позволил грязной воде — воде, которая пахнула, как его вонючая нога, — вылиться ему на язык.

Он слышал Бекки и Мужчину, далеко-далеко в траве. Слышал, как Мужчина говорил с ней ликующим пьяным голосом, чуть ли не читал лекцию, хотя Кэл мало что мог разобрать. Что-то о камне. Что-то о танцующих человечках. Что-то о жажде. Строку из какой-то народной песни. Что там пел этот парень? «Двадцать лет ты писал, и тебя отправили в ночную смену»? Нет… это неправильно. Но что-то близкое. В народной музыке Кэл разбирался не очень, скорее, был поклонником рок-группы «Раш». Через страну они катили на «Постоянных волнах».

Потом он услышал, как эти двое схватились и борются в траве, услышал сдавленные хрипы Бекки и кричащего на нее мужчину. Потом послышались вопли… вопли, очень уж напоминающие демонический смех. Не Бекки. Мужчины.

К этому моменту Кэла охватила истерика, он бежал. Подпрыгивал, звал ее. Долго кричал и бегал, прежде чем совладал с нервами, заставил себя остановиться и прислушаться.

Он наклонился, уперся руками в колени, тяжело дыша, горло саднило от жажды, и сосредоточился на тишине.

Трава затихла.

— Бекки? — позвал он вновь, охрипшим голосом. — Бек?

Никакого ответа, только шуршание ветра в траве.

Он еще немного прошел. Позвал снова. Сел. Старался не плакать.

И сумерки выдались великолепными.

Он порылся в карманах, в сотый напрасный раз, не оставляя надежду найти сухую, с прилипшими ворсинками пластинку «Джуси фрут». Он купил упаковку «Джуси фрут» в Пенсильвании, но они с Бекки сжевали ее еще до границы Огайо. Только зря потратили деньги. Сладкий фруктовый привкус практически полностью уходил после четырех прикусов. Кэл нащупал плотную бумагу и вытащил книжицу спичек. Он не курил, но спички раздавали бесплатно в маленьком винном магазине, расположенном напротив Дракона Каскаскии в Вандалии. Обложку украшал тридцатипятифутовый дракон из нержавеющей стали. Бекки и Кэл заплатили за пригоршню жетонов и провели большую часть раннего вечера, скармливая их большому металлическому дракону и наблюдая, как из его ноздрей вырываются струи горящего пропана. Кэл покрутил книжицу в руке, нажал большим пальцем на мягкий картон.

«Сожгу поле, — подумал он. — Сожгу это гребаное поле». Высокая трава будет гореть, как солома, скормленная огню.

Он представил себе реку горящей травы, искры и пепел, взмывающие в воздух. Образ получился такой явственный, что он мог закрыть глаза и унюхать запах пожара; в каком-то смысле очищающую вонь этой горящей зелени.

А если пламя набросится на него? Если Бекки окажется на пути огня? Вдруг она лежит без сознания и очнется от запаха горящих на голове волос?

Нет, Бекки останется в стороне. И он останется в стороне. Идея состояла в том, чтобы причинить боль траве, показать, что шутить с ней он больше не намерен, и тогда она позволит ему — позволит им — уйти. Всякий раз, когда трава касалась его щеки, он чувствовал, что она дразнит его, насмехается над ним.

Он поднялся на гудящие ноги и принялся выдергивать траву. Она напоминала крепкую старую веревку, крепкую и шершавую, и обдирала руки, но он все равно выдернул несколько стеблей, переломил несколько раз, сложил в кучку и опустился перед ней на колени, как кающийся грешник у личного алтаря. Оторвал одну спичку, прижал к чиркашу, опустил обложку книжицы и дернул. Вспыхнул огонек. Кэл наклонился ближе и вдохнул горячий запах серы.

Спичка погасла в тот самый момент, когда он поднес ее к влажной траве, снаружи стебли покрывали капли росы, внутри их наполнял сок.

Его рука дрожала, когда он зажигал следующую спичку.

Она зашипела при прикосновении к траве и тоже погасла. Разве Джек Лондон не написал об этом рассказ?

Еще одна. Еще. Каждая гасла в маленьком облачке дыма, едва коснувшись мокрой зелени. Одна погасла по пути: ее задул легкий порыв ветра.

Наконец, когда спичек осталось шесть, он зажег еще одну и поднес огонек к книжице. Сделанная из плотной бумаги, она вспыхнула белым пламенем, и он бросил ее в кучку кое-где опаленной, но по-прежнему сырой травы. Какие-то мгновения книжица лежала на зеленовато-желтой массе, от нее поднимался длинный, яркий язык пламени.

