Освободите тело для спецназа

Он взмыл повыше и медленно описал вокруг своего тела несколько расширяющихся кругов, захватив метров пятьдесят пространства. Над убитым он повисел секунд тридцать, пытаясь получше его разглядеть.

Тот лежал полубоком, вцепившись одной рукой в надломленные ветки молодого орешника, сжимая в другой нож. «Зэк, наверное, — подумал Глеб, рассмотрев на судорожно сжатых пальцах татуированные перстни. — Жаль лица не видно», — окинул он еще раз взглядом часть щеки, маленькое прижатое ухо и короткий бобрик тёмных волос. Что-то во внешности убитого было знакомо, но что, сержант никак не мог сообразить, пока не поднялся повыше. «Ботинки… мать честная… ботинки! Ну, конечно, же!» Он тут же вспомнил эти ноги в узких штанах, старательно топающие подошвами по асфальту. Да и лицо убитого (сейчас уткнувшееся в траву) тоже припомнил. «Значит и второй где-то здесь, с усиками который, — подумал он. — Да и состав понятен: минимум трое. Двое отвлекали, один минировал. Если учесть снайпера, возможно прикрывавшего минёра — тогда четверо».

Глеб взмыл выше деревьев и медленно сделал круг с радиусом метров сто, внимательно обшаривая взглядом участок горного склона. «А ловко они меня с ящиком обули», — усмехнулся он, закладывая очередной вираж и чувствуя радостную лёгкость. Всё-таки астральный полёт — есть астральный полёт. Он захватывал, втягивал, даря ощущение свободы и беспредельных возможностей.

«Знали, что в это время у меня напарника не было, иначе бы не стали мимо меня ящик таскать!» — вернулся он к действительности и, не обнаружив среди леса никакого движения, начал медленно снижаться. «А может они и с Костей Саблиным руку приложили?»…

Он приземлился у дерева, которое прикрыло его от пуль снайпера и, с минуту потолкавшись около него, определил сектор, откуда могли стрелять. Приподнявшись метра на три, чтобы кусты не мешали обзору, Глеб довольно быстро понёсся в том направлении, делая расширяющиеся зигзаги.

… «Этот недоносок даже место не догадался сменить», — со злобной радостью подумал он, обнаружив, наконец, снайпера. Тот довольно удобно расположился в метрах десяти над землёй в развилке дерева на сидушке, сделанной из куска брезента и нескольких ремней, привязанных к ветвям.

Откос с дерева просматривался великолепно. В том числе и те кусты, к которым подползал Глеб, когда обнаружил заминированную расщелину. От прильнувшего к прицелу снайпера тянуло запахом водки. «Вдарить бы тебе сейчас как следует, сука, чтобы вниз хряснулся!» — и, не удержавшись, отвесил всё-таки темноволосому ублюдку бесполезную затрещину. Тот даже не шелохнулся, хотя Глебова рука хлёстким ударом прошла от уха до уха через всю башку. «Ну, ничего, я тебя и пулей сниму, урод!»

«Теперь, главное, дерево запомнить», — направился он назад, то и дело оборачиваясь, чтобы заприметить ориентиры.

Вернувшись к своему телу, сержант минут пять кружился по лесу, стараясь подобрать подходящую позицию. «Лады!» — наконец удовлетворённо хмыкнул он. Корявый дуб с обломанной верхушкой густой кроной надёжно прикрывал сверху примыкавший к нему подлесок. Узкий просвет между его ветвями неприметной амбразурой, отороченной узором зелёной листвы, смотрел как раз куда надо. На эту вражину, что засела в своем, метрах в двухстах от дороги, гнезде.

Глеб, примериваясь, прилёг, но и с земли этот парень был как на ладони. Позиция попалась знатная! Во-первых — недалеко, во-вторых — вниз по склону, в-третьих — подобраться можно незаметно: богато разросшийся орешник всё прикрыл своими листьями-кругляшами.

Хоть время и поджимало (вдруг эта сволочь надумает слезать!), но Глеб предусмотрительно еще раз облетел весь прилегающий район. Не ровен час — ещё кто-то появится! А затем дважды «прополз» этот участок в тридцать шагов от своего распластанного тела к заветному дубу, выбирая простой и короткий маршрут. Он прекрасно понимал, что эти движения, которые сейчас не требуют никакого труда, через пять минут станут неимоверно тяжёлой ношей. Память цепко отметила и оба поворота, которые нужно сделать, чтобы не выползти на просматриваемый сверху прогал, и то место, где требовалось остановиться, чтобы поймать на мушку снайпера.

