Чернильные стрелы

Они возникли из темноты из-за Колиной спины, и враз стало шумно. Чья-то лошадь – самая натуральная, не гигантская ящерица, не ездовой тигр – всхрапнула, люди загомонили на незнакомом языке. Коленька обернулся и начал вставать.

Не было никакого свиста рассекаемого воздуха.

Просто глухой удар.

И голова Романова медленно, как на рапидной съемке, свалилась с шеи и упала в костер.

В ночь взметнулись искры.

Кто-то повелительно крикнул, и один из всадников что-то бросил в огонь. Пламя вмиг раздулось, осветив все вокруг. Я увидел тело своего приятеля и ровный срез чуть выше плеч, из которого текла кровь. Много крови. Мне казалось, что его руки еще дергаются. «Часы, – подумалось вдруг, – я не учел свои и  Коленькины часы, когда писал, что у нас есть».

У него были какие-то дорогущие швейцарские ходики в золотом корпусе, у меня «банальный» «тиссо».

Яркий свет выхватил и лица убийц. Обычные люди, чешуи или вертикальных зрачков не видно. С мечами. Вот тебе и мир, мать его, меча. И, может быть, и магии. Сбылась мечта Романова, только ему уже параллельно до всех параллельных миров.

Раздувшийся костер полыхал, освещая пространство вокруг метров на тридцать. И одного незадачливого попаданца, замершего у кучи хвороста. То, что я отполз за дровами, спасло меня от моментальной смерти – эти уроды просто не видели, что нас двое. Теперь же я был как на ладони.

Главного не узнать было невозможно – одет явно богаче остальных. Он посмотрел на меня. Наши взгляды встретились, и безразлично-брезгливое выражение его морды отпечаталось в моей памяти.

В принципе, он был даже красив – девкам такие нравятся. Треугольное лицо с четкими, но не резкими скулами, прямой нос и тонкие губы, обрамленные аккуратной эспаньолкой. Выразительные глаза, цвет которых я в отсветах пламени не разглядел, смотрели на меня равнодушно. В этих глазах был ответ на вопрос: жить мне или умереть.

Он что-то крикнул, указав на меня рукой в тонкой перчатке. Остальные девять тронули коней в мою сторону.

«Назгулы хреновы», – подумал я и рванул прочь из круга света. Словно сжалившись надо мной, костер вдруг сжался сначала до размера яркой свечи, а потом неожиданно погас, оставив только красные угли, среди которых выделялось что-то круглое. Через секунду я понял, что именно лежало среди прогоревших веток, и осознание этого полоснуло по нервам убойной дозой адреналина.

Я побежал.

Позади послышалась явная ругань, хотя я и не понимал слов. Куда хуже был стук копыт.

Я летел сквозь ночной лес, шестым чувством избегая стволов деревьев и выступающих из земли корней. Продрался сквозь какие-то кусты, скатился с холма, вскочил и, не обращая внимания на ушибы и царапины, понесся дальше. Глаза привыкли к тусклому свету огромной луны, но теперь их качественно застлала паника. Я не думал о том, чтобы равномерно распределить силы, держать дыхание или работать руками в такт шагам. Я просто несся, выкладываясь до последнего, а чужие голоса и лошадиное ржание гнали меня все быстрее без какой-либо стайерской тактики. На кону была отнюдь не олимпийская медаль – жизнь.

И когда я свалился в какой-то овраг, то даже не подумал о том, что могу сломать ногу, а то и спину. Нет, просто вскочил и рванул дальше, тут же оказавшись по пояс в холодной воде. Она чуть-чуть привела мысли в порядок, но единственное, на что хватило этого проблеска разума – не пытаться бежать по волнам, а перейти на мощный кроль. Будь я спокоен, то, скорее всего, поплыл бы вниз по быстрому течению этой небольшой речки. Но ужас, сковавший мои мысли, неотступно гнал вперед. Наверное, это и спасло меня во второй уже раз.

