Чернильные стрелы

– О, простите меня, мастер, я же не представился! Как невежливо с моей стороны. Грастери Ройсали, рад Вам как себе. И вот что...

Пуаньи сделал паузу, повертев в воздухе кистью левой руки, словно подбирая слова. Панари же стало совсем грустно. Грастери – титул серьезный. «Граса», что значит «второй» на старом туаро. Выше только короли и наследные – иных и не бывает – лоастери. «Лоа», соответственно, переводим как «первый».

Так вот, вообще-то нормальному грастери положено вести исключительно праздный или хотя бы роскошный образ жизни. И если человек, чье сердце качает в жилы вторую по степени благородности кровь, выезжает куда-то по своим или государственным надобностям, то его должна сопровождать соответствующая титулу свита. Но никак не банда витаньери, один из которых участвовал в штурме Веймского монастыря. Дело было шумное.

Монахи-сатуры, конечно, тоже не птичками божьими были: и контрабандой промышляли, и почтительность к королю у них была… скажем так – не очень почтительная. Попросту говоря, Второго Констебля, приехавшего с податной инспекцией, настоятель назвал такими словами, коими не обученные этикету горожане в дешевых трактирах означают нетвердый уд. То есть, если бы даже брат-святитель Легори заявил грастери Дориону, что он  есть вялый стручок, то правая рука Первого Констебля тоже бы обиделся. А так как Легори выразился конкретнее и грубее, Серведо Дорион просто взъярился, стоя перед закрытыми воротами монастыря. Может быть, для сатуров все и обошлось бы некультурной перепалкой, но настоятель приравнял Констебля к королю. То есть и первейшего назвал вялым… кхм… стручком. Таким образом, дело стало уже государственным, и через три дня под стенами разбивал лагерь Третий штурмовой дивизион.

Монахам предложили разрешить дело миром. Условий было два: выплатить недоимки по податям за пять лет и штраф в том же размере, а также выдать брата-святителя Легори в потребном виде, то есть в кандалах или хотя бы связанного. Досконально неизвестно, какое из этих требований сатуры посчитали неприемлемым, но солдаты и офицеры вместо ответа узрели монашеские гениталии, кои со стены орошались в сторону шатра командующего.

Посмотрев на такой настрой осажденных и высоту куртин, генерал Отраро Галефи взял двухдневную паузу. Сил у него было предостаточно, в конце концов, штурмовики – они как раз на взятие укреплений и натаскивались. Но терять своих солдат Галефи не хотел. А вот сводный отряд витаньери жалеть было некому кроме них самих. Но витаньери и жалость – такие слова рядом никогда не стояли, даже по отношению к себе, тем более что наемникам обещали право полного разграбления монастыря.

Осажденные сопротивлялись целый день, ночь и еще утро, но стоило врагу закрепиться на одном участке стены, результат штурма был определен. Остававшимся в живых монахам лучше было перебить друг друга, потому как те, кто попал в руки витаньери, умирали очень долго – до тех пор, пока наемники не убедились, что все тайники с ценным имуществом им выданы.

И без того сомнительная репутация сынов Святого Вито после веймского дела стала совсем уж черной. А генералу Отраро Галефи отказали во многих домах.

А вот грастери Ройсали дурная слава наемников нисколько не смущала. Он, в своем модном укороченном дублете, пижонских бриджах зеленого сукна явно не чувствовал себя чужим в компании витаньери. Мастера же Косту очень нервировало то, что эти мрачные головорезы, одетые неброско, но практично – холщевые штаны, мятые котарди, из под которых торчали несвежие камизы – вот все эти люди готовы были подчиниться любому приказу благородного Ройсали.

А глаза грастери были таковы, что Панари всякий раз старался отвести от них свой взгляд. Плохие глаза были у пуаньи, такие сразу говорят: в голове за ними буйно цветет жасмин. Прямо пахнет безумием.

