Освободите тело для спецназа

— Адреналин в сердце! — распорядился врач. — Прямой массаж!

Глеб почувствовал, как в его астросом проникает стальная игла, и еле ощутимо начинает двигаться рука врача, плавно сжимая чужое сердце.

Сообразив, что больше ему мешать не будут, он начал повторно вживаться в тело.

— Сколько прошло? — отметил он краем сознания вопрос, заданный где-то рядом.

— Шесть минут!

— Кажется, мы его потеряли…

Дальнейшего разговора Глеб уже не слышал, полностью погрузившись в свои ощущения.

Вторая попытка оказалась успешней. По проторенной тропе идти всегда легче, да и электрошок оказался не бесполезным — он заметно добавил сил. Уже через минуту Глеб понял, что может, может управлять этим телом. Он чувствовал его! Каждый нерв и каждую клеточку! Каждый кровеносный сосудик, будь то артерия или маленький каппиляр. Человек ведь никогда не задумывается, почему он ест, пьёт, дышит. Почему стучит сердце или выделяется желудочный сок. Всей органической жизнью внутри тела ведает астросом. Он управляет дыханием, кровообращением, желудочными процессами, заменяет испорченные клетки, восстанавливает ткани и уничтожает микробов.

Забыв об этой простой истине, сержант попробовал запустить чужое сердце силой воли. Но у него ничего не получилось. И не могло получиться! Уж очень различны дух и материя, и лишь астросом способен связать их в единое целое.

«Ерунда какая-то… я же чувствую его. Ну, давай же сжимайся!» — сделал Глеб ещё одну попытку. Но сердце американца по-прежнему молчало. «Что же делать! Что делать-то!» — металась лихорадочно мысль в поисках выхода. С каждым мгновеньем положение становилось всё отчаяннее. Кровь не циркулировала. Он чувствовал, как не получая живительного кислорода, испуская щемяще-тревожную волну, начали задыхаться клетки чужого мозга. Как сузились сосуды, а через кожу начала уходить энергия — видимо тело остывало.

«Ещё минута, две, и… конец!» — понял Глеб.

«Я спокоен, спокоен, спокоен! Я всё могу!» — взял он себя в руки с твердой уверенностью, что справится. Для этого не хватало лишь какой-то малости.

«Ну, конечно же! — через несколько секунд сообразил он. — Мой астросом — это мой астросом! И закодирован на моё тело! На черта ему ещё чужим заниматься?! Он и не будет, если его не заставить»…

Глеб сосредоточился. «Это моё тело, моё!» — внушал он сам себе, всё прочнее вживаясь в тело американца. — «Я весь растворился здесь. Это я! Это Я! Это моё тело. Моё! Я оживаю! Оживаю! Оживаю! Я всё могу! Я оживаю!»

И дело пошло. Сердце бухнуло один раз, потом другой и начало ритмично сокращаться. Лёгкие сделали, наконец-то, первый вздох, и тревожная волна, испускаемая мозгом, пошла на убыль.

Астральное тело сопротивлялось. Ну не могло оно взять такой перегруз. Оно отчаянно пульсировало резко опавшей аурой, пожарной мигалкой предупреждая об опасности. Ощущений было не передать. Навалившаяся раздвоенность пугала. Два тела, две головы, два мозга, слитые в небывалом симбиозе — есть от чего прийти в ужас. «Это моё тело, моё! — беспрестанно подстёгивал он себя, не давая возможности астросому покинуть тело умершего американца — Я здесь! Это я! Я в своём теле!»

И связи со старым, оставшимся в горах телом, начали заметно слабеть. Пульсации на порядок уменьшились. Аура сменила цвет с пожарно-красного на жёлто-оранжевый. «Получилось! Получилось!» — ликовал Глеб, чувствуя, как по артериям американца заструилась наполненная живительной силой кровь.

— Браво, коллеги, мы его вытащили! — услышал он голос склонившегося хирурга, и в ту же секунду вздрогнул от обрушившегося на него удара со стороны темени.