Крутой склон противоположного берега покорился мне за несколько секунд. Легкие горели огнем, резь в боку была невозможной. Сердце кристалликом кварца в часах билось в груди, а голову будто надули насосом как камеру футбольного мяча. Тело требовало хоть несколько секунд отдыха, и мозг, до того гнавший свой организм вперед, не разбирая дороги, сдался. О нет, не было никакой апатии, мне было отнюдь не все равно, что со мной сейчас будет, несмотря на дичайшую усталость. Я был готов продолжить эти соревнования в любой момент и бежать, пока мышцы способны сокращаться. Пока же позволил себе рухнуть за поваленную осинку и затаиться в траве, стараясь сдержать хрип, с которым вгонял в грудь воздух.

Стрела, расщепившая деревце вдоль волокон совсем рядом с моей головой, очень поспособствовала умению дышать глубоко и тихо.

Я замер, приготовившись к новому рывку. Способность более-менее ясно соображать ко мне уже вернулась, поэтому гнать своих идиоматических коней впереди коней настоящих, на которых скакали мои преследователи, я не спешил. Овраг, внизу которого текла речка, для всадников был преградой непреодолимой. Чтобы кто-то спешился и начал спускаться вниз, слышно пока не было. На том берегу затеяли какой-то спор. Слов я, к сожалению, не понимал, о попытке же посмотреть сквозь высокую траву и кусты, что там происходит, не решался даже подумать. Хватило и одной стрелы, наконечник которой торчал возле моего уха.

Хурал совещался недолго, и минуты через три я услышал приглушенный топот копыт. Всадники уходили вдоль края оврага вниз по течению. Туда, куда логичнее всего было бы бежать и плыть мне. Однако у кого-то сомнения в правильности самого очевидного пути оставались, и над моим лежбищем промелькнула еще одна стрела. То ли мне почудилось, то ли я на самом деле почувствовал на своем лице дуновение воздуха, спугнутого ее оперением. И снова секунды в неподвижности, в липком страхе.

«Лежи, – убеждал я себя, хотя вот так вот лежать и ничего не делать, было очень страшно. – Лошадь ты все равно не обгонишь, главное – не выдать себя. С потрохами и кроссовками».

 Выжидал я, наверное, минут пятнадцать, напряженно вслушиваясь в шорохи незнакомого леса. Каждая секунда отдавалась в нервах, словно неведомый гитарист дергал их как витые струны, и они – нервы – звучали неправильным аккордом. Дольше оставаться на месте не хотелось: не найдя меня ниже по течению, преследователи могли вернуться к тому месту, где один из них – самый подозрительный – пустил стрелу в, казалось бы, самые безобидные кусты. На какое-то мгновение у меня мелькнула шальная мысль вернуться к нашему с Романовым лагерю, но, подумав, решил, что риск слишком велик. Быстро шагая среди деревьев, я пробормотал сам себе, мол, айпад – это не то, без чего я сейчас не смогу обойтись. Без чистых трусов тоже жить можно. А вот без головы никак.

Коленька это доказал своим примером, если кто сомневался.

В какой-то момент пропало желание есть, но захотелось жрать. И когда на глаза попались ярко-красные ягоды, смахивающие на бруснику, думал я недолго. На всякий случай отправил в рот пару штук и под урчание желудка выжидал, как он отреагирует на незнакомую еду. Сколько точно и чего именно надо было бы опасаться, я не знал, но тошнота не подступила, слепота не напала. Мысленно махнув рукой, я приступил к нехитрой трапезе, работая со скоростью комбайна.

Чуть ли не килограмм ягод в животе даровал ощущение сытости, но надолго его не хватит. Проблему с питанием следовало решать кардинально. И на этот счет у меня были очень серьезные сомнения.

Если в совсем еще недавнем разговоре с Коленькой я высказывал сомнения в отношении жития двух городских пижонов начала XXI века в плане их приспособленности к условиям незнакомого мира, то после знакомства с аборигенами у меня были все основания считать этот скепсис недостаточно скептическим. Итак, на моих глазах моему другу одним ударом сносят башку. Я, конечно, никогда не пробовал, но подозреваю, что это не так чтобы просто. То есть подонок, это сделавший, как минимум опытен в подобных вопросах. Мне вроде как удалось смыться, но насколько этот диагноз окончательный, покажет только время. Вполне вероятно, что сейчас те мудаки идут по моим следам, путать которые меня никто не учил. Конечно, я мог пойти и в противоположную сторону – против течения ручья, но тогда мне показалось, что этот вариант будет слишком очевиден. Теперь же приходилось опасаться, что я перехитрил сам себя.