Потом прожгла дыру во влажной траве, провалилась в нее и погасла.

В тошнотворно-злобном отчаянии он пнул травяную кучку. Только так мог удержаться от слез.

Потом посидел, закрыв глаза, прижимаясь лбом к колену. Он устал и хотел отдохнуть, ему хотелось лечь на спину и наблюдать за появлением звезд. И при этом он не хотел ложиться в эту прилипчивую грязь, не хотел, чтобы она попала на волосы, намочила рубашку. И так весь вымазался. Острые края травы посекли его голые ноги. Кэл подумал о том, чтобы вновь попытаться выйти на дорогу, но сомневался, что сможет подняться.

Что заставило его встать, так это далекий вой сирены противоугонной сигнализации автомобиля. Не автомобиля вообще, нет. Эта не выла «уа-уа-уа», как большинство сигнализаций. Эта выводила что-то вроде: «УИК-хонт, УИК-хонк, УИК-хонк». Насколько он знал, так вопили только старые «мазды», когда в них кто-то пытался влезть, и при этом мигая фарами.

Именно на такой «мазде» они и отправились на другой конец страны.

УИК-хонт, УИК-хонк, УИК-хонк.

И пусть ноги его устали, он все равно подпрыгнул. Дорога вновь находилась ближе (как будто это имело значение), и да, он видел мигающие фары. Больше практически ничего, да и зачем? Он и так мог понять, что происходит. Люди, которые жили вдоль этого участка шоссе, знали о поле высокой травы напротив церкви и полуразвалившегося боулинга. Знали достаточно много, чтобы держать своих детей на безопасной стороне дороги. И если какой-то турист слышал крики о помощи и исчезал в траве, войдя в образ доброго самаритянина, местные вскрывали оставленные автомобили и забирали все ценное. «Они, вероятно, любят это старое поле. И боятся его. И поклоняются ему. И…»

Он попытался оборвать эту логическую цепочку, но не смог.

«И приносят ему жертвы. Добыча, которую они находят в бардачках и багажниках? Всего лишь маленькая премия»

Он хотел оказаться рядом с Бекки. Господи, как он хотел оказаться рядом с Бекки. И, Господи. Как он хотел что-нибудь съесть. Не мог сказать, чего хотел больше.

— Бекки? Бекки?

Нет ответа. Над головой уже мерцали звезды.

Кэл упал на колени, надавил руками на мокрую землю, выжал немного воды, выпил. Пытаясь фильтровать грязь зубами. «Будь Бекки со мной, мы бы что-нибудь придумали. Я знаю, что придумали бы. Потому что Айк и Майк похожие, вот и мысли схожие». Он выпил еще, на этот раз ничего зубами не фильтровал. И что-то проскочило в рот. То ли жучок, то ли червячок. Что с того? Белок, не правда ли?

— Я никогда ее не найду, — прошептал Кэл. Он смотрел на темнеющую, покачивающуюся траву. — Потому что ты мне не позволишь, так? Ты держишь людей, которые любят друг друга, порознь, да? Для тебя это задача номер один, правильно? Мы будет кружить и кружить, зовя друг друга, пока не сойдем с ума.

Да только Бекки перестала звать. Как мама, Бекки ушла…

— Может быть и иначе, — тихий, четкий голос.

Кэл резко повернул голову. Увидел стоящего рядом мальчишку в заляпанной грязью одежде. С заляпанным грязью худым лицом. В одной руке он держал за желтую лапку дохлую ворону.

— Тобин? — прошептал Кэл.

— Он самый, — мальчишка поднял ворону ко рту и вгрызся в ее брюшко. Затрещали перья. Ворона кивнула мертвой головой, как бы говоря: «Это правильно, не стесняйся, поскорее доберись до мяса».

Кэл мог бы сказать, что слишком устал после своего последнего прыжка, чтобы вскакивать, но все равно вскочил. Вырвал ворону из грязных рук мальчишки, едва осознав, что из вскрытого брюшка вываливаются внутренности. Но заметил перышко, прилипшее к уголку рта мальчишки. Разглядел его очень хорошо, даже в сгустившихся сумерках.

— Нельзя этого есть! Господи, малыш! Ты что, рехнулся?

— Не рехнулся, просто голодный. И вороны не так и плохи. Я не смог есть Фредди. Я его любил, знаешь ли. Отец поел, а я не смог. Потому что тогда я еще не прикоснулся к камню. Когда ты прикоснешься к камню — вернее, обнимешь его, — ты увидишь. И гораздо больше узнаешь. Но при этом голод только усиливается. И, как говорит мой отец, человек — это мясо, и человек должен есть.