«Пора!» — решил он, и на несколько секунд завис над своим телом.

Морда была ещё та! — перемазанная в крови, бледная, с ввалившимися щеками и синюшным цветом прикрытых век.

«Эко тебе досталось», — со щемящим чувством жалости подумал он о самом себе и, сосредоточившись привычной тонкой струйкой потёк к макушке.

«Мать честная, до чего же больно!» — ахнул он, стиснув зубы. И не удержавшись, начал тихонечко подвывать:

— У - У — У - У! — в безнадёжной попытке этим протяжным «у-у-у-у» хоть как-то уменьшить эту рвущую, пульсирующую боль.

Боль была свежей, яростной, невыносимой! Как будто снайпер только сейчас выпустил свои безжалостные пули!… Где она, та спасительная темнота беспамятства, которая помогла ему в прошлый раз?! Не было её… НЕ БЫЛО!!!

Сердце бухало как колокол, толкая тяжёлую тугую кровь медленными ударами парового молота. И эти удары пытались, пытались пробить голову изнутри, вырвавшись кровавыми ручейками из носа и ушей. Снизу, от ног, толчками вонзались тупые раскалённые жала, скручивающие тело в непредусмотренную никакими законами спираль и вызывающие желание орать во всё горло, и бешено кататься, ничего не соображая, по земле.

Переход от легкого, безмятежно-радостного астрального состояния был настолько резок, что, пытаясь спастись от разом навалившейся стотонной боли, он забарахтался изо всех сил, как утопающий, пытающийся вырваться из толщи захлестнувшей волны. И… неожиданно почувствовал мгновенное облегчение, не сообразив сразу, что опять висит над своим телом, видя всё тоже осунувшееся бледное лицо с ввалившимися щеками и синюшным цветом прикрытых век….

«Тьфу ты… епонский бог», — чертыхнулся он и, повисев секунд тридцать, опять устремился к макушке.

На этот раз он уже знал, что его ждет…

«Я спокоен, спокоен, спокоен», — как щитом закрылся Глеб первой фразой, не дав боли сразу взять над собой верх.

«Я легко владею собой», — спешно укрепил он свои позиции и тут же, ощущая растущую уверенность, нанёс решительный удар. «Боль всё слабее… слабее… слабее…», — медленно выговаривал он, чувствуя, как та, подстёгнутая его волей заметалась, съёжилась и отступила. Спряталась до времени в своей пульсирующей, багрово-чёрной, оставленной пулей норе. Боль притихшая, но готовая в любую минуту ринуться в безжалостную атаку, чтобы грызть, рвать, жечь, неотступно терзать свою жертву, если вдруг учует малейшую слабину.

Глеб перевернулся на живот, спрятал вывалившийся из руки пистолет, подобрал гранаты и пополз на свой последний рубеж.

Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три! — работали локти, как неутомимые паровозные шатуны, передвигая грузное тело без малого сантиметров на семьдесят. Раз — два — три! Раз — два — три! Раз — два — три! И ничего, что ноги волочатся по земле и осколки раздробленной кости, цепляясь друг за друга, вбивают красные иглу в мозг. Руки-то работают! Раз — два — три! Раз — два — три!…

Но этого неутомимого движения, взбодрённого аутотренингом тела, хватило ровно на полдороги. Крови… слишком много крови…

Раз — два-а-а… тр-р-ри-и… Р-ра-а-з… д-д-ва-а-а…

Дурак ты, сержант! Вот и повязка сползла. Жгут надо было!

И не удивляйся, что штанина к ноге прилипла. Ты лучше назад оглянись — дорожка-то, кровавая за тобой тянется. И перекошенная физиономия, которой ты в траву сунулся, уж белее и быть не может. Слабак ты оказывается, Глеб Ткачёв! Слабак!

Г л а в а 19

… «Шалишь!… Сдохну, а доползу!»…

Кто сказал, что в тебе всего три четыреста семьдесят? — Это только когда ты в пирамиде стоишь, да и то без магазина! После марш-броска на все десять тянешь, а отмотаешь полста КеМе — как гиря двухпудовая на плече висишь.

Ну а сейчас сколько? Центнер? Два?

Толкай давай! Выше ствол! Ещё выше! Что, круги розовые перед глазами и пелена?! — У штангистов тоже круги и жилы рвутся, когда вес за двести!

Что-то чёрное появилось??

Не поймёшь что? — Да мушка же это, мушка! Совмещай!

Рябит всё и цели не видно?!

Ждать и держать! Держать!… Держать… Мать твою! Держа-а-а-ть! Чёрт с ней, с прокушенной в кровь губой! Должна же она пропасть, эта мутно-розовая пелена!… Держать!