– И вот что… – продолжил Ройсали. – Не расскажете мне, уважаемый пуйо Коста, где были, куда едете, что видели?

– Кхм… Был я в Алри по своим гешефтам. Еду вот в Сатро.

Тут мастер на всякий случай слукавил. Не хотелось ему, ой как не хотелось раскрывать перед этими людьми конечный пункт своего пути. Обойдутся.

– Ну и всякое видел. Дорогу, деревья вот. Ну, это Вы, благородный пуаньи и сами видите. Еще грязных и очень глупых масари. Этого добра в этих краях хоть телегой вывози.

Ройсали кивнул, соглашаясь.

Витаньери молча ехали рядом.

– Дражайший мой Панари, а не видели ли Вы кого-нибудь такого… как бы это сказать… странного?

– Вы со своими спутниками подойдете? – спросил в ответ Коста. – Вы простите меня, грастери Ройсали, но более странной компании я давно не наблюдал.

Пуаньи искренне рассмеялся, наемники тоже разулыбались. Мастер чуть расслабился, но стреломет не опустил.

– И никого страннее нас? – весело уточнил Ройсали.

– Никого, это уж точно.

– И так уж никого и не видели совсем?

Панари пожал плечами, всем видом показывая, что все уже рассказал.

– Что ж, тогда легкой дороги Вам, пуйо Панари Коста. Был рад знакомству.

– И Вам доброго солнца в спину, уважаемый грастери Ройсали.

Пуаньи уже повернулся к нему спиной и легонько тронул каблуками бордовых, в цвет перчаткам, замшевых сапог бока своего скакуна и тот чуть ускорил шаг. И в тот момент, когда мастер Коста уже готов был с облегчением выдохнуть, один из витаньери, проезжая мимо его телеги, двинул ногой по лемеху, торчащему над бортом. Звякнуло железо.

Панари резко развернулся и направил на наемника стреломет. Ситуация, которая, казалось, уже разрешилась совсем мирно, вмиг стала предгрозовой.

– Ты пулялку свою мне не тычь, – наиграно спокойно сказал витаньери. Но его глаза – большие, чуть на выкате – заблестели, выдавая неприятное волнение.

Еще бы не волноваться, когда на тебя смотрят сразу пять болтов, каждый из которых с пяти шагов прошьет и латную броню навылет.

Все вокруг как-то оживились, Панари с холодком в спине услышал звук, который мало с чем можно было бы спутать – шорох мечей, вытаскиваемых из ножен. Но отступать ему было уже поздно.

– А ты своими пиналками не размахивай. Не твои агрегаты, так и не трогай! Я за них деньги платил не для того, чтобы каждый хам мне их ломал!

Грастери придержал коня и посмотрел на мастера, словно впервые его увидел. «Ну, вот и покатались, – подумал Панари. – Троих точно порешу…»

Мысль, что можно просто остановить телегу и отдать этим разбойникам своего бродягу, ему даже не пришла в голову. Но с другой стороны: отдашь – так кто ж гарантирует, что оставят в живых свидетеля. Места тут и впрямь безлюдные.

А в том, что пуаньи ищет этого странного человека, мастер уже не сомневался. Потому как о ком «странном» в этой глуши можно еще расспрашивать.

– Что ж это Вы, мастер, так разнервничались? Или у Вас в телеге там что-то этакое, что и показать попутчикам стыдно?

«Думай! Думай!» – призывал себя Коста. Затягивать с ответом точно было нельзя, очень уж подозрительно, хотя куда уж дальше. Время растянулось густым медом, стекающим с ложки. Топот копыт и тихое шуршание колес.

– Что мое, то мое, – наконец, ответил Панари. – Если каждый будет вот так пинать, то никакой жизни не будет.

Красота фразы, конечно, оставляла желать лучшего, но по риторике у мастера, тогда еще студента, оценка была так себе. С трудом он в свое время зачет получил, чего уж скрывать.

– И не покажете нам? – весело поинтересовался Ройсали.