Сила, нанёсшая удар, вмяла астросом и продолжала давить (давить, давить!), стараясь прорвать ауру и проникнуть во внутрь. Присосавшись пиявкой, она давила как пресс, медленно и неумолимо, отвоёвывая под черепной коробкой миллиметр за миллиметром. И некуда от неё было деться!

Под этим напором ненависти и зла, энергетическая оболочка астросома выгнулась опасной дугой, готовая вот-вот лопнуть. Глеб сопротивлялся отчаянно. Этому порождению тьмы он мог противопоставить только свою волю и крепость духа. От бешеного напряжения он дрожал как струна, пытаясь остановить проклятую лярву, и, происходи это на физическом плане, наверняка бы сейчас трещали кости и крошились зубы, насмерть стиснутые окаменевшими от усилия мышцами.

Он ни о чём не думал. Он не мог ни о чём думать! Всё его существо сосредоточилось на отпоре. Он был стальной пружиной, сжатой почти до предела, но стремившейся распрямиться. Стеной, упрямо стоявшей под натиском ревущего бульдозера. Скалой, вставшей на пути дьявольского урагана. Он был солдатом, которому пути отступления нет. Враг должен быть остановлен! Должен! Не считаясь ни с чем!

И это ему удалось. Лярва продолжала безжалостно давить, но дальше не продвигалась. Наступило шаткое равновесие. Как два борца тяжеловеса они сцепились в центре ковра и замерли. И лишь бугрившиеся мышцы, верёвками вздувавшиеся под кожей и надсадный стон выдавали предельное напряжение схватки.

Глеб чувствовал, что долго так продолжаться не может. Он уже дошёл до ручки: аура потускнела, сокращаясь с каждой секундой, и оболочка астросома делалась всё тоньше и тоньше. Энергия уходила, назревал неизбежный конец…

Лярве же, казалась, всё нипочём. Чего там? Она была близка к цели и неумолимо рвалась внутрь. Напор её, если и ослаб, то лишь на чуть-чуть, на йоту, на микроскопическую малость. Куда там устоять против неё!

Прошла секунда, растянутая как вечность, затем вторая… третья…. И этот жуткий давящий пресс тронулся… и пошёл. Медленно-медленно, миллиметр за миллиметром, опрокидывая всякое сопротивление и не оставляя никаких надежд. Глеб взвыл, выплёскивая в отчаянном крике последние остатки сил, а пресс всё двигался и двигался…

Г л а в а 3

— «Берег!» «Берег!» Я «Волна-3!» Приём! — взволнованно выговаривал в микрофон Коржов, не обращая внимания на дышавшего ему в затылок Димку.

— «Волна- 3», я «Берег!» Слушаю вас. Приём!

— На участке «четыре» — стрельба. Две очереди: короткая и через минуту — длинная. По звуку — «АК».

— Место засекли?

— Да! На нижнем склоне, примерно в середине участка!

— У тебя кто на патрулировании? — щелкнул тангентой Козырев.

— Все здесь! Фомин только что вернулся, а Жохов ещё не ушёл.

— Хорошо! Отправляй обоих! Задача: провести разведку и доложить. При обнаружении крупных бандформирований в бой не вступать. В остальных случаях действовать по обстановке. Работать парой в пределах визуальной видимости. Старший — Жохов. И передай ребятам, чтоб побереглись! Хватит нам уже… — услышал в наушниках тяжёлый козыревкий вздох Коржов, понимая, что командир переживает за Костю Саблина. — А усиление я вышлю немедленно! — закончил старлей разговор, выходя из связи.

Через минуту, навесив полную экипировку, Димка вместе с Фоминым двинулся выполнять поставленную задачу. Метров сто отошли от поста Коржова шагом, а потом рванули по верхнему склону бегом до самого распадка. Ноги у обоих гудели: за ночь поспать так толком и не пришлось — часик, полтора — не больше. Именно Ромка, которого старлей (как и Фомина) прислал в помощь с соседнего участка, наткнулся на кабаний лаз и погибшего Саблина. Пока доложили Козыреву и по его приказу вынесли завёрнутое в плащ-палатку тело к дороге, шёл уже второй час ночи. А потом часа три без устали шарили по всей округе, в тайной надежде отыскать этих сволочей, что поставили петлю и отделать мерзавцев так, чтобы мать родная не узнала. Но не повезло.