Но даже если никто меня в ближайшее время не найдет, то оптимизма это не прибавляет. В конце концов: менеджер, пусть и звена чуть выше среднего, пусть и хороший специалист, остается менеджером. Офисной крысой, способной организовать «эвент», сделать это на высшем уровне, мотивировать подчиненных, принять пистон от начальства, передать его вниз, частично компенсировав попоболь, выбить премию себе и отделу, укатить в отпуск в Латинскую Америку или на Бали. Все эти умения не помогут ему найти полноценное пропитание в дремучем лесу, будучи вооруженным только парой кроссовок и айфоном. Вместо «огрызка» я бы сейчас предпочел хотя бы уродливую «осу», которой можно было бы попытаться подстрелить зазевавшегося зайца или дать подобие отпора тем гопникам с острыми железяками.

Вот только будь у меня даже «сайга», да хоть самое модное и меткое ружье – в данной ситуации это мало чтобы изменило. Хотя и можно было бы понаделать не запланированных природой отверстий в тех милых людях, но заставить какого-нибудь зайца зевать, да еще и у меня на виду… Об охоте в целом я имел самое приблизительное представление, ассоциировалась она у меня, прежде всего, с фотографией Леонида Ильича, облаченного в тулуп, держащего какой-то ствол, да со ставшим классическим фильмом про Кузьмича, генерала Иволгина и финна Райво в исполнении финна Хаапсало.

Поэтому вывод однозначный: один в лесу я долго не протяну, скорее всего, встречу кого-нибудь, кто лучше приспособлен к жизни в чащобе, и он меня банально съест. Так что, несмотря на очень серьезные проблемы при первой встрече с аборигенами, выходить к людям все равно придется. Каких-либо иллюзий на радушный прием не было, но в такой ситуации проблемы лучше решать по мере их поступления, а их сейчас две основных: не повстречаться с недавней компанией, убившей Романова, и вновь подступающий голод. Менее значимые неудобства сейчас не беспокоили, но, как известно, мелочи больше всего достают, когда наступает их черед. Пройдет немного времени, и мне будет не хватать зубной щетки, чистой одежды и трехслойной туалетной бумаги. Не говоря уже о мягкой постели и телевизоре на кухне.

Что навевало осторожный оптимизм, так это лошади, на которых приехали в наш лагерь убийцы. Опять же: опыта в конных прогулках у меня немного, но логика подсказывала, что передвигаться верхом по глухому лесу, во-первых, неудобно, во-вторых, не слишком просто в плане снабжения. Хотя ситуация у костра и не располагала к излишнему созерцанию, но объемных тюков, где мог бы находиться запас лошадиной еды, я припомнить не мог. Какие-то сумки на седлах были, но не слишком большие. Это могло означать, что цивилизация – в местном понимании – где-то в пешей доступности даже для неподготовленного туриста. С другой стороны, лошади вроде могут и простой травой питаться.

Был еще один момент, над которым следовало подумать. Эти десять человек появились хотя и неожиданно для нас, но складывалось впечатление, что мы с Коленькой сюрпризом для них не были. Будто они искали двух конкретных попаданцев в строго определенном месте. Не было ни задушевных разговоров из серии «ты чего такой дерзкий, и с какого района», ни изложения сути претензий. Просто один взмах, и голова летит в горящие ветки. Допустим, это какой-то королевский лес, нас принимают за браконьеров. Даже если в рамках мероприятий по охране природы тут предусматривается смертная казнь, а здешние лесники имеют все полномочия рубить головы нарушителям спокойствия лесных оленей, то все равно какое-то выяснение обстоятельств должно было состояться! Или я уж совсем ничего не понимаю.

Однако основываясь на таких мыслях, хотелось верить, что подавляющее большинство аборигенов такой жгучей ненависти к нам испытывать не будет. То есть ко мне. Уже не к нам, а ко мне.