– Из принципа нет, – угрюмо выдавил из себя Панари.

Теперь он ожидал только слова грастери своим наемникам, чтобы начать стрелять. Рука сама начала направлять стреломет на главаря. Тот улыбнулся и нарочито медленно полез в лакированную переметную суму.

Солнце отражалось на клинках обнаженных мечей.

Всхрапнула чья-то кобыла.

Пичужка на ветке, нависающей над дорогой, чирикнула и сорвалась в небо.

Умирать до обиды не хотелось. И хоть бы одна пичужка сейчас что-нибудь чирикнула, чтобы на душе легче стало.

Ройсали же достал из сумы кошель, развязал тесемку и показал мастеру содержимое. Не меньше двадцати полновесных золотых королей.

– Мастер, а если я Вам предложу все вот это за право посмотреть, что Вы везете?

Неожиданно даже для себя самого Панари остановил телегу и опустил стреломет, вставая с козел.

– Видно делового человека, – спокойно сказал он. – На таких условиях я согласен. Даже готов отдать Вам содержимое телеги.

– А саму телегу? – грастери широко улыбался.

– Телегу… Ладно, давайте вместе с телегой, – и мастер Коста начал слезать на землю.

Ройсали затянул тесемку, подкинул кошелек и засмеялся.

– Жадны Вы, пуйо, все же до настоящего благородства Вам далеко. Оставайтесь со своими железками и телегой. Поехали!

Последнее – это уже своим витаньери.

Те начали убирать мечи и объезжать экипаж. Лупоглазый зыркнул на Панари и пнул заштопанным сапогом по деревянному борту. Снова глухо и железно звякнуло, но никаких других звуков и не было.

Панари простоял на козлах, пока не осела редкая пыль, оставшаяся после ухода отряда. Тут у него начали дрожать ноги, и он тяжело сел.

– Не шевелись пока, – тихо сказал он незнакомцу, нисколько не заботясь о том, понимает ли тот человеческие слова.

Бродяга спорить не стал и свое существование никак не обозначил.

Они проехали еще порядка двадцати крепов до того места, где дорога расходилась на два пути. Налево – на Сатро, куда, если верить едва видным следам, направился и грастери Ройсали со своими людьми. Направо же, куда и надо было мастеру Коста, главный тракт вел в свободный город Лейно.

Панари притормозил лошадь, раздумывая о том, что делать дальше. Потом кивнул сам себе и направился в сторону Сатро. Если витаньери решат проверить, куда он едет, то выяснится, что ничтожный пуйо благородного грастери никак не обманул и едет ровно туда, куда и сказал. Поэтому Панари предпочел потерять еще три часа, но заложиться на подозрительность франтового пуаньи. Все это время, пока телега почти бесшумно катилась на север, бродяга никак себя не проявлял. Оно и к лучшему.

Этот пролесок Панари обнаружил не сам. Несколько лет назад он в очередной раз ездил в Арли и уже по пути домой нагнал небольшой обоз маркитантов. Профессиональные стервятники в мирное время возили по городам и весям припасы, привычные в одном краю, но экзотичные в другом. Еще продавали трофеи, скупленные у солдат во время походов, но таких надолго не хватало: войн в последнее время было мало, да все какие-то мелкие. Разорение одно для честного торговца, а не война.

Потому-то и можно было зачастую найти у этих торговцев вещи, к продаже как минимум не рекомендуемые. То в ящичке, прикрученном к сидению козел снизу, найдут «веселую пыльцу» – желтоватый порошок, вывариваемый из листьев молостоя, – то при тщательном осмотре в пыли под ногами маркитанта блеснет красным стеклом шарик «адовой жути». Кинешь такой сильно оземь, и действительно жутко станет: бахнет солидно, народ расшвыряет, обожжет крепко, может, и насмерть. К вооружению полевых войск такие вещи не принимаются, а вот для разных лихих людей – очень полезные.

