Как подружиться с демонами

— Бери пальто, говорю же. Джез уже в пути. «Агнец и стяг».

Значит, Ковент-Гарден. Штын оставил образцы у меня, чтобы забрать по дороге домой. Мы поймали такси. Я продолжал нахваливать мастерство Штына, надеясь, что лестные слова подстегнут его. Но в ответ услышал: «Хватит заливать, Уильям».

В Ковент-Гардене как-то не ожидаешь встретить заведение вроде «Агнца и стяга», с закосом под постоялый двор былых времен. Публика тут самая разношерстная, к тому же полно бесов — они толпами слоняются среди всех этих старинных деревянных штуковин, но к людям почему-то не лезут. За стойкой устроился Джез, а перед ним — ведерко со льдом и бутылкой шампанского да три пустых бокала.

— Мне бы чего-нибудь без пузырьков, — проворчал я.

— Ой, не брюзжи, — сказал Джез. — Штын, вели ему праздновать.

— Празднуй, — велел мне Штын.

Джез прихватил ведерко, я взял бокалы, и мы расположились за столиком в углу. Разлили шипучку, чокнулись и прикинулись, будто дело в шляпе. Я вполне сознавал, что цель у этого абсурдного «празднования» одна — унять мое беспокойство. Не вышло.

Порядок у нас был заведен вот какой: мы с Джезом оплачивали Штыну все материалы, а потом вычитали их стоимость из его гонорара — заметим, довольно скромного. Джез, вращавшийся на стыке искусства и моды, умело находил будущих покупателей. Мы с Джезом по взаимному соглашению жертвовали весь навар, за вычетом издержек, какой-нибудь благотворительной конторе (в этот раз — «Гоупойнту»).

Мы помолчали. Затем Штын спросил:

— Ну как тебе Нью-Йорк, Джез?

— Восхитительно. Просто улет. Зарядился кофеином, подышал гелием — и уже болтаешь как местный.

Я тоже бывал в Нью-Йорке. Однажды даже влюбился там, прямо в Центральном парке. Но это было бесовским наваждением — она оказалась демоном. Я не стал об этом упоминать, зато спросил:

— С кем-нибудь познакомился?

Джез неизменно с кем-нибудь знакомился. Такое впечатление, что мужчины и женщины стояли в очереди, чтобы ему отдаться. Он время от времени рассказывал нам о своих похождениях: курьезных, дерзких, причудливых. Но на этот раз только наморщил лоб и, вращая бокал, водоворотом закрутил в нем вино.

— Ага. Отставной военный.

— Неужто еще один гвардеец! — воскликнул Штын. Был уже у Джеза один приятель, служивший в Колдстримском гвардейском полку.

— В Америке нет гвардейцев, — сказал я.

— А то я не знал, — сказал Штын.

— Вообще-то, есть, только они вроде резервистов, — возразил Джез. — А он был офицером старшего командного состава Сто первой воздушно-десантной дивизии. Отличный парень. Но совсем плох — и душой, и телом. Этот обедненный уран портит ДНК почем зря. Зато уж он навидался там всякого. В боях.

Он взглянул на нас двоих, и мне подумалось: чего бы там ни навидался его любовник-офицер в Персидском заливе, теперь это касается и Джеза. Должно быть, мы слишком пристально на него пялились, потому что он почти заорал:

— Алё, пейте давайте! Мы же празднуем!

В общем, мы выпили и нашли более веселые темы для разговора. А может, просто сделали вид.

Я не большой любитель клубной жизни, но в тот день так набрался на тощий желудок, что меня уболтали посетить какой-то грот, освещенный одними лишь свечами и задрапированный алым велюром в стиле парижского борделя. Джез был здешним завсегдатаем. Это было одно из тех мест, где неузнаваемые знаменитости тусуются с иностранными футболистами. Джез окликнул парочку величавых, словно статуи, девиц, с которыми когда-то снимался. Они оказались вполне компанейскими. Мы со Штыном были в ударе — девчонки от нас угорали. Я заметил, что футболисты приглядываются к нам, пытаясь понять, какой от нас может быть прок. Красная плесень и веленевая бумага, ответил я мысленно, попробуйте-ка нюхните вместо боливийского кокса.

