Освободите тело для спецназа

— Фу-у. Вы меня успокоили! — обрадовано выдохнул полицейский. — А я, грешным делом подумал, что сильно начинаю смахивать на своего старика, которому все тоже твердят: не забудьте, не забудьте! Но ему уже за шестьдесят, и у него, к сожалению… — склероз! — с неотразимой улыбкой, разведя руками, закончил он.

Девушка засмеялась и прикрыла дверь.

— Десять минут теперь обеспечено, — подмигнул Глебу вошедший, усаживаясь на стул.

— Я лейтенант полиции Дэйв Митчелл, — представился детектив, переходя на деловой тон. — Мне поручено вести расследование по вашему случаю.

Он выжидательно замолчал, рассчитывая, что пострадавший что-нибудь скажет, но тот лишь чуть заметно шевельнул головой.

— Вы видели, кто в вас стрелял?

— Наверное, видел. Но я ничего не помню, лейтенант! — старательно выговаривая слова, произнёс тихо Глеб. — Не только того, кто в меня стрелял, но даже имени своего не помню….

— Ну, это не самая сложная проблема, мистер Хадсон! Доктор ещё вчера предупредил меня, что у вас амнезия. Когда вас ранили, четыре дня назад, при вас оказались водительские права, так что нам не составило труда установить вашу личность. Вы — Ричард Хадсон, двадцать восемь лет, преподаёте в колледже математику. Тут я собрал кое-какой материал, в надежде освежить вашу память, — сочувственно сказал детектив, вынимая из кармана пачку фотографий.

Судя по толщине пакета, детектив явно поскромничал.

— Вот дом, в котором вы живёте, Олд Бридч восемнадцать, — поднёс он фотографию к лицу Глеба. — Это хороший район, спокойный…. - с минуту держал он фото, давая возможность всмотреться в детали. — А вот здание колледжа, — показал он другой снимок. — Оно недалеко от вашей квартиры — всего в четырёх кварталах…. В тот злосчастный день, мистер Хадсон, вы возвращались с заседания учебного совета. Заседание закончилось в тринадцать часов, а в тринадцать двадцать на вас было совершено покушение. Напротив вот этой пиццерии — хозяин Джон Кильтон, — показал очередную фотографию лейтенант, на которой через большие квадратные стёкла можно было рассмотреть даже посетителей, сидящих за небольшими столиками. — А вот на этот снимок прошу обратить особое внимание: «Мерседес-350 Турбо»… — именно из такой машины, по показаниям свидетелей, в вас стреляли. Манёвренная, неброская, достаточно скоростная…

— На джип похожа, — сказал Глеб, вглядываясь в фотографию.

— Да, так оно и есть. Мы обнаружили вчера одну такую за городом — облита бензином и сожжена. Возможно как раз та, которую мы ищем. Сейчас проверяем всех владельцев. Но я сомневаюсь, что это что-нибудь даст. Наверняка, машину где-то угнали.

Митчелл сложил вынутые снимки обратно в конверт и положил их на тумбочку.

— К сожалению, мне уже пора. Будет время, попросите сестру, она вам покажет все фотографии. На обороте имеются пояснения. Врач это разрешил — считает, что пойдёт на пользу. А я через пару дней загляну снова, может, вы что-то и припомните. И, честно говоря, я рад за вас, что вы выкарабкались.

Лейтенант дружески коснулся плеча и вышел. Вышел он как раз вовремя, поскольку рассерженная Сьюзен уже летела по коридору ему навстречу.

— Вы задержались, офицер! — тоном судебного обвинителя отчеканила медсестра. — Я вынуждена буду доложить доктору!

— Искренне прошу прощения, — повинно склонил голову Митчелл. — Я понимаю, что раненный ещё очень слаб, но никуда не денешься — служба! — поднял он кающиеся глаза на сестру. — Я показал ему несколько фотографий, в надежде, что он что-нибудь вспомнит, но, увы…. Однако, будем надеяться на лучшее, — доброжелательно дотронулся он до локтя девушки, одной этой фразой сразу заработав себе сторонника. — Я наведаюсь через пару дней. К этому времени мистер Хадсон наверняка пойдёт на поправку.