С маркитантами Панари, так получилось, зацепился языками. Пустая дорога настраивала на добрый лад со многими попутчиками, а с такими пройдохами тем более. У маркитантов было, мастер тоже выкатил бутылку красного сладкого, и через несколько крепов был с торговцами лучшим другом, какие бывают только на тракте после приятной беседы и дюжины глотков чего-нибудь крепенького. И хотя на следующий день дружба такая тает вместе с похмельем, показать пролесок маркитанты, увидевшие в Панари своего парня, брата по духу, успели. Мастер Коста даже сквозь хмель удивился, что ничем не примечательный просвет в осиннике выводит на проезжую тропку, петляющую вдоль глубокой балки, с другой стороны подпираемую густым лесом. А всего лишь – спьяну свернули на Сатро, а возвращаться к развилке маркитантам не хотелось.

И сейчас Панари остановил кобылу, несколько минут вслушивался в тишину, но никаких признаков того, что за ним подглядывают, не почуял. Что ж, если за столько времени люди Ройсали не нагрянули с проверкой, то можно уже и честь знать. Еще раз вглядевшись в дорогу и заросли, мастер хлопнул вожжам, и экипаж тихонько вкатился в лес. Что ж, теперь ищите. Прогалина выйдет на тракт в Лейно крепах в сорока от развилки, а тут уже через сто шагов с дороги никого было не видно и не слышно. Зеленая листва надежно скрыла мастера и его подобрыша от любых любопытных глаз.

* * *

Олег Мурашов, чужак

В фильмах тому, кто прячется от негодяев, всегда хочется чихнуть. Или ему за шиворот залезает какой-нибудь скорпион. И герой мужественно чихает в ладошки или потеет, пока насекомое не уберется по своим делам.

Ничего такого со мной не было. Да, лежать было неудобно, какие-то железки все время норовили впиться в измученный организм. Мужик, бросивший меня в эту телегу, сверху навалил всякого тяжелого металлического хлама и укрыл поверх вонючей мешковиной. Но я бы и в выгребную яму сейчас с головой нырнул.

Догонявшие нас всадники, без всякого сомнения, были теми уродами, которые убили Коленьку и гнали меня по ночному лесу. Не знаю, чем я так приглянулся своему спасителю, но он меня не сдал. Более того, пока я учился дышать кожей, как какая-нибудь жаба, бородатый явно ругался с бандитами, и зуб даю – по моему поводу. Потом все стихло, мы снова куда-то поехали, но обнаруживать свое присутствие я не спешил.

Как и не задумывался особо над тем, а куда, собственно, это транспортное средство направляется. Впрочем, мне это было совсем без разницы. Явно не в Петербург, не в Воронеж и даже не в Мапуту. Едем и едем. Лишь бы покормили поскорее.

Внезапно мы остановились, и мешковина надо мной исчезла. Солнце на несколько мгновений ослепило, хотя и светило сквозь густую листву. Я вытянул ладонь, закрываясь от его лучей, и давая глазам привыкнуть к свету, когда же убрал руку, вместо светила увидел бородатое лицо своего спасителя.

Ему было лет сорок пять, не меньше. Широкий нос, широкие скулы, черты – как если бы топором вытесывали. Не красавец, в общем, но – я надеялся – что целоваться с ним не придется.

Мужик внимательно рассматривал меня своими карими глазами и вдруг о чем-то спросил. Я не понял ни слова. Так что роскошный вариант, при котором попаденец при переносе из одного мира в другой вдруг чудесным образом выучивает язык аборигенов, не прокатил. Что ж, придется жестами.

– Не понимаю, – вздохнул я.

Мужик задумался и снова что-то произнес. Очевидно, на другом языке. Если первый, явно привычный ему, чем-то смахивал на итальянский, то этот скорее напоминал какой-нибудь из кавказских. Впрочем, понятнее не стало.

– Не понимаю.

– Нэе памыаи! – с раздражением передразнил меня бородатый.

