Короткий триллер

Ник спокойно сошел вниз по лестнице и сел в машину. Упряжь мешала ему сохранять равновесие, он чуть было не покатился по заднему сиденью и пошутил на этот счет с охранником, сидевшим слева. Машина медленно вкатилась в здание, и ворота тихо закрылись. Охранник открыл заднюю дверцу и помог Нику выйти.

Прямо перед ним возвышался эшафот, увенчанный перекладиной со свисающей веревкой из желтой пеньки. Палач, без пиджака и галстука, осматривал петлю с узлом. Ник сосчитал ступеньки эшафота — их было тринадцать. Он подумал, нет ли здесь традиции?

По одну сторону сидели свидетели и репортеры, и все смотрели на него. Хотя и мешала упряжь, он ухитрился слегка поклониться. Черт подери, должно быть, это будет совсем просто: восемнадцать дюймов лишней веревки. Вместо того, чтобы повиснуть так, чтобы ноги оказались в шести дюймах над полом, у него окажется целых двенадцать в запасе для преодоления толчка в момент соприкосновения. Он знал, что сможет это сделать, хотя Шенди и говорил, что это нелегко, — но ведь умереть тоже дело нелегкое.

Начальник начал чтение приговора:

— Николас Гатро, вы обвиняетесь в преступлении первой степени — убийстве персоны…

Наконец, настало время подняться по ступенькам. Палач поставил его на люк и связал лодыжки куском веревки. И удовлетворенно кивнул: веревка провисала довольно свободно.

— Ник, это твоя последняя возможность, — обратился к нему начальник тюрьмы. — Если у тебя есть, что сказать, — я выслушаю.

— Мне нечего сказать, — ответил Ник с играющей на губах полуулыбкой. Если немного повезет, то начальник и все свидетели так и сойдут в могилу, уверенные, что он умер этой ночью. — Вздерните меня и катитесь ко всем чертям!

Капюшон опустился ему на голову. Он почувствовал, как шею охватывает грубая веревка, а на левое плечо ложится массивный узел.

В эти секунды он услышал громкий стук. И через мгновение понял, что это стучит его собственное сердце.

Скорее бы, подумал он. Лишь бы мне отсюда выбраться. И Ник хмыкнул, посмеиваясь над собственными нервами.

Пол под ним раскрылся, на миг ноги оказались в пустоте, и он устремился вниз, вытягивая навстречу полу пальцы ног.

Веревка распрямилась на всю длину.

Узел со страшной силой дернул его за подбородок, потом прыгнул вверх и ударил по скуле. Голова откинулась назад.

В эту последнюю долю секунды Ник Гатро понял, что Шенди надул его. Он попытался крикнуть, но времени на это не осталось.

Шея сломалась, как сухая ветка.

Через сто двадцать секунд тюремный доктор вошел в полумрак под эшафот и задернул за собой занавеску. Он поднес стетоскоп к груди висевшего человека, как раз под стянутыми руками и, ничего не услышав, провозгласил, что Ник Гатро мертв. Палач помог ему обрезать веревку, и с помощью охранников они отнесли тело к машине для вывоза на место захоронения.

На следующий день рано утром дворецкий провел Шенди в гостиную особняка Гатро.

— Вы хорошо справились с работой, — сказала Кэтрин Гатро. — Мой сын умер, как подобает Гатро, и я горжусь им.

Шенди сознавал, что и в самом деле справился с этим лучше, чем думала миссис Гатро. Долг его был аннулирован, а после всех расходов из ее денег осталось больше девяти тысяч. Он бросил взгляд на газету, лежащую на кофейном столике, и прочел про себя мелкий текст под заголовком «Убийца казнен»:

«Те, кто его знал, утверждали, что он хныкал и пускал слюни всю свою трусливую жизнь… — начинался очерк. — Но в ту особую ночь — ночь, когда он должен был умереть и знал это, — Николас Гатро нашел в себе мужество быть мужчиной».

Роберт Блох

Ученик чародея

Погасите свет. Он слепит меня. Вам же свет не нужен? Я расскажу вам все. Расскажу все, ничего не скрывая.

Только погасите свет.