— Ничего, с утра засаду сделаем. Надо будет — сутки, двое просидим, а поймаем! — успокаивал их рассудительный Коржов.

А утром — новый «подарок»! — Стрельба на ткачёвском участке. И на перестрелку не похоже. Как будто кто-то пострелять решил, или сигнал какой подать.

Нет, за Глеба Димка особо не волновался. Ткач себя в обиду не даст! Но мог и свалиться в яму какую-нибудь, или расщелину. Горы, есть горы!

В распадке сбавили шаг и, отдышавшись, по одному перебежали шоссе. Не успели отойти от дороги шагов на сто, как снова где-то впереди прозвучала приглушенная лесом очередь.

— Осыпь там есть в центре участка, — шепнул Фомину Жохов, — я думаю — около неё!

Дальше они двинулись уступом, пробираясь с предельной осторожностью. Жохов шёл головным, а Ромка прикрывал его сзади, сместившись, шагов на пять левее. Изредка останавливались и присев к земле, прислушивались. Фомин, по выработавшейся привычке, тут же разворачивался «спиной к спине», обшаривая стволом оставшиеся позади кусты.

К откосу вышли минут через тридцать. Жохов молча показал напарнику пальцем на видневшийся изломанный край и тот кивнул, что понял: прибыли на место. «Надо всё-таки откос осмотреть, — решил про себя Димка. — Чем чёрт не шутит. Ткач не зря на эту скалу глаз положил». Он дал напарнику сигнал, и они начали подниматься к дороге. Оставив Фомина под прикрытием деревьев, ефрейтор юркой ящерицей пополз к придорожным кустам. «Ну вот, другое дело. Всё видать!» — высунув голову из листвы, обежал он взглядом исчерченную светло-серыми пластами скалу. Взгляд ни за что не зацепился, но что-то было определённо не так. Димка напрягся, прикрыв глаза, вспоминая этот откос таким, каким видел его вчера. Но нужная картинка ускользала, никак не желая выплывать из памяти. Тогда он начал внимательно изучать откос слева направо метр за метром.

«Эх, бинокль бы», посетовал он, напряжённо ощупывая глазами каменную стену, уходящую далеко в стороны. Но бинокля не было, и он, прищурившись, продолжал методично осматривать кусок за куском, пока не наткнулся взглядом на трещину. «А трещины было две», — тут же вспомнил ефрейтор, и его зрачки заметались, отыскивая вторую. Но её не было. «Ну ни хрена себе!» — потёр он заслезившиеся от напряжения глаза, но и после его манипуляций трещина не появилась.

Жохов осторожно отполз назад к прикрывавшему его Ромке:

— Скалу какая-то сука заминировала! — шепотом сказал он. — Давай по-тихому гони вокруг! Пересечёшь шоссе и вон там, — показал он пальцем, — чуть левее вершины, у самого края, наш лагерь. Найдёшь рацию, доложишь командиру. А здесь пока пошарю!

Фомин ещё раз посмотрел на вершину, запоминая место, кивнул и скрылся. А Димка, спустившись метров на сто по склону, начал осторожно пробираться вдоль шоссе, передвигаясь от дерева к дереву.

Г л а в а 4

И вдруг всё изменилось, как по мановению волшебной палочки.

Флюидная нить, связывающая его со своим телом, уже почти невидимая, готовая с секунды на секунду оборваться, вдруг засияла, сделалась ярче, отчётливей, резче. Куда и девалась её вылинявшая предсмертная голубизна — исчезла, спряталась, растворилась, захлёстнутая тёплыми живительными вихрями, стремительно менявшими оттенок от бледно-розового, до красного. Умны были предки, с незапамятных времён ходившие в бой с червлёными щитами и стягами. Красный цвет — цвет жизни!! И эти красные живительные вихри, несущиеся по оболочке нити, решили всё!