Он оказался прям-таки полиглотом, попробовав еще четыре разных языка. Ни один из них, естественно, мне знаком не был, в голове не появилось даже намека хоть на какую-то ассоциативную связь ни с одним словом, слышанным ранее. В самом деле, можно ведь узнать даже суахили, если пару недель провести в Кении или Танзании. Но в данном случае – глухо. В странах, где говорят на наречиях, предложенных мужиком, я не бывал, и в телевизоре их не видел.

– Мил человек, ты бы покормил меня, а? Я ж уже сутки не жрамши, а уже марафон сделал.

Паясничать меня никто не заставлял, но языковой барьер несколько расслаблял. Так за границей на отдыхе многие начинают материться чаще и прилюдно, раз их не понимают. И сейчас я мог назвать бородатого хоть земляным червяком, и мне за это ничего бы не было. Основную коммуникативную функцию в данный момент играли руки, они и показали жестами, что спасенному попаданцу остро необходима пища.

– Ам-ам! – сказал я, изображая процесс вкладывания еды в рот. Немного подумав, изобразил жевание.

Мой спаситель мрачно посмотрел на эту пантомиму, но за бутербродами не полез, а показал на мои часы и снова что-то спросил.

– Ну, ты и барыга! – возмутился я очень даже не наигранно. – Они же четыреста долларов стоят! Ты чем меня кормить собрался за такую цену?

Но «тиссо» снял и вложил в его огромную лапу. Мужик с горящими глазами рассматривал обычный, в общем-то, хронометр, чуть ли не нюхая его. Послушал, как тикает механизм, исследовал место крепления ремешка и застежку, потом приложил часы ко лбу и закрыл глаза. Глядя на это шаманство, я ощутил себя Миклухо-Маклаем в компании первобытного папуаса. Похоже, пойдут мои «тиссо» на амулет этому дикарю.

Неожиданно бородатый открыл глаза и посмотрел на «тиссо» с каким-то обиженным недоумением. Он снова о чем-то спросил, но тут же махнул рукой и снова уставился на циферблат.

– Мужик! Дай пожрать, а?

Наконец, до него дошло, чего же хочу я, и что часы надо хоть как-то отработать. Бородач полез в ящик под лавкой, на которой сидел, и достал из него… классические бутерброды. Все как дома: на куске зернового хлеба некое мясо, огурец и сыр. Правда, когда бутерброды мне делала Настя, она не сопровождала их передачу мне недовольным бурчанием на тарабарщине. Но тут уж не до изысков дорогих ресторанов с вышколенными официантами – я с трудом заставил себя есть небольшими кусками, тщательно пережевывая. И не рычать при этом.

Хлеб, кстати, был пресноват, сыр солоноват, а вот мясо очень даже: то ли буженина, то ли окорок.

На немую просьбу о том, что неплохо было бы запить, мужик хмыкнул и протянул стеклянную бутыль с водой бордового цвета. По вкусу – брусничный морс. В общем, никакой экзотики. Особенно обидно стало после того, как я выпросил у бородатого еще два бутерброда, и, кажется, оставил его без обеда – ни тебе непонятных фруктов, ни потрясающего пива, ни неведомых зверушек в собственном соку.

– Что ж, – я, сытый и довольный, устроился меж железяк, – часы ты отработал, признаю. Забирай.

Вряд ли бородатый понял хоть слово, но жест, направленный на хронометр, истолковал правильно: речь зашла о предмете его интереса. Поэтому вновь последовали вопросы, но очень быстро мужик увял, поняв, что языковой барьер непреодолим, сегодня уж точно. По этому поводу он сплюнул, хлопнул лошадку вожжами по спине, и та покорно пошла. На то, чтобы править телегой, никто не заморачивался: свернуть тут было некуда. Справа встала стена леса с густым кустарником, слева же – заросший овраг, вдоль которого шла полоса, свободная и от кустов, и от деревьев.