И пожалуйста, не смотрите так. Разве можно говорить, когда тебя окружают толпой и непрестанно донимают: вопросы, вопросы, вопросы…

Хорошо, хорошо, я успокоюсь. Буду совершенно спокоен. Я и не собирался кричать. Обычно меня нелегко вывести из себя. Я человек тихий, вы же знаете, я и мухи не обижу.

Смеетесь? Здесь нет ничего смешного. Случилось несчастье. Я потерял Силу.

Ах да, вы же ничего о ней не знаете. И не слышали о Садини и о том, как он продал душу Сатане в обмен на черный дар.

Нет, это вовсе не бред. Это правда, господа, и я могу доказать. Но послушайте, я расскажу обо всем с самого начала. Если только вы погасите свет…

Мое имя Гуго. Просто Гуго, так меня всегда звали в Доме. Я жил в Доме давно, сколько себя помнил, и Сестры относились ко мне очень хорошо. Но другие дети — они не играли со мной из-за моей спины и косоглазия, а Сестры были добры. Они не дразнили меня Дурачком-Гуго и не издевались надо мной. Они не загоняли меня в угол и не били, чтобы заставить плакать.

Нет, со мной все в порядке. Вот увидите. Я рассказывал вам о Доме, но это неважно. Все началось после того, как я убежал.

Понимаете, я уже слишком вырос, — так сказали Сестры. Они хотели, чтобы я поехал с Доктором в другое Место. Но Фред — один из тех, кто меня не бил, — сказал, что мне не следует уезжать с Доктором. Он сказал, что то Место плохое и Доктор тоже плохой. У них там решетки на окнах, а Доктор привяжет меня к столу и вырежет мне мозг. Он хочет проделать операцию на моем мозге, сказал Фред, и я умру.

Тогда я понял, что Сестры и в самом деле решили, что я сумасшедший. Я узнал, что Доктор приедет за мной уже на следующий день. Вот поэтому я и убежал той же ночью — тихонько вышел из комнаты и перелез через стену.

Но вас вряд ли интересует, что было потом. Я говорю о том времени, когда мне пришлось жить под мостом и продавать газеты, а зима была страшно холодной…

Садини? Да, но он появился-то из-за зимы и холода. От холода я потерял сознание в переулке за театром, и тут меня нашел Садини.

Помню, как я рухнул лицом в снег, в ледяные объятия…

Очнулся я в тепле, и увидел ангела, который смотрел на меня.

Во всяком случае, я решил, что она — ангел. Волосы у нее были словно золотистые струны арфы, и я потянулся, чтобы коснуться их, а она улыбнулась.

— Тебе лучше? — спросила она. — Выпей это.

И подала мне что-то приятное и теплое. Я лежал на кушетке, и она поддерживала мне голову, пока я пил.

— Как я сюда попал? Я умер?

— И мне так показалось, когда Виктор принес тебя на руках. Но теперь, пожалуй, все будет хорошо.

— Виктор?

— Виктор Садини. Не говори, что никогда не слыхал о Великом Садини.

Я мотнул головой.

— Он волшебник. Сейчас он занят… Боже, я чуть не забыла, мне нужно переодеться! — Она убрала чашку и поднялась. — Отдыхай, пока я не вернусь.

Я улыбнулся ей. Мне трудно было говорить, потому что все вокруг кружилось и кружилось.

— Кто ты? — прошептал я.

— Изабель.

— Изабель, — повторил я.

Красивое имя. Я все шептал и шептал его, пока не заснул.

Не знаю, сколько это тянулось, но проснувшись еще раз — уже окончательно, — я почувствовал себя почти хорошо. До этого я только иногда что-то видел и слышал.

Один раз заметил высокого черноволосого человека с усами, склонившегося надо мной. Одет он был в черное, и глаза у него тоже были черные. Я решил, что это, скорее всего, Дьявол, и он хочет отнести меня в Ад. Сестры когда-то рассказывали о Дьяволе. Я до того напугался, что снова потерял сознание.

В другой раз расслышал голоса, открыл глаза и увидел человека в черном и Изабель, сидящих в комнате. Наверное, они не знали, что я очнулся, и продолжали говорить обо мне:

— Как ты думаешь, долго мне еще терпеть это, Вик? — спрашивала она. — Мне до смерти надоело играть в няньку паршивого бродяги. Какой в этом прок? Ведь ты абсолютно не знаешь его.