Странно, эмоции по поводу гибели Романова были какие-то приглушенные, словно кто-то сообщал мне об этом ровным голосом, а в моих ушах комки ваты. То ли не поверил до конца еще, то ли пережитый ужас приглушил чувства. Сейчас мысли все больше крутились вокруг проблем выживания меня любимого. Прости, Коля, ты был хорошим приятелем, но ты остался там, разделенный на две части, а я пока дышу. Dum spiro spero, как говорится.

Правой, левой. Правой, левой. Уже давно рассвело, я перестал прислушиваться, а не раздастся ли позади стук копыт. Пару раз пришлось остановиться на сбор ягод, единожды они сказались так, что еле-еле успел расстегнуть джинсы.

Что-то вроде лопуха оказалось не самой удачной заменой трехслойной «мелочи», к тому же еще и заметно жглось.

«Я попала, шалу-лу-ла», – хрипло, вполголоса пел я строки певицы Мары. Или «пара-ру-ра»? Неважно. Главное то, что попал я крепко, теперь я самый настоящий попаданец, идущий по банальному вроде бы смешанному лесу, в котором свидетелями мне были обычные елки, сосны, березы и прочие осины. Однажды встретилось какое-то незнакомое дерево, толстенное, как баобаб, но ботаникой я никогда не увлекался, может, оно было вполне распространенным где-нибудь в Хорватии или Китае.

 Потом вдруг вспомнилась Настя, с которой мы прожили вместе уже семь лет. Нормально так прожили. Ругались, мирились, строили какие-то планы, частично их воплощали в реальность. Так же как и о гибели Романова, о том, что с женой мы, наверное, больше не увидимся, я подумал несколько отстраненно. Да, скорее всего, не увидимся. Да, жаль. Сердце не екнуло, а через несколько шагов и эти мысли ушли, осталось только монотонное перебирание ногами.

Поэтому я даже не сразу осознал, что вышел на дорогу. Лес внезапно прервался, как бы на секундочку, ровно настолько, чтобы в него успела вклиниться грунтовка. Сухая, глинистая, твердая как асфальт. Аккуратно, чтобы не отбить колени, я опустился на самом ее центре. Разобрать следы было нереально, куда идти – понять невозможно. Если направо, то метров через пятьдесят просека заворачивала влево, если налево, то в ста метрах было ровно наоборот – вправо. Что там за изгибом пути – не разобрать. А какая, к чертям, разница? По лесу я шел примерно навстречу солнцу, поэтому было бы логично придерживаться прежнего направления. Поэтому, кряхтя, я поднялся и поплелся направо. Чтобы через пятьдесят метров повернуть налево. Тьфу…

Идти по утрамбованной дороге было легче, чем по заросшим травой и мхом кочкам. Опять, правда, заработал маячок алярма – давешние знакомцы тоже должны были рано или поздно выехать на тракт, но голод брал свое: дорога – это люди, люди – это еда. Не в том смысле, что съедобны, а в том, что у них можно добыть пропитание. Купить, обменять, украсть, отнять – уже не важно.

И все же, когда позади за очередным поворотом дороги послышался стук копыт, я основательно струхнул. Опять до паники – начал дергаться и никак не мог решить, с какой стороны грунтовки прятаться. Поэтому телегу, запряженную плешивым тяжеловозом, встретил на земле: побежав сразу во все стороны, что Буриданов осел поржал бы с меня, заплел сам себе ноги и рухнул. Лошадь остановилась и посмотрела на лежащего перед ней менеджера Олега Мурашова. Стараясь наладить контакт, я ей улыбнулся, но животное мои усилия не очень-то оценило. Бородатый мужик, слезший с лавочки, или как это там называется, выглядел задумчивым.

Лыбиться еще и ему я уже не мог – силы окончательно оставили мой измученный организм, и он распластался в пыли, хотя я и был против. Но вот наступает такой момент, когда сознание и тело становятся самостоятельными субъектами и друг с другом не коррелируют совершенно.

Окончательно я не отключился, но происходящее воспринимал сквозь розовый туман. Неприятно розовый, похожий на разбавленную водой кровь. Мужик постоял надо мной, почесал бороду и осторожно пихнул лежащее перед ним тело ногой.