Глеб ахнул, почувствовав, как в него вливаются силы — свежие, мощные и кристально чистые, пронизанные духом единства, сострадания и любви. Он и не подозревал, что в это время там, в горах Кавказа, над неподвижно застывшим, распластанным на земле телом сержанта Ткачёва стоял и плакал, склонив голову, его друг Димка Жохов. И слёзы лились у него по пыльным щекам и дрожали губы — от жалости, горя и бессилья что-либо уже изменить.[9] Он не видел этих Димкиных слёз (как не видел их и никто другой), но знал твёрдо, что он теперь не один. Дружескую руку разве с чем-нибудь спутаешь?! И куда там этой лярве против двоих! На-кась — выкуси!

Глеб мгновенно обуздал её, восстановив утраченное равновесие.

Теперь он мог даже соображать и контролировать обстановку.

Секунд тридцать, накапливая силы, он бездействовал, пока не почувствовал, что сил хватит. И тогда пружина разжалась!

Уверенный в себе, сержант вложил в удар всё. И мрачный, дышащий ненавистью сгусток, не только отлетел в сторону, отброшенный ментальной энергией, но и лопнул темными лохмотьями, которые тут же стали исчезать в переплетении охвативших их розово-голубых астральных струй.

Ткач облегчённо выдохнул: хорошо-то как, когда тебе на мозги ничего не давит! Да и победа — она всегда ПОБЕДА! И чем труднее досталась, тем сильнее хочется вопить от счастья, смеяться и жить! А потом… — передышка! Пусть маленькая, короткая, но передышка! А как без неё?! — Для того и Победа! И ВСЯ СУТЬ ЕЁ, наверное, именно в этом — в маленьком кусочке спокойствия и тишины.

Но проклятый кардиограф передышки не дал. Наплевать ему на Глебову победу, радость и всё остальное. Его комариный писк настойчиво лез в сознание, пробиваясь из отстранённого внешнего мира. Чужое (или уже своё?) сердце опять встало. Ткач не знал когда — сейчас, или минуту назад, но мозг американца тревожного сигнала пока не давал. Так что времени ещё хватало. Глеб поспешно поймал ритм, сливаясь с колебаниями тела в единое целое, и заставил астросом опять запустить сердце и восстановить дыхание.

— Не хочет парень умирать! Опять выкарабкался! — услышал он голос хирурга. — Но зашивать пока повременим. И кислорода добавьте ещё пять процентов!

В операционной всё замерло, лишь тихо звякал перекладываемой медсестрой инструмент.

Глеб тоже замер, продолжая усиленно вживаться в чужое тело. Мозг американца, одурманенный наркозом, был блокирован. И как сержант ни силился, его астросом не мог подключить ни физиологическое зрение, ни осязание, ни чужой слух. А может астросому такая задача была и не по силам — будучи связанным с одним телом, полностью управлять другим. Глеб этого не знал.

А между тем флюидная нить начала опять тускнеть, перешла в голубизну и, постепенно теряя цвет, делалась всё тоньше и тоньше. Ткач почувствовал, как на него накатывает страх, заставляющий вернуться назад, в своё истинное тело. Но это был уже не тот страх, которому было невозможно сопротивляться, который ураганом загонял его обратно, не смотря ни на какие препятствия или желания. Это был другой страх — робкий, слабый, уменьшенный в десятки раз.

Сержант настороженно сжался, понимая, что сейчас что-то произойдёт, и флюидная нить в ту же секунду лопнула, навсегда отделив Глеба Ткачёва от застывшего в горах тела.

Дальше была тьма….

Г л а в а 5

— Ты кого пришил, Рудди? — вперив свои маленькие глазки в стоявшего напротив здоровяка, ласковым голосом спросил Редфорд.

— Как кого?! Ищейку из Иллинойса! Ты же сам приказал! — почувствовав неладное, сразу подобрался тот.

— Ты читать умеешь, тварь безмозглая?! — взорвался толстяк, метнув в съёжившегося от крика верзилу вечерний выпуск «Дейтон стар».

— Умею! — буркнул Тоффер, нагибаясь за газетой и усиленно изображая страх. Хотя в душе он иногда и посмеивался над боссом, но никогда не забывал, что этот проворный толстячок мог выхватывать револьвер и палить из него не хуже своего известного однофамильца, снимавшегося в вестернах. Но там пули летали киношные, а здесь могло перепасть и настоящей — свинцовой.