— Но мы не можем выбросить его на снег умирать. — Человек в черном расхаживал взад-вперед, пощипывая кончики усов. — Будь благоразумна, милая. Бедный паренек, он едва не умер с голоду и не имеет никаких документов, вообще ничего. Он попал в беду и нуждается в помощи.

— Какая чепуха! Вызови фургон — ведь на это есть благотворительные лечебницы. Если ты полагаешь, что вместо отдыха между представлениями я собираюсь ухаживать за этим паршивым…

Я не понял, о чем она толкует и на что намекает. Она была прекрасна, поверьте. Я знал, что она — добрая, а все услышанное — ошибка: может, я все еще слишком болен, чтобы понять их правильно.

И я снова уснул, а проснувшись, почувствовал себя лучше, по-другому, и понял, что весь разговор мне приснился. Потому что она была рядом и улыбалась.

— Тебе лучше? Ты можешь что-нибудь съесть?

Я смотрел на нее и тоже улыбался: на ней был зеленый длинный плащ, расшитый серебряными звездами, и я окончательно понял, что она и в самом деле — ангел.

Тут в комнату вошел Дьявол.

— Он пришел в себя, Вик, — сообщила Изабель.

Дьявол взглянул на меня и улыбнулся:

— Привет, малыш! Рад, что ты с нами. Пару дней назад я не поручился бы за твое драгоценное здоровье.

Я смотрел на него во все глаза.

— В чем дело? Тебя пугает мой грим? Да, ведь ты так и не знаешь, кто я, не так ли? Мое имя Виктор Садини. Великий Садини — сеанс магии, каково?

Изабель тоже улыбалась мне, поэтому я решил, что все в порядке, и кивнул.

— Я — Гуго. А вы спасли мне жизнь… — шепнул я.

— Перестань. Отложи эти разговоры: сейчас тебе нужно поесть и отдохнуть. Ведь ты не встаешь с этой кушетки уже три дня, приятель. Набирайся сил, потому что представления заканчиваются в среду и мы прыгаем в Толедо.

Так и случилось. Правда, мы не прыгнули, а поехали туда поездом. И я поехал с ними. Потому что стал новым ассистентом Садини.

Все это произошло до того, как я узнал, что он служил Дьяволу. Мне он казался добрым, он спас меня. Однажды, сидя в примерочной, он объяснил мне все: для чего отрастил усы, и как именно причесывал волосы, и почему всегда носил черное — ведь так должны выглядеть на сцене волшебники.

Он показывал мне чудесные трюки с картами, монетами и платками, появляющимися из моих ушей, и с цветной водой, выливающейся из моих карманов. Он заставлял вещи исчезать, и я стал пугаться его, но он убедил меня в том, что все это — фокусы.

На последнем представлении он позволил мне постоять за сценой во время его выступления перед публикой, и я увидел поразительные вещи.

Садини положил Изабель на стол, взмахнул волшебной палочкой, и она взмыла в воздух без всякой опоры. Затем он опустил ее, но она не упала, а лишь улыбалась аплодирующей публике. А затем Изабель подавала ему разные предметы, а он, направляя на них палочку, заставлял их исчезать, взрываться или изменяться. У меня на глазах он вырастил большое дерево из ростка. Потом он поместил Изабель в ящик, служители выкатили огромное стальное лезвие с зубцами, и Садини сказал, что сейчас распилит ее пополам. Вдобавок он привязал ее.

Я едва не выбежал на сцену, чтобы остановить его, но она не испугалась, а рабочие, тянущие занавес, рассмеялись, и я понял, что это — фокус.

Но когда Садини включил электричество и принялся распиливать ящик, я страшно вспотел, потому что видел, как входит в него пила. А Изабель лишь улыбалась, даже когда он распилил ее пополам. Улыбалась — и не умерла!

Потом он накрыл ее покрывалом, убрал пилу и взмахнул палочкой, и Изабель выскочила на сцену без единой царапины. Это было самое замечательное зрелище, которое я когда-либо видел, и поэтому я решил остаться с Садини.