Не чувствуешь, что ли — мушка вниз пошла! Держа-а-а-ть!

… Ну а теперь дави… плавно, без рывка. Ты же его уже видишь…. Вот он, в просвете листвы, СУКА!!

Палец Глеба придавил спуск, и автомат прогрохотал короткой очередью.

«Как мешок с дерьмом», — проследив за ломающим ветки, стремительно упавшим телом, облегчённо ткнулся сержант лицом в траву. Медленно прикрыл веки и замер. Сил больше не было. И даже рана уже не пульсировала остатками крови.

«Не успеют», — отстранённо подумал он, чувствуя, как безжизненно деревенеют обескровленные мышцы, и снизу, от ног, неумолимо поднимается лютый холод. «А жаль»…

«СМЕРТИ НЕТ, РЕБЯТА!»…

Ч а с т ь 2 По ту сторону смерти

— Всё. Будем зашивать! — удовлетворённо распрямился Эберс, отодвигаясь в сторону и давая возможность подойти ординатору с аппаратом для наложения швов… — Не думал я, что он выдержит. Две пули в грудь — это две пули в грудь, а не косточки от изюма!… Крепким оказался! Хотя по виду, честно говоря, этого не скажешь, — окинул он взглядом долговязого парня, лежащего на операционном столе, мосластые колени которого беззастенчиво выпирали через простынь, а здоровенные стопы ног, торчащие несуразными холмами, сами просились, чтобы их укоротили дюйма эдак на два.

Свет налобной лампы хирурга, сместившись на лицо пациента, неожиданно резко оттенил мертвенную бледность кожи и посеревшее под прозрачной маской губы.

— Остановка дыхания! — тут же, подтверждая возникшие опасения, ударил по нервам голос анестезиолога. — Дыхания нет. Пульс слабеет!

«Сглазил, чёрт меня возьми! — выругался про себя Эберс. — Наверняка бронхиальный спазм»…

— Немедленно полкубика атропина и тройную дозу дитилина. Отсос слизи их бронхов! — негромко распорядился хирург, стараясь унять волнение. Ему нестерпимо захотелось снять марлевую повязку и закурить. Он не курил уже три часа. Да и вообще, если бы не привезли этого парня с пулевыми ранениями, он давно бы сидел дома и потягивал в кресле свой любимый шерри.

Хотя бригада работала быстро и чётко, но Эберсу казалось, что люди ползают как сонные мухи. Время! Вот чего ему не хватало. Хотя бы несколько минут….

— Артериальное давление падает, — неуместно бодрым баритоном прокаркал Дементини, вызвав у Эберса чувство неприязни. — Тридцать… — Двадцать… — Остановка сердца! — добил Эберса итальяшка под монотонный писк кардиографа, чертившего на экране мерцающую прямую…

Г л а в а 1

Лишь на секунду зависнув над своим, распластанным внизу телом, сержант взмыл круто вверх.

«Наверняка командиру о стрельбе уже доложили», — стремительно понёсся Глеб в сторону Лачина, рассчитывая наткнуться на высланный Козыревым БРДМ. Времени было в обрез, это он чувствовал точно. Костлявая стояла рядом, а может уже и замахнулась своей косой. И не то чтобы сержант здорово боялся этого мига, отделяющего живого от мертвого (аксиому: физическое тело смертно — он усвоил крепко!), но всё равно было как-то не по себе, тоскливо и тревожно.

Собственно выбор был не богат: надеяться на помощь (зная, что живым до госпиталя всё равно не довезут), или попытаться за оставшееся время отыскать себе другое тело. Если первый вариант выглядел безнадёжным, то второй, не смотря на всю его авантюрность и сомнительность, давал хоть какой-то шанс, не отвергая, кстати, и первого.

«Вот они!» — засёк Глеб родную «двадцать пятку» и два десантных БТРа, двигавшихся плотной колонной и уже миновавших мост.

«Всё, больше здесь делать нечего!», мгновенно приостановился он, ничуть теперь не сомневаясь, что максимум через час, старлей с десантниками, прочесав весь участок, найдут и убитых боевиков и истёкшего кровью сержанта Ткачёва. И дай бог, не видеть застывшего над ним командира, непослушной рукой стягивающего с головы свой берет.

Ткач не представлял, сможет ли он вселиться в чужое тело, но вопрос: КАК ЭТО СДЕЛАТЬ? пока отходил на второй план. Сначала его, это тело, нужно было найти! — Тело только что умершего человека, в котором ещё не потухла искорка жизни!