Г л а в а 8

Из трёх медсестёр, под неусыпное око которых попал Глеб, больше всего ему приглянулась Сьюзен. Элизабет тоже, конечно, была ничего, но уж больно деловитая. Ну а про старшую медсестру и говорить не приходилось: точь-в-точь как в России-Матушке — дракон в юбке! Какой там американский стандарт — улыбка в тридцать два зуба?! — Сплошная угрюмость на лице и больше ничего. Грымза — грымзой! А вот Сьюзен, та да! Сиськи из-под халатика сами выпрыгивают. Как нагнётся над постелью, так у Глеба сначала краска к щекам приливает, затем мурашки по всему телу бегут, глаза сверкать начинают и «процесс», что называется, «пошёл».

Глаз, конечно, он своих не видит, их видит Сьюзен. А у неё своя терапия. Она лучше доктора знает, когда больной на поправку идёт. Засверкали у пациента глаза — вот и ладненько — выздоравливать начал.

И улыбка этого у неё ещё радостней. Она и подушечку бережно поправит, и дотронется ласково, и скажет что-нибудь приятное. Добрая она, Сьюзен. И милая.

Глеб на неё уже на третий день глаз положил. Первый день он лежал тюфяк-тюфяком, ни на что не реагируя. А вот на третий и по сторонам замечать кое-что начал. Да и говорить уже мог. Эберс с ним несколько минут беседовал, когда осмотр делал. Тогда же и диагноз поставил — амнезия.

А вообще-то Эберс всё удивлялся, что ему удалось на операционном столе выжить, и до сих пор удивляется — раны уж больно быстро заживают. Вдвое быстрее обычного. Хотя сам Глеб ничего особенного в этом не видел.

Астросом то его, в отличие от астросома американца, почти не пострадал. Его в грудь пулями не дырявили и ножом хирурга не рассекали. Вот потому и раны на груди заживают быстро. А ноги вот ноют. Сержант уже жалился по этому поводу Эберсу. Тот сначала не придал значения, но после того, как обнаружил на бёдрах два пятнышка потемневшей кожи — забеспокоился. Приказал взять соскоб и сделать рентген, потом замучил анализами, а в итоге назначил обычный массаж.

Силёнок за ту неделю, что Глеб валялся в кровати, заметно прибавилось. Раны затянулись, и он без труда уже мог работать руками. Вставать пока не разрешали, но ночью он сам разок попробовал подняться — всё было нормально.

К телу своему он постепенно привык, хотя на его взгляд, руки в кости были тонковаты, да и мышцы недостаточно развиты. Сьюзен по его просьбе принесла зеркало, и он долго рассматривал своё, совсем незнакомое лицо. Оно было чужим: выгоревшие светлые волосы, тонкий, прямой нос, мощный подбородок, глубоко посаженные непонятного серо-голубого цвета глаза — всё было чужим. Даже маленький, незаметный шрамик на нижней, чуть оттопыренной губе, приобретённый, очевидно, в детстве.

— Симпатичный, можешь в этом даже не сомневаться, — усмотрев, как он недовольно хмурит брови, тут же высказалась Сьюзен, отодвигая зеркало в сторону. — Наверняка за тобой в колледже куча студенток увивалась. Для них преподавателя оттрахать, всё равно, что медаль Конгресса заработать! Тем более такого красавчика!

Она уставилась на него дерзкими смеющимися глазами, и Глеб почувствовал, как у него запылали уши.

— Ты думаешь, я помню?! — хрипло выдавил он из себя, не отрывая взгляда от её полуоткрытых манящих губ.

— Ах, ты мой бедненький! — наклонилась над ним Сьюзен. Её язычок пробежал возбуждающей искоркой по губам Глеба один раз, второй, третий, а потом тёплые губы наградили ласковым поцелуем.

— Неужели ничего не помнишь? — подняла она смеющееся лицо.

— Не помню! — упрямо тряхнул он головой, рассчитывая на продолжение.

Девушка тихонько засмеялась и опять склонилась над ним, будоража свежим дыханием и ароматом губ.

— Сейчас запомнишь, хитрюга, — пообещала она и легонько обожгла первым, коротким как укус, поцелуем. За ним последовал второй, третий… десятый…. Да разве можно их сосчитать, если голова идёт кругом от прикосновения этих жарких, нежных, аппетитно-сладких девичьих губ! Проглотил бы их вместе с хозяйкой не один, не два, а тысячу раз!

Г л а в а 9

На невнимание к своей персоне Глеб пожаловаться не мог. В понедельник опять зашёл Митчелл.