Мое настроение стремительно улучшалось. Проблема с едой как минимум на сутки была решена, я еще жив, куда-то еду, хотя попутчик, надо сказать, мрачноватый. Убийцы вроде бы отстали, и хотя, конечно, Колю очень жаль, но счастье от того, что мне не пришлось лечь рядом с ним, сейчас практически полностью вытесняло скорбные мысли. И появилось время чуть подробнее обдумать ситуацию.

Итак, нас с Романовым зашвырнуло в какой-то параллельный мир. Вот так вот пошло и банально. Сомнений в том, что мы не оказались где-нибудь на другом краю Земли, не оставалось. И провала во времени тоже не было – местный естественный спутник планеты был чем угодно, только не Луной, сколько бы миллионов лет не прошло.

Перенесло нас целиком, сопровождалось это неприятными ощущениями, хотя и быстро прошедшими. Так что, надеюсь, обошлось без побочных эффектов, и ничего сродни дозе радиации не схватилось. При этом никаких знаний о местных реалиях в голову мне никто не вложил. Я не знаю местных языков, где вообще оказался, какой тут строй. Может быть, кстати, и рабовладельческий, и это грозит очень серьезными неприятностями.

Огнестрельное оружие, судя по всему, тут неизвестно, иначе не гонялись бы за мной по лесу с мечами наголо, да и стреляли бы не из лука. С одной стороны, это дает некоторую надежду на то, что я смогу «изобрести» порох и хотя бы примитивную аркебузу. С другой… О составе пороха я имею очень приблизительное представление. Вроде бы древесный уголь, сера и селитра. Если с углем особых вопросов не возникнет, то вот как выглядит сера, и что такое селитра… Так что Бертольдом Шварцем мне стать, по-моему, не светит.

Вообще перспективы мне открывались не самые радужные. Я начал осознавать, что в свои «чуть за тридцать» у меня появился шанс на своей шкуре опробовать жизнь иммигранта-нелегала. «Вот так-то, Олег Сергеевич, отказались Вы от предложения Ирины Владимировны, а если проще – Ирки Костеевой, которая просто бредила жизнью в Европе. А Вы убеждали ее: чем там будем заниматься? Посуду мыть? Ира тогда уехала, предпочтя свою мечту вашему роману, а Вы остались. Она там выскочила замуж, вроде не все там безоблачно, но это уже не Ваше дело. Но Вы, Олег Сергеевич, тогда правы были: там Вам светила только карьера посудомоя. Без местного образования, рабочей визы и собственного жилья.»

Да, тогда я был прав. С Ирой мы бы там разругались через месяц по причине безденежья. И она бы точно так же выскочила замуж за местного бюргера, а я остался бы в пролете. Сейчас же ситуация была ровно такой – пролет. Я – управленец в купи-продай конторе, весь мой рабочий опыт заключается в знании специфики узкого сегмента рынка и нужных контактах. И уже давно не беспокоил вопрос, мол, парень, как же так – ты не уникален! Нет, осознание собственной обычности пришло достаточно рано, и время смириться с этой мыслью у меня было. Обычный? Да фиг бы с ним. Зарплата капает, дела делаются, живем в свое удовольствие. Квартира, неплохая машина, поездки по всяким интересным местам, футбол с приятелями.

И вот банальный выезд в Москву заносит исполнительного директора туда, где весь его опыт, кажется, не стоит вообще ничего. Сейчас я сижу в телеге, нагруженной каким-то металлоломом, меня чуть не прирезали вооруженные мечами подонки, мой спаситель продал мне три бутерброда за настоящие швейцарские часы. Махать мечом я не умею, в металлоломе не разбираюсь, я даже лошадью управлять не могу, потому что «управление» для меня – это мотивировать премией, наказать лишением премии, раздать указания, проконтролировать исполнение. Лошади же зарплата не нужна, она травой обойдется. А с травой я не знаком совсем, не моя тема.