Самым подходящим местом для этого были, конечно, больницы. Но как Глеб не старался, он сумел вспомнить местонахождение только трех: Пироговки, где работала его мать; Клинической — у Московского шоссе и Святой Терезы в Дейтоне — самом крупном городе рядом с американской базой Райт-Паттерсон, подходы к которой целый месяц неутомимо вдалбливал Козырев.

В Пироговке особо ничего не светило: пятница — не операционный день, а рассчитывать, что именно в этот момент под нож дежурного хирурга привезут какого-нибудь бедолагу, было, в общем-то, не совсем резонно, а скорее всего и глупо. Да и вся затея выглядела не лучше.

Ну а что ещё оставалось?!

Повернувшись лицом к северу, там, где примерно лежала Самара, Глеб сосредоточился. Он представил себе укрытое тополями здание больницы, строгую колоннаду над входом, широкие ступени, ведущие к массивной, отделанной бронзой двери и даже латунную ручку, которая всегда поражала его своей изящной вычурностью и ослепительным сиянием. Удерживая в памяти картину Пироговки, он всё усиливал и усиливал желание попасть туда, пока в голове не раздалось привычное жужжание, переходящее в шипящий свист.

Через несколько секунд он уже стоял перед Пироговкой.

— Куда прёшь! — услышал Глеб истошный крик, едва проник через закрытую дверь и сделал пару шагов. Со стороны коридора с вывеской «Приёмное отделение» на него яростно взирал элементёр.[5] Сознание тут же уловило источаемую им ненависть и злость. Да и искажённое яростью лицо и тёмная аура с пятнами лярв,[6] говорили сами за себя.

— Успокойся, парень! Чего орёшь, — примирительно сказал Глеб, решая, что делать. С обитателями астрала он сталкивался крайне редко, и ни в какой контакт до сих пор не вступал.

Дух от слов сержанта взъярился ещё сильнее и, размахивая руками двинулся на Ткачёва, походя сбросив со стола у медсестры кипу бумаг, от чего та испуганно вскочила и замерла, недоумённо хлопая глазами.

«Псих какой-то!» — невольно попятился сержант от диких воплей элементёра, которых кроме него никто не воспринимал. «Только что слюной не брызжет!»

Дух бесновался уже рядом, в двух шагах, не переходя, однако, какую-то невидимую черту. Он верещал на все голоса и размахивал руками как мельница.

«Пугает!» — сообразил Глеб. Он смело шагнул вперёд, но неожиданно какая-то навалившаяся сила упруго отбросила его к самым дверям. Даже не отбросила, а просто передвинула как ненужную вещь под всё усиливающиеся и усиливающиеся вопли элементёра, переходящие в угрожающий рёв. Через секунду эта же сила вышибла Глеба и на улицу.

«Ну, ни черта себе!!!» — ошарашено уставился сержант на здание больницы, очутившись на самой последней ступеньке лестницы. Он не сводил взгляда с широкой двери, за которой остался ярившийся злобой дух, не позволивший даже проникнуть на его территорию. Уж чего-чего, а такого Глеб не ожидал.

Впрочем, в растерянности он был недолго. «О чём тут собственно думать! — встрепенулся сержант. — Хирургия, то — на третьем!» И начал стремительно подниматься вверх, на третий этаж.

— Пусть он подавится своим вестибюлем, псих недоделанный, — ворчал сержант, заглядывая по очереди во все операционные боксы.

Те были пусты и безлюдны. Лишь холодный блеск хрома и строгая неприветливая тишина.

«Этого, собственно, и следовало ожидать, с досадой подумал Глеб. — Кто сюда в такую рань заявится! Хотя стоп! Это по Москве — восемь, а по-местному уже десять! Должно, должно пофартить!»

Он резко взмыл вверх и взял направление на Клиническую больницу. Потратив несколько минут, чтобы отыскать нужный корпус, он и здесь, к своему огорчению встретил ту же неприветливую тишину. Операций явно не предвиделось, и только нянечка в коридоре брякала ведром и шлепала мокрой тряпкой, протирая влажный линолеум.

«Ладно, Дейтон, так Дейтон! — взял себя в руки сержант. — Бог троицу любит!»

Он напрягся, вспоминая фотографию больницы Святой Терезы, которую показывал в путеводителе по городу Козырев, пока возникший в памяти образ, не стал ясным и четким…

Г л а в а 2

Две лярвы крутились над операционным столом, что-то выжидая. Они были отвратительны.