— Я тут кое-что тебе принёс, Рич! — бросил он на тумбочку пакет с фруктами. — А в коридоре тебя еще целая делегация из колледжа дожидается. Там одна такая красотка есть, что я начал таять, как мороженное, — плюхнулся он на стул, вытирая платком потную шею. — И, насколько я понял, эта красотка питает к тебе определённые чувства, — с нажимом сказал он. — Она с такой досадой закусила губку, когда меня пустили вперёд, что во мне на секунду заговорила совесть, — засмеялся Дейв, пряча платок в карман.

— А кто она такая? — заинтересованно приподнял голову Глеб.

— Если бы я знал! Скорее всего, тоже преподаватель. Выглядит на двадцать пять, стройная блондинка, так и просится на обложку. Ей бы для «Пентхауза» сниматься, а не в колледже преподавать. Так что считай, что тебе повезло, приятель, — ткнул он легонько в плечо привставшего Глеба.

«А красотку эту, и все её связи надо будет хорошенько прощупать, — продолжая улыбаться, подумал лейтенант, — из-за такой крали, многие пойдут на всё».

— Ну ладно, к делу, — мгновенно сбросил с лица улыбку Митчелл. — В общем, расследование, как я и предполагал, зашло в тупик. Работал наверняка профессионал, и меня это очень настораживает. Стрелял из револьвера сорок пятого калибра с глушителем. Хозяина той сожжённой машины мы установили: она краденая. Свидетели говорят, что в машине был белый, в очках, с огненно-рыжей шевелюрой. Сам понимаешь, что это явно для простаков — наверняка парик, да и грим наложен. Для себя лично, я больше хороших ходов не вижу, за исключением одного: мне нужно знать хотя бы причину, из-за которой тебя собирались убить. Что ты скажешь мне на это, Рич?

— Что я могу тебе сказать, Дейв? Ты уже в третий раз приходишь и спрашиваешь об одном и том же. Не помню я….

— Ты не вбивай себе в голову, что не помнишь. Поднатужься, покопайся в мозгах, может что и выплывет. А то опять нераскрытое дело на участке будет висеть, — с огорчением сказал лейтенант.

— Ладно, я попытаюсь, — неохотно пообещал Глеб.

— Вот и отлично, — удовлетворился его обещанием Митчелл, доставая из кармана небольшой пакет. — Я тут тебе вещи твои принёс: бумажник, в нём сто двадцать долларов, кредитная карточка, водительские права, часы, расчёска и ключи, — достал он из пакета брелок с ключами. — Вот эти — от квартиры, адрес ты помнишь: Олд Бридч восемнадцать, второй этаж, квартира пять. А эти — от машины. Ты её держишь в трёх кварталах от дома, в гараже Гаррисона, он по той же улице. Квартиру и машину мы, на всякий случай, осмотрели, вдруг какому-нибудь придурку придёт в голову взрывное устройство заложить, так что не удивляйся, если найдёшь их опечатанными.

А вообще, Рич, как выйдешь из больницы, веди себя поосторожней. Вряд ли тем, кто собирался тебя прикончить, придётся по вкусу то, что ты до сих пор по земле ходишь. А тут ещё эти вонючие газетчики проходу не дают. К тебе приходил кто-то из этих уродов?

— Да, вчера заходил какой-то журналист, не то Болдеринз, не то Булдеринг, я не разобрал толком.

— Бодстринг — репортёр уголовной хроники. Сколько он нашей кровушки попил, недоносок. Вечно свой нос засунет, куда не надо. На вот, почитай на досуге этого засранца, — вытащил он из оттопыренного кармана свёрнутую газету, — писать он умеет.

Глеб взял протянутую газету, сложенную так, что в глаза сразу бросался крупный заголовок: «ВСПОМНИТ ЛИ РИЧАРД ХАДСОН СВОЕГО УБИЙЦУ?!»

Считай, что этой статьёй, — постучал лейтенант пальцем по газете, — он тебе мишень на спину повесил, сволочь! Теперь можно даже ставки делать, когда тебя прихлопнут — на этой неделе, или на следующей….

«Ну, это мы ещё посмотрим… кто кого», — подумал Глеб, но вслух ничего не сказал.

— Да, вот возьми ещё распечатку с нашего компьютера, тебе будет интересно.