Тело ответило тихим стоном. На сопротивление бесчеловечному обращению сил не осталось. Жить хотелось очень, но случись у бородатого приступ немотивированной агрессии, ответить ему по достоинству я бы уже не смог.

Но мужик подумал какое-то время, потом что-то пробормотал и схватил мое запястье – то, на котором часы. Следующая фраза была вопросительной, но я не понял ни слова и лишь еще раз жалостливо простонал. Бородач помолчал, затем легко оторвал меня от земли и взвалил на плечо. «Только не бросай меня в терновый куст», – хотел сказать ему я, но не получилось. Но он отнес меня к своей телеге, откинул рогожку и чуть ли не кинул между каких-то железяк. Подумал немного и укрыл с головой. Ну и правильно: целее буду.

Телега покачнулась, когда бородатый залезал на нее, потом послышалось что-то вроде «цко!», и под перестук копыт по утоптанной глине мы поехали. Куда-то вдаль, но мне было абсолютно все равно.

Панари Коста, мастер механики

Мастер Панари Коста сидел нервно, как сухого гороха в штаны просыпал. Его никак нельзя было назвать человеколюбивым, скорее напротив – человеков в большинстве своем мастер терпеть не мог. Если бы люди вдруг взяли и почти все  умерли, он уж точно бы не расстроился. Лишь пожал плечами и удовлетворенно кивнул. Сам, конечно, такое устраивать не стал бы – грех большой. Ладно там одного-двух, ну пятерых в землю вернуть – это тоже вроде грех, но по размерам приемлемый. Ну что такое пять людишек, когда их вон сколько воздух переводит. А почти всех на земле – это все же очень много на душу брать. Но вот если кто другой такое устроит, то мастер Коста в обиде не будет. Главное, чтобы он сам среди померших не оказался.

Эта поездка в Алри вроде ничем примечательным не отличалась. Отвез заказ покупателю – эка невидаль, если эти дураки еще и за доставку платят, сколько сам Панари выдумал. Взамен в этом пахотном углу мастер загрузился купленными почти за бесценок сломанными агрегатами, благо неграмотные крестьяне сложные инструменты портили легко и часто. Все это можно было починить и всучить потом им же или другим таким масари.

Дополнительного человеколюбия эта поездка мастеру не прибавила, лишь утяжелив немного кошелек. Хотя, надо признать, сделка вышла с приличной выгодой, и лишние золотой король и девяносто серебряных принцев – и это уже с учетом скупленного лома! – могли только радовать. Но благодарности к арлийским масари это не прибавило: Панари Коста лишний раз убедился, что люди глупы. А он умный, хотя, как ни неприятно это признавать, не такой, как хотелось бы. И недостаток ума порой оборачивался очень неприятными неприятностями.

Сейчас мастер не мог решить, умно он поступил или в очередной раз плюнул вверх. Незнакомый оборванец в телеге мог означать и то, и это, и в другой раз Панари проехал бы мимо, отодвинув бродягу к обочине (и лучше ногами, чтобы руки не пачкать), но тут любопытство взяло верх.

Вообще, если так уж начистоту, то оборванцем этот странный человек не выглядел: да, весь в пыли, и пахло от него не очень, как если бы он бежал целый день по жаре и не мылся после. Ну, так жара и была сейчас, купели поблизости не наблюдалось, а, судя по виду бедолаги, бегать ему и на самом деле пришлось немало. Но одет незнакомец был хотя и необычно, но добротно. Тут тебе и хорошие портки из плотного сукна, интересного кроя сорочка без рукавов, ткань которой мастер определить затруднился. Боты были совсем чудными, таковых Панари не видел никогда, даже похожих. Он и не понял пока, как они развязываются, потому как шнуровки не заметил.

Но все это мастера Косту, конечно, подивило бы, но вряд ли сподвигло на проявление сострадания к незнакомцу. В конце концов, непонятную одежду с бродяги можно было бы и снять осторожно, а попробуй тот сопротивляться – так такого дохлого можно и пощечиной успокоить. Уж пощечины у Панари тяжелые, много кто подтвердит.

Однако то, что охватывало запястье незнакомца, чуть не отправило мастера в духов пляс. Сердце и впрямь забыло стукнуться в груди, пропустив пару разочков, а дышать стало тяжело.