В общем, я поговорил с ним о том, что он спас мне жизнь, и насчет того, что мне некуда идти и я готов работать на него задаром и делать что угодно, лишь бы он взял меня с собой. Я не сказал Садини, что хотел этого лишь для того, чтобы видеть Изабель. Я понимал, что ему это не понравится. Да и ей тоже. Я уже знал, что она была его женой.

Конечно, я наговорил много глупостей, но он все понял.

— Может, ты и сгодишься на что-нибудь, — обнадежил он. — Кто-то должен следить за реквизитом, и это сэкономило бы мое время. А заодно ты мог бы его устанавливать, а потом разбирать.

— Иксни, — сказала Изабель. — Утсни!

Я не понял ее, но он понял. Наверное, это был магический разговор.

— Гуго будет молодцом, — заверил он. — Мне нужен помощник, Изабель. Человек, на которого я мог бы полностью положиться, — ты понимаешь…

— Слушай ты, дешевый…

— Перестань, Изабель!

Она нахмурилась, но Садини взглянул на нее, и она как-то сникла и попыталась улыбнуться.

— Хорошо, Вик. Как скажешь, но помни — это твоя забота, а не моя.

— Согласен. — Он подошел ко мне. — Считай, что с этого момента ты — мой ассистент.

Так оно и случилось.

И тянулось долго-долго. Мы побывали в Толедо, потом в Детройте, Индианаполисе и в Чикаго — о, во многих местах. Но для меня все они были одинаковы. Вначале поездка на поезде, затем Садини с Изабель отправлялись в гостиницу, а я приглядывал за выгрузкой багажа из вагона. Потом укладывал «подпорки» — так называл свой реквизит Садини — и чемоданы и подавал бумажку с адресом шоферу грузовика. Тот подвозил их к заднему входу театра, и я переносил их за сцену, в примерочную.

Спал я в театре, по большей части в примерочной, а питался вместе с Садини и Изабель. Хотя она появлялась редко, поскольку допоздна спала в гостинице и, кроме того, наверное, стыдилась меня. Я не сердился на нее — достаточно было взглянуть разок на мою одежду, глаза и спину.

Правда, Садини вскоре дал мне новую одежду. Он был добр ко мне, этот человек. Часто рассказывал о своих трюках и даже об Изабель. Я не понимал, как такой милый человек мог говорить о ней подобное…

Пусть она недолюбливала меня, да и от Садини старалась держаться подальше, я все равно знал, что она — ангел, прекрасный, как в тех книжках, что показывали мне Сестры. Конечно, Изабель не интересовалась некрасивыми людьми, наподобие меня и Садини с его черными глазами и усами. Не понимаю, зачем она вообще вышла за него, когда могла найти себе красавца, как Джордж Уоллес.

У Джорджа был номер в том же шоу, что и у нас. Он был высокий, белокурый, с голубыми глазами и выступал как певец и танцор. Когда он пел, Изабель обычно стояла за кулисами сбоку и смотрела на него. Иногда они болтали и смеялись, а однажды, когда Изабель собиралась уйти в гостиницу из-за головной боли, я заметил, как они с Джорджем входят в его гримерную.

Пожалуй, мне не стоило говорить об этом Садини, но все слетело с языка, не успел я опомниться. Он очень рассердился и принялся расспрашивать, а потом приказал мне держать язык за зубами и глядеть в оба.

Мне не следовало на это соглашаться, теперь я это знаю, но тогда я помнил лишь то, что Садини сделал мне много добра. Поэтому я начал следить за Изабель и Джорджем, и однажды, когда Садини в перерыве между представлениями отправился в город, я снова увидел их в гримерной Джорджа. На цыпочках я подобрался к двери и заглянул в замочную скважину. И вспыхнул от стыда, потому что Изабель целовала Джорджа Уоллеса, а тот говорил:

— Итак, дорогая, не будем откладывать задуманное. Как только шоу закроется, мы с тобой удираем, направляемся на побережье и…

— Брось свои детские шутки! — зло ответила Изабель. — Я схожу по тебе с ума, Джорджи-мальчик, но свой куш я не упущу. Вик делает сборы и зашибает тысчонку в неделю, а твой номер приносит жалкие гроши. Повеселиться я не прочь, но на большее меня не заманишь.