— Так читай, если умеешь! Там отчеркнуто!

Рудди поднял газету и в разделе новостей нашёл маленькую заметку, обведённую карандашом.

— Этого не может быть, босс! Я стрелял в него с пяти шагов. Это был точно он!

— Какое там точно! Ты же видишь, что написано, — выхватил газету Редфорд: «Ричард Хадсон, преподаватель колледжа, 28 лет, тяжело ранен около 14 часов на Паркер-стрит. В коматозном состоянии доставлен в больницу Святой Терезы».

— Ты даже не убил его, придурок! — махая газетой перед носом своего киллера, разъярялся всё больше Коротышка Майк. — Ты ошибся дважды, чего не делают даже начинающие!… Смотри, Рудди — не ошибись в третий, — неожиданно успокоившись, зловеще пообещал он, и у Тоффера от этого тона действительно побежали мурашки. — А может, ты специально не того пришил? — подозрительно сощурил глаза Редфорд, вглядываясь в лицо побледневшего киллера.

— Это был он, я тебе точно говорю, Майк!

— Ладно, в завтрашних газетах узнаем подробности. Но смотри, Рудди, я не собираюсь садиться на электрический стул из-за слишком длинного носа этого говнюка. Обрежь его! Иначе…

— Я всё понял, Майк! — повинно склонил голову Рудди, чувствуя, что по уши в дерьме.

— Ладно, иди! Но до завтра пока ничего не предпринимай!

Тоффер кивнул и вышел.

Что-либо предпринимать он и не собирался. Нужно было обдумать ситуацию. Так крупно он не прокалывался никогда.

Вставив ключ, он открыл дверцу понтиака и угрюмо плюхнулся на сиденье. Кресло жалобно всхлипнуло, принимая хозяйский вес, угодливо повторив изгибы литого тела. Машина заметно качнулась. Да и было от чего: Тоффер тянул фунтов на двести пятьдесят. А при своём росте в шесть футов и два дюйма, он выглядел настоящим громилой. Рудди знал это, но от такого недостатка никуда не денешься. Таким уж уродился! В его работе неприметная внешность — идеальный подарок, а здоровенного жлоба как не маскируй, всё равно получится здоровенный жлоб. Пусть горбатый, хромой, пузатый, но жлоб. Рост в карман не спрячешь! Впрочем, одно средство было.

И Тоффер им неизменно пользовался. Только дурак с куриными мозгами, маячащий над толпой водонапорной башней, может рассчитывать, что его не заметят. Куда там, коли ты на голову выше остальных! И не надейся! Умный же, усядется где-нибудь потихоньку, его и не видно. Куда тот рост делся! Никто и внимания не обратит.

Тоффер предпочитал сидеть в машине и стрелять тоже из неё — прицельно, две пули в грудь. Как-никак, восемь убийств за пять лет, и все в дейтонской полиции значатся как не раскрытые. Рудольф Джеймс Тоффер числился в своём деле отнюдь не дилетантом, а тут такая осечка.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он включил зажигание и плавно тронул машину, выруливая со стоянки. Нужно было пропустить рюмочку и обдумать завтрашний день. Не дай бог, ещё раз обложатся, Майк тогда не простит. Тоффер пересёк подсвеченный огнями мост через Майами, делящую город на две части и впадающую в ста милях южнее в главную реку штата — Огайо, и свернул на Фридмен стрит.

«Неужели действительно ошибся?» — задавал он который раз сам себе один и тот же вопрос, и который раз не мог дать точный ответ. Вроде бы накладки быть не должно. И подстрелил он его у пиццерии, куда пронырливый детектив заглядывал подкрепиться. И рост его, и лицо, и даже светлые, здоровенного размера туфли, бросающиеся в глаза.

Была, правда, одна малость, которая сводила на нет всё остальное. Этот парень, падая, недоумённо вскинул глаза. А во взгляде сквозила боль, растерянность и непонимание: За что? У засранца из Иллинойса, которого приказал пристрелить Коротышка, такого взгляда быть не могло. Тот знал, на что шёл, влезая в это дерьмовое дело.