— Спасибо, Дейв, — поблагодарил Глеб, забирая оторванную от рулона полосу.

Благодарил он искренне, испытывая к лейтенанту не только чувство признательности, но и расположение. Митчелл ему нравился. Он был прост в обхождении, дружелюбен, ненавязчив, легко сходился с людьми, а главное — делал добро! Не говорил о нём, а делал. Доброжелательно, бескорыстно, следуя заповеди: «Помоги ближнему своему». Такого человека стоило уважать, и Глеб его уважал.

Хотя распечатка содержала всего десяток строчек, но Глеб наконец-то получил возможность узнать кое-что из своей новой биографии.

Родился он, оказывается, в мае 1964 года в Стоктоне, штат Калифорния. В 1987-м окончил Калифорнийский университет в Беркли, получив степень магистра. С 1988 года проживает в Дейтоне, штат Огайо, преподаёт в Дейтонском технологическом колледже. Холост. Из ближайших родственников значился только отец, проживающий, судя по адресу, в том же Стоктоне, в Калифорнии. Мать, как оказалось, умерла четыре года назад. Братьев и сестёр не было.

— Мы твоему старику позвонили на прошлой неделе, поставили в известность, — словно почувствовав, о чём задумался его подопечный, сказал Митчелл. — Обещал позвонить, и при первой возможности — приехать. Так что не переживай особо — встретитесь, всё само собой и образуется. Телефон его, я там сбоку написал на всякий случай.

«А мои, вчера, поминки наверняка делали, девять дней, как никак», — с тоской подумал Глеб, живо представив сгорбившегося за столом отца и всхлипывающую мать, которую безуспешно пытается успокоить Олька, готовая сама в любой момент зареветь. Он горестно вздохнул и, заметив, что Митчелл за ним внимательно наблюдает, тут же перевёл разговор на другую тему.

— Тут написано, что я имею степень «магистра», это как? — спросил Глеб, по простоте душевной представляя американского магистра сродни нашему доценту или кандидату наук.

«А про отца видно помнит», — отметил про себя лейтенант, пускаясь в объяснения.

Американцы, как оказалось, высшим образованием считали любое образование после средней школы, не важно, что ты кончаешь — колледж, институт или университет. Закончил двухгодичный колледж — младший специалист; трёхгодичный институт или профессиональную школу — техник; четырёхгодичный институт или университет — бакалавр. Ну, а если дополнительно ещё годик-два там же потёр штаны — магистр. Так что в СССР, все, кто вузы закончил, по американским меркам — магистры, ну на худой конец (может где-то и четырехгодичное обучение есть) — бакалавры.

«Да и я, выходит магистр то вполне взаправдашний, — усмехнулся Глеб, — зря, что ли от звонка до звонка горбатился?!»

— Ты чему улыбаешься, — остановил Дейв свой рассказ, подозрительно покосившись на своего подопечного.

— Да так, не обращай внимания, — махнул рукой Глеб. Не мог же он сказать лейтенанту, что находит систему американского образования несколько странной. Двухгодичные колледжи, судя по объяснениям Митчелла, тянули только на советское ПТУ и к высшему академическому образованию, по мнению Глеба, отношения не имели. Институт соответствовал техникуму, да и то надо было посмотреть — у американцев были и двухгодичные институты. «А вообще странно, конечно, когда учёные степени не башкой, а задницей зарабатывают. Хрен бы им у нас даже кандидата дали, хоть десять лет проучись, пока диссертацию не напишешь и не защитишь».

— Многие солидные университеты носят название штата, — продолжил Митчелл. — А Калифорнийских так целых два — один в Беркли, который ты закончил, второй — в Лос-Анжелесе. Но тот, который в Беркли — престижней. Так что тебе повезло, Рич. Можешь сделать неплохую карьеру, если, конечно, всё нормально пойдёт. Но я очень надеюсь, что память у тебя восстановится.

Митчелл поднялся, прощаясь, и уже у самой двери с улыбкой заметил:

— Да, Рич, когда посетительница уйдёт, не забудь попросить у сестрички укольчик от «столбняка», а то на животе спать не сможешь!

Глеб расхохотался его шутке, а лейтенант поспешно скрылся, чтобы тут же, приоткрыв дверь и просунув голову в щель, добавить: — И не забудь подумать над причиной нападения — я на тебя рассчитываю!