– Это что? Это твое? – Панари ткнул чудесным браслетом чуть ли не в глаза бродяге.

Но тот лишь прохрипел в ответ, а зрачки, каждый размером с горошину, закатились почти внутрь головы. Толку от такого собеседника не было, уж понятного ответа точно не дождешься.

Панари Коста был мастером механики. Указом Магистрата это являлось титулом, хотя и не благородным. Мастер-механик пуаньи, конечно, не становился, но приобретал статус, близкий к нему – пуйо. По правде говоря, многого из этого титульные не извлекали. Да, можно было селиться в первом круге любого города, но не на принцевых улицах. Сам мастер и его дети, буде таковые имелись бы, не подлежали «кителеванию» – в солдаты их могли забрать лишь в самом крайнем случае, хотя оборонительные задания должны были бы выполняться в срок и бесплатно. Но тут уж ничего не возразишь: отечество в огне и все, чем могут, помогают. Да, еще и судебные вольности, как забудешь о них. Любое вещное дело с участием Панари рассматривалось бы арбитром не ниже окружного, земельные могли его только вежливо просить прийти, но никак не разбирать тяжбы без его на то согласия. А если, не приведи Творец, случится мастеру быть обвиненным по Злодейскому уложению, то доставят его не как всех – к простым арбитрам, нет. Панари Коста будет держать ответ перед пуаньи-соло, для которого он равен настоящему благородному. Так что и повесить пуйо нельзя, как и колесовать. Только торжественное отрубание головы или каменный мешок. Хотя сам мастер не видел особой разницы в способе, которым его, обереги Творец, вдруг могут упокоить.

Так что какого-либо сильного душевного подъема от осознания своего титула Панари Коста не испытывал. Куда важнее было то, что он был мастером именно механики, с чего и кормился долгие годы. Работу свою пуйо любил и отдавался ей полностью, полагая, что довольствоваться достигнутым пониманием и знанием приличному творцу не пристало. Можно, конечно, всю жизнь сооружать плуги с отвалом, которые сразу бы и сеяли. Фермеры покупали их охотно, хотя стоили такие изделия совсем не дешево.

Но ведь скучно. Душа требовала полета, в голове каждый день вот уж сколько лет свербела мысль, что надо сделать что-то такое, что не делал до тебя никто. Хотелось именно творить. Потому-то мастер Коста и взвалил на плечо бесчувственного незнакомца: на запястье тот носил вещь, которая даже на первый, самый беглый взгляд смотрелась результатом Высочайшей Механики. Сразу было непонятно, что это и зачем, но тонкость работы и мельтешение крохотных деталек завораживали.

Способностей к Тонкому Искусству у мастера почти не было, хватило только на то, чтобы, хотя и напрягшись, отстоять право на титул. Ох, какие придирчивые были экзаменаторы, но Панари сдюжил и свой проект защитил. Со времен, когда он был тощим студиоузом, умения и таланта не прибавилось ни на ноготок, но хотя бы и не уменьшилось как у ленивых механиков. Но в странном механизме незнакомца ничего кроме мертвого металла не было, это уж мастер мог сказать точно. Не чувствовалось ни искорки, ни мельчайшего всплеска, при этом шестереночки двигались, палочки крутились.

– Оторви да съешь… – выругался Панари. – Кто ж такое делал-то? И как?

Он положил бродягу между двумя рамами от сломанных плугов. Подумал и накрыл бесчувственное тело грязной рогожкой. Ему-то хуже все равно не будет, такого чумазого только и остается драить жесткой щеткой в щелоке, а вот мастеру будет спокойнее, если чужой глаз не будет чесаться о необычную одежду.

Господин Коста отряхнул ладони и воровато оглянулся. Вокруг была тишина, а рядом только одиночество. Мастер сплюнул и забрался на козлы. Рыжая Сольфо дождалась легкого хлопка вожжами по спине и неторопливо поцокала по дороге.

«Что же это за тип такой? – думал Панари. – Ой, намучаюсь я с ним, запомни, Отец, мое раскаяние и прости потом».