Остановившись у ночного бара, Тоффер припарковал машину и вышел. Он предпочитал этот полутёмный, прокуренный бар всем остальным. Здесь, по крайней мере, никто не визжал, испуская со сцены истошные вопли, как будто ему защемили яйца, и не пытался подавиться микрофоном, глотая его вместе со штангой. Музыка играла тихо, а у молодой певички был приятный ласковый голос. Нужно было немножко расслабиться. Завтра предстоял тяжёлый день.

Г л а в а 6

Сначала в мозг начали проникать какие-то звуки. Слабые, отдалённые, ни о чём не говорящие. Ровные и монотонные, они прокрадывались в сознание исподволь, настойчиво пробуждая к жизни одурманенный наркозом мозг. Эти звуки — отстранённые, ни с чем не связанные, накатывающие неизвестно откуда тихим непонятным шумом, наконец стали явственнее, чётче и определённее: «Жужжит… что-то», — подумал Глеб, проваливаясь опять в тишину.

А аппаратура продолжала мерно гудеть, протянув к лежащему на койке человеку свои провода и трубки. Датчики регистрировали норму. Несколько раз в палату заходила сестра, проверяя показания приборов и настороженно прислушиваясь к тяжёлому дыханию. Но Глеб этого не слышал. Сознание возвращалось лишь изредка, на короткие мгновения, чтобы как плеснувшая на рассвете рыба, тут же уйти обратно в сонную глубь воды….

Очнулся он уже под утро. Сил совсем не было. Слабость придавливала к кровати, и ничего не хотелось делать, даже пошевелить пальцем. Аппаратура тихонько гудела, а в прозрачной трубке капельницы набухала очередная, готовая сорваться вниз капля.

Боли в груди от зашитой хирургом раны он не ощущал. Боль, возможно, должна была прийти позже, когда окончательно закончится действие наркоза, а вот ноги, простреленные в бёдрах — тихонько ныли. Хотя чего им ныть — абсолютно здоровым, худым американским ногам. Но ныли! Как частенько ноют у инвалидов культи отрезанных рук и ног, получая сигналы от сохранившихся астральных конечностей.

«Вроде… получилось», — с потугами родилась достаточно внятная мысль в тяжёлой, ничего не соображающей голове. Дальше пошло легче, хотя мысли в башке перекатывались увесистыми булыжниками, как после хорошей попойки.

«Точно получилось!» — уже увереннее сказал себе Глеб.

Морщась от усилия, он попытался открыть глаза. Веки неохотно поползли вверх, чтобы тут же захлопнуться, едва сетчатка уловила свет. На них как будто повесили по маленькой гирьке.

«Что-то, однако, вижу», — облегчённо подумал он, копя силы для следующей попытки…. «Интересно, а очки этот парень носил?… Неудобно, наверное, в очках то, — мысленно примерил он на себя толстую роговую оправу. — Ладно, привыкну, если что! Люди и не к такому привыкают».

Ткач полежал спокойно минут десять и снова напрягся, пытаясь открыть глаза. Веки трепетали пойманными мотыльками, пока, наконец, не взметнулись вверх. В палате горело приглушённое ночное освещение, да и за окном уже начинались предрассветные сумерки.

«Повезло! Не хуже, чем своими, — обрадовался сержант, успев разглядеть спинку кровати, входную дверь и висевшую на стенке фотографию в рамке. — И очков носить не придётся!» Он расслабился, и глаза тут же закрылись. «Ничего, перезимуем! Силёнок бы только поднабрать»….

Г л а в а 7

— Не забудьте, офицер, доктор разрешил всего пять минут, — приоткрыв дверь, напомнила медсестра, пропуская в палату плотного невысокого человека лет тридцати.

— Неужели я так плохо выгляжу?! — с хорошо разыгранным огорчением повернулся тот к остановившейся на пороге симпатичной сестричке.

— Да нет… в общем-то, неплохо, — растерянно пробормотала девушка, не зная, что ответить на странный вопрос посетителя, не сводящего с неё вопросительно-грустных глаз…. — Даже совсем неплохо, — чуть твёрже сказала она.