«Штирлиц американский, — усмехнулся сержант. — Хотя Семёнова наверняка не читал, но тоже знает, что запоминается последняя фраза».

Как только Митчелл ушёл, Глеб почувствовал, что волнуется. Если ни медперсонал, ни детектив не имели ни малейшего понятия о Ричарде Хадсоне (пока тот не попал в больницу), то сейчас должны были прийти люди, которые хорошо Хадсона знали, и долгое время с ним общались. Бояться Глебу было нечего. Этих людей он действительно «не помнил». Он и не мог их помнить, поскольку никогда и не знал. И поведение его, в любом случае, должно было выглядеть вполне естественным в соответствии с поставленным диагнозом. Но он не хотел ненароком обидеть или причинить боль этим людям, с которыми у умершего американца были свои, возможно близкие отношения. Глеб передвинул подушку чуть повыше, чтобы придать телу некое полусидящее положение, поправил простынь, подоткнув её к низеньким бортикам кровати, расправил на груди невзрачную больничную пижаму и потянулся к тумбочке за расчёской. Но достать её не успел — в дверь постучали.

«Не соврал лейтенант!» — ахнул Глеб, чувствуя, как его губы сами собой растягиваются в дурацкую улыбку.

Девушка выглядела действительно ошеломляюще. Роскошные густые волосы цвета спелой пшеницы, помимо воли, приковывали взгляд, заставляя от восхищения замереть, и заворожено затаить дыхание. Золотой струящийся водопад, изумительными витыми струйками рассыпавшись по плечам, с разбега налетал на дерзко торчащую грудь и, найдя ложбинку, устремлялся туда, вскипая прядями по тёмному шелку блузки. Можно было только удивляться искусству парикмахера и матушки-природы, сумевших создать это чудо. Волосы искрились, светились на солнце сияющим нимбом, высвечивая нежное, чуть тронутое загаром лицо. Куда там королевской короне с её холодным блеском металла и драгоценных камней. В эту гриву золотистых волос хотелось немедленно запустить пальцы, зарыться в них лицом, чтобы хоть на мгновенье почувствовать их воздушную мягкость и ласковое живое тепло. Очаровательная улыбка, тревожно распахнутые радостные глаза, чуть вздёрнутый точёный носик, что тут сказать — красавица, да и только!! А ноги то, ноги! Дал же Боже! Поневоле зайдёшься слюной. При такой даме остаётся только состроить зверскую рожу, расставить пошире руки и кричать: — Не подходи — Моё!!!

«Интересно, кем она ему приходится?» — успел подумать Глеб, как девушка, задержавшись на мгновенье у двери, стремительно шагнула к кровати.

— Здравствуй, Ричард, — нагнулась она к нему и влепила в губы поцелуй, нимало не смущаясь молодого мужчины и девушки, вошедших следом за ней.

Накрытый золотым шатром, сержант почувствовал, как у него сбилось дыханье и учащённо забухало сердце.

— Хай, — еле слышно выдавил он приветствие, когда она подняла голову.

— Как ты тут, старина? — оттеснив блондинку, энергично потряс ему руку крепыш лет тридцати. — Мы вот с Кэрол, и моей Джейн, притянул он к себе (словно поясняя, кто есть кто) стройную шатенку, уже четвёртый раз пытаемся к тебе попасть. Но всё почему-то не пускают. А Кэрол, так просто уже извелась вся. В тот день, когда тебя ранили, она до самого утра в больнице просидела, пока не сказали, что опасности уже нет. Да и мы тоже все за тебя переволновались. Ты не поверишь, даже этот старый пень Маккрайф — твой заплесневелый шеф, подошёл ко мне на днях и говорит: «Мистер Брейтон, вы кажется приятель Ричарда? Как его самочувствие, вы были у него?» И при этом как всегда подёргивает себя за свой шнобель, который у него и так, как у орла, — потянув четырьмя пальцами несколько раз за кончик носа, продемонстрировал Брейтон привычку чужого шефа. — А когда я ему сказал, что свидания пока не разрешают, то он уж очень расстроился. Наверняка без тебя у него вся работа в лаборатории валится. Ты же сам знаешь — в прикладной математике он ни бельмеса не смыслит!

— Ну, зачем ты так, Майкл, — остановила его Джейн. — Доктор Маккрайф вполне приличный человек. Он наверняка поинтересовался не только из вежливости.