Что-то было в подобранном человеке такое, что заставляло мастера боязливо поеживаться. Нет, не одежда – мало ли откуда его сюда занесло. Вон, в Самросе мужики вообще в юбках с кружавчиками ходят, да бороды до этих юбок отращивают. Вроде бы и стыдоба, но убереги Увина тебя посмеяться над самросами, если их десяток в кабаке сидит. Дерутся отменно, словно собаки-арсеи.

Так вот, одежда мастера смущала в последнюю очередь. Даже странный механизм на руке вызывал только интерес, удивление, желание разобраться и понять, что это и как работает. Но среди всего этого странного, но объяснимого, присутствовала, как говорят, капелька перламутра – мифической краски, означающей тайну и сокровенное знание.

– Кто же ты такой? – спросил господин Коста бесчувственного своего пассажира, с сомнением глядя на грязную ткань, скрывающую незнакомца. – Откуда мне на голову сел?

Бродяга ответом не удостоил, даже не застонал как в первый раз.

– Ну и демоны тебя лизали, – бросил в сердцах мастер и отвернулся. Сольфо в вожжах, чтобы идти по дороге, не нуждалась, Панари вновь погрузился в мысли.

Артефакт с руки случайного попутчика он снимать не стал. Кто его знает, что там и как устроено. Сломается еще, а то и похуже чего случится. Нет уж, пусть этот доходяга сначала очнется. Вот тогда и снимет, и расскажет, и объяснит. А почему расскажет? И тем более снимет?

Господин Коста задумался. В общем-то и на самом деле – а с чего бы это незнакомый человек будет делиться с ним – с мастером – дорогой вещью? За подвоз? Ну, так и на глазок видно, что механизм у него хотя и непонятный, но явственно дорогой. Панари не удивился бы, если за его цену ему пришлось бы возить бродягу по всей ойкумене кругов полсотни. Еще и кормить. О, кормить! Кошеля у него не видно было, значит, без денег рухнул. И вполне возможно – голодный. А если и сытый, то пока до ближайшего села доедем, уж точно проголодается.

Так, с едой понятно. Плюс подвоз. Ну и ночевать желательно под крышей, а за место в гостинице заплатить может только он – Панари. Так что должок у бродяги набирается, это приятно. Тем более что не сам артефакт нужен был мастеру, а объяснения. Отнять и так бы мог, но не был механик уверен, что сможет разобраться в сути такого сложного устройства. Ой, не уверен.

Поэтому и оставалось что скучать и смотреть на елки, пока рыжая лошадка переставляла свои ноги, таща за собой тяжелую телегу.

Компанию витаньери господин Коста увидел издалека. Обернулся посмотреть своего подопечного и углядел шагах в пятистах группу всадников. Места тут были спокойные, лихих людей не встречали на памяти нынешнего поколения ни разу, но всякое случается. Поэтому под скамейкой козел у него был припрятан пятизарядный стреломет собственной конструкции. Группа вооруженных людей на пустынной дороге нервировала, поэтому оружие Панари достал исключительно в целях лекарственных: для их – нервов – успокоения. И чтобы совсем привести себя совсем в здоровое состояние, взвел пружины. Подумал и чуть сдвинул раму одного из плугов, чтобы ряд уже тупых ножей оказался поверх рогожки, придавив собой незнакомца. Тот пошевелился и даже откинул ткань, глядя на мастера ошалелыми глазами. Но вдруг увидел всадников позади, еще вдалеке, но нагоняющих. Взгляд бродяги стал совсем уж диким, но он, ни слова не говоря, нырнул обратно и закрылся с головой.

«Эк тебя пробрало-то», – задумался Панари. На самом деле – странное поведение, но у каждого могут быть свои тайны. А где тайны, там и опасность, это всем известно. Не зря блаженный Кассиди говорил: «Убойтесь непонятного, а коли не убоялись, то по сусалам!»

Поэтому когда витаньери догнали телегу, они увидели сидящего на козлах дородного бородача, держащего на коленях ощетинившийся пятью жалами самострел. Два всадника проехали чуть вперед, двое обошли по бокам, еще пятеро остались позади. Главный – франтоватый пуаньи с совсем уж щегольской бородкой – пристроился прямо рядом с мастером.