От одной веяло ненавистью, желанием убивать, она жаждала крови. Кровь питала её, давая драгоценную жизненную силу. И сейчас она непомерно разбухла, напитываясь этой силой все три часа, пока шла операция. В тёмном облаке, размером с футбольный мяч, проступало что-то звериное, жестокое и плотоядное. Сознание не улавливало мгновенно происходящих трансформаций в этом чёрном пятне, но оттуда скалилось ничем неприкрытое зло, и было страшно.

От второй исходили волны чувственности. Она не выглядела столь пугающе, как первая, да и размером была всего с кулак, однако и к ней Глеб чувствовал отвращение и неприязнь.

«Я спокоен, спокоен, спокоен. Я уверен в себе. Я всё могу!» — мысленно произнёс сержант мантру аутотренинга, укрепляя свою волю и дух. И тут же отметил, как лярвы, потянувшиеся было к нему, отпрянув, опять зависли над столом. Он вдруг отчетливо осознал, для чего эти твари здесь. Они тоже хотели материализоваться, не желая растворяться в астрале. Им нужен был ослабевший астросом[7], чтобы продлить своё мерзкое существование.

И Глеб не завидовал тому человеку, в которого вселятся эти два злобных астральных сгустка, сделав из слабовольного бедняги патентованного сумасшедшего, убийцу и насильника. Мало ли в больницу привозят людей в бессознательном состоянии, чей астросом и дух не могут дать достойный отпор.[8] Для лярв — это шанс. Оставшись без хозяина, чьи нервные силы породили и питали их, им остаётся только одно: или угаснуть, или внедриться в другого человека. А ослабевший астросом — вполне заманчивая добыча!

«Ну, в этого парня вы вряд ли вселитесь! Да и я, очевидно, тоже!» — подумал Глеб, услышав, как хирург дал команду зашивать рану.

«Что же теперь делать-то?!… Разве что местный морг навестить?»

Он живо представил замороженное, скрюченное тело с заиндевевшей кожей и инеем на ресницах, лежащее в окружении таких же посиневших покойников, и ему, от всплывшей картинки, стало не по себе. Да и вряд ли удастся оживить труп, у которого лишь в клеточках крови осталось немного жизни, достаточной разве для того, чтобы отросли ногти и волосы, но никак не для воскрешения. Для этого надо очень много жизненной силы, а её то у Глеба как раз не было. Он чувствовал, что там, в горах, его простреленное снайпером тело всё слабеет и слабеет, и нить, связывающая оба тела в неразрывное едино, становится всё тоньше и тоньше.

Задумавшегося сержанта, отвлёкшегося от того, что происходило в операционной, встряхнул резкий голос реаниматора:

— Артериальное давление падает… — Тридцать… — Двадцать… Остановка сердца…

Над телом парня, которому делали операцию, появился шлейф из переплетённых розово-голубых струй и потянулся к потолку в левый угол.

Через мгновенье Глеб уже видел его отделившийся астросом. Аура у бедняги была светлой, и он почувствовал к нему расположение. «Хороший видно человек был, добрый», — подумал он.

Американец с минуту висел в углу, рассматривая сверху своё тело, пока его не подхватил астральный вихрь. Заодно он засосал и маленькую лярву, неосторожно приблизившуюся к элементёру.

От распластанного на столе тела, вокруг которого энергично суетились врачи, вслед уносящемуся по астральному коридору американцу, тянулась тонкая флюидная нить, мерцавшая серебром. Она на глазах стала таять, меняя оттенки от серебряного до прозрачно-голубого и скоро лопнула совсем. И тогда Глеб понял, что с парнем — всё! В мир живых американец больше не вернется!

В следующий момент Ткач, не теряя ни секунды, устремился к укрытой белым чепцом макушке.

***

В чужое тело он входил медленно и осторожно. Оно было ему узко. Глеб понял это сразу, ощутив, что в плечах и груди он будет сантиметров на пять пошире американца. Зато рост оказался подходящим. Минуту или две, отключившись от всего постороннего, сержант пытался нащупать ритм колебаний чужого тела. Ему показалось, что он начал уже его ощущать, когда тело вдруг неожиданно дёрнулось, выгнувшись стремительной дугой, так, что затрещали кости, а затем опять рухнуло на стол, сведя все старания Глеба на нет.

— Заряд! — уловил он очередную команду хирурга, и опять тело бешено рванулось вверх, подброшенное разрядом в полторы тысячи вольт.

— Изменений нет! — донёсся откуда-то сбоку женский голос.

Трижды Эберс повторял команду, но кардиограф упрямо пищал, как надоедливый комар (вызывая зубную боль) и чертил на экране прямую.