«Кэрол! Её зовут Кэрол!» — подумал Глеб, не сводя глаз с блондинки. Из сказанного он не пропустил ни слова. И даже не чувствуя себя Ричардом Хадсоном, он был благодарен этой девушке, просидевшую целую ночь в больнице, в постоянном страхе за своего американца, наверняка заплаканную и несчастную от постигшей её беды.

— Спасибо, что зашли, — улыбнулся он. — Честно говоря, я очень рад! Меня тут только полиция навещает.

Не успел он закончить фразу, как увидел в глазах Кэрол новую вспышку тревоги.

— Что-то не так? — вопросительно приподнял он брови.

— У тебя акцент непонятный появился, — смущенно ответила девушка.

— И не только это! — решил расставить все точки над «и» сержант. — Вас, наверное, предупредили, что у меня после операции амнезия. Так что не удивляйтесь, я много чего не помню.

Даже меня?! — не удержавшись, спросила девушка, напряжённо сцепив кисти рук и прижав их к груди. Голос её, выдавая волнение, слегка дрогнул, переходя на хриплые ноты, и только глухарь не уловил бы в них затаённой надежды вперемешку с отчаянием, жалостью и неподдельной болью.

— Смутно, — неудачно соврал Глеб, невольно краснея.

— Я же тебе говорил! — вмешался Майкл. — А ты боялась, повернулся он к Кэрол. — Такую как ты, разве можно забыть?! Да ни за что!

— Это точно, — искренне поддержал Глеб, ничуть в этом не сомневаясь. Но Кэрол промолчала.

Лишь глаза её начали наливаться слезами….

Г л а в а 10

Глеба выписали в пятницу. Ровно через две недели. Как Эберс внутренне не противился этому, но делать было нечего. Швы давно сняли, раны зажили полностью, и даже шрамы на груди приобрели вид двухмесячной давности. А сам пациент уже через неделю из категории доходяг перешёл в разряд жизнерадостных бездельников, будоражащих медперсонал.

Перед выпиской, Эберс пригласил пациента к себе в кабинет:

— Мы сделали всё возможное, мистер Хадсон, чтобы поставить вас на ноги, — усадив Глеба в мягкое кресло, доброжелательно начал врач, устраиваясь напротив. — Двигательные функции у вас восстановились, никаких послеоперационных осложнений не наблюдается, практически вы здоровы! За исключением одного — у вас частичная амнезия. Вы слишком долго находились в состоянии клинической смерти, в связи с этим имеются временные нарушения некоторых функций мозга. Это меня тревожит больше всего. Как вы смотрите, мистер Хадсон, на то, чтобы недельки две провести в частной клинике? Там есть хорошие, опытные психиатры, они сделают всё возможное, чтобы восстановить вашу память.

Он секунду помолчал и с грустной пессимистической ноткой добавил: — Хотя, конечно, рассчитывать на стопроцентный результат не приходится…. Но это — шанс! Иначе вам будет трудно вернуться к прежней работе в колледже. Вы ведь сейчас наверняка не припомните даже теорему Пифагора, не говоря уже о дифференциальном исчислении. «Ну, это ты шалишь! У Надежды Петровны и мёртвый теорему Пифагора докажет, — с тёплым чувством подумал о своей школьной учительнице Глеб. — Да и с высшей математикой — без проблем!»

— А чья это клиника? — поднял он глаза на Эберса.

— Профессора Эйремана, — ответил врач, доверительно подавшись вперёд. — Отличное оборудование, грамотный персонал, специализируются как раз в нужной нам области.

— Понимаете, доктор, я уже порядком устал валяться на койке. Хочется спортом позаниматься, встряхнуться как-то, словом привести себя в норму.

— Никаких трудностей в этом не вижу. Условия там прекрасные: свежий воздух, отличный парк, есть спортзал, бассейн и прочее. Да и никто не собирается держать вас в четырёх стенах. Не понравится — соберёте вещи и уедете!

— Хорошо, я согласен, — кивнул Глеб, сообразив, что отказываться от такого предложения особых причин нет.

— Вот и отлично, — сказал Эберс, доставая из кармана и протягивая Глебу визитную карточку. — Вас будут ждать. Здесь адрес и телефон. Если изменятся планы — позвоните. Я думаю лучше всего вам подъехать туда в понедельник — все будут на местах.