Господин Коста наигранно лениво обернулся по сторонам. Обложили, конечно, качественно, ничего не скажешь. Чувствовалась выучка и слаженность.

– Хорошая игрушка, уважаемый, – франт показал рукой в перчатке тонкой кожи, крашенной в бордовый цвет, на самострел.

– Хорошая, – согласился Панари. – Сам ведь делал.

Вообще такое оружие заранее заводило потенциальный конфликт в тупик. Понятно, что мастера окружали сразу десять бойцов, каждый из которых стоил нескольких таких как он. И вооружены они хорошими мечами: узкие клинки недурственной работы, как можно было определить на вид только по рукоятям и хорошим ножнам. У двоих виднелись луки, но не настороженные. А вот господину Коста руку холодило железо готового к выстрелу стреломета. Пять раз готового. То есть, конечно, столько ему не дадут, но две стрелки он выпустить вполне может успеть. Обычные люди такой размен посчитали бы очевидно невыгодным, но витаньери, правда, люди не вполне обычные.

Пуаньи поцокал языком, выражая восхищение работой.

– Уважаемый – мастер Механики?

– Истинный пуйо, – подтвердил Панари.

– Какой роскошный случай, не находите? На пустой дороге я встречаю человека, который почти равен мне. Не грязный масари, не мещанин из захудалого городишки, а настоящий пуйо.

Мастер Коста неопределенно хмыкнул, как бы соглашаясь с собеседником, но вроде бы и оставаясь вне его размышлений.

– Кстати, знаете, уважаемый, я ведь считаю, что пуйо зачастую равны пуаньи. Вы же, чтобы получить свой титул, вынуждены по семь лет, а то и поболее, проводить в своих универсериях. Но потом выходите оттуда людьми, познавшими многие истины. Мы же, благородные, титул имеем по рождению. Равно ли образование крови? Я вот полагаю, что ведь можно и так сказать. А Вы как считаете, уважаемый?

Разговаривать с этим щеголем в окружении его свиты из вооруженных головорезов, Панари совсем не хотелось, но проявлять невежливость в такой ситуации было бы глупо.

– Может, Вы и правы, благородный пуаньи. Но у нас в универсерии среди студиоузов было много благородных. Разве они стали выше Вас? Не думаю. Потом Ваши дети будут пуаньи с первого крика, а мои будут только детьми пуйо, пока не получат свой титул сами.

– А ведь правы Вы, уважаемый пуйо! – рассмеялся пуаньи. – Вот что значит – образование! Слышите, вы? – обратился он к наемникам. – Умного человека и послушать приятно. Вот ты, Сахой, стал бы студиоузом в молодости, если бы такая возможность была?

Поджарый, похожий на узловатую ветку витаньери пожал плечами.

– Я в молодости воевал сначала за вастера Клименьи против вастера Приона. А потом за вастера Приона против вастера Клименьи. Святой Вито направлял меня, негоже сомневаться в пути, который предрек нам Отец.

– В тебе умер проповедник, Сахой, – хмыкнул пуаньи.

– Он обеспечил его достаточной компанией во время штурма Веймского монастыря, – хмыкнул один из наемников, на что Сахой лишь скривил губы в подобие улыбки.

– Видите, с кем приходится иметь дело? Черствые души, чуждые высокого. О чем с ними говорить, уважаемый пуйо!

Мастер Коста опять пожал плечами, стараясь, однако, сделать это с должным почтением. Говорливый пуаньи его раздражал, и сейчас Панари мечтал только о том, чтобы этот благородный философ отправился куда подальше вместе со своими головорезами.

Какое-то время все молчали, и лишь копыта одиннадцати лошадей выбивали глухую дробь из глинистого полотна дороги.

Пуаньи о чем-то размышлял, задумчиво глядя на мастера, но Панари был готов поставить телегу со всем хламом в ней (но без бродяги!) – этот человек старательно играет в эдакого скучающего мудреца. Зачем? Да просто так, потешить себя мыслью о том, что он и есть скучающий мудрец, встретивший какого-то механика. Да, можно проявить некоторую толику благородства, изобразив, что считаешь его чуть ли не равным себе, но на самом деле пуйо для него – пыль и вода. Таких типусов Панари Коста хорошенько прознал еще в универсерии.