Затем к нам присоединился представитель мелкой знати (во всяком случае, так о нем отозвались девушки). Этот джентльмен целых полчаса терпел наши (главным образом Штына) издевки, а потом стал ко мне клеиться, чем крайне позабавил Джеза. Тем временем я улучил минутку, чтобы поделиться с Джезом своими опасениями. Когда я поведал ему, что Люси снова бросила нашего общего друга, он согласился, что это может серьезно осложнить дело. Мы сошлись на том, что выбора нет — остается лишь ждать у моря погоды да надеяться на лучшее.

Я совсем опьянел и захотел уйти. Одна из девиц предложила меня проводить; кажется, ее звали Тара. Мы оказались почти соседями, так что вызвали одно такси на двоих. По пути к двери она взяла меня под руку; двое футболистов из «Челси» хищно следили за каждым нашим движением. Я так напился, что принялся дразнить их, изображая пас пяткой и удар головой. В ответ один грозно выпятил нижнюю челюсть, а в голодных полузащитничьих глазах второго читалось невысказанное «Паскуда!».

Пока мы ехали, Тара с придыханием поведала, что давешний аристократ — четырнадцатый в очереди на престол. А ведь до этой минуты она мне даже нравилась.

— Вот здесь будет в самый раз, — сказал я таксисту.

Прежде чем я вышел, Тара сдавила мне бедро:

— Не желаешь поразвлечься?

Я наклонился и чмокнул ее в щечку.

— Никогда в жизни за это не платил, — сказал я, — и не собираюсь начинать. Доброй ночи.

Она пожала плечами и открыла мне дверцу. Не важно, сколько я выпил; достаточно разок купить секс за деньги — и бесы повалят в твою жизнь косяком. Набегут стадами. Налетят роями.

Я так перебрал, что с трудом вставил ключ в замок. Зайдя внутрь, первым делом выглушил пинту воды, а потом сбросил туфли, упал в кресло и тут же погрузился в беспокойный сон, вернувший меня во времена учебы в педагогическом колледже Дерби.

ГЛАВА 8

Чарли Фрейзера я углядел возле студсовета — он доставал письма из почтовых ящиков. Поблизости никого не было, так что я подскочил к нему сзади и шепнул: «Берегись, он тебя вычислил», после чего преспокойно потопал дальше. Пройдя несколько ярдов, я обнаружил в своем ящике листовку, которая оказалась списком участников Английского комитета планирования. Я сделал вид, будто внимательно его изучаю; на Фрейзера я не смотрел, но чувствовал, как он пялится на меня карими глазенками, печальными, словно у спаниеля.

— О чем речь? — спросил он.

По-прежнему не отрываясь от своего увлекательного чтения, я произнес:

— Мое дело предупредить.

— Кто меня вычислил?

Я с улыбкой повернулся к нему:

— Ладно, делай как знаешь.

С этими словами я ушел. «Подергайся, ушлепок», — злорадствовал я.

Мне казалось, что он продержится максимум пару дней. Но он заявился гораздо раньше. Уже к вечеру в мою дверь постучали. Это был он — в черных джинсах, руки в карманах. Из-под куцего рукава черной футболки виднелся бицепс, украшенный китайским иероглифом (похожей татуировкой в те годы щеголял едва ли не каждый студент из приличной семьи); дезодорант, если он таковым пользовался, сильно его подвел. Я непроизвольно сморщил нос.

— Да? — спросил я так, словно он пришел втюхивать мне страховку.

Он промолчал. Стоял столбом и глядел в упор, только разок дернул ножкой.

— Решил расколоться? — Я тоже немного посверлил его глазами, затем отступил, приглашая войти. — Присаживайся.

— Не надо, я постою.

— Да и хрен с тобой, стой. Так что ты там отколол?

— Понятия не имею, о чем ты, — фыркнул он.

— Правда? Тогда вали нахрен из моей комнаты, а то провонял всю. Или, может, расскажешь о тех долбаных фотках?

Он оторопел. Это все, что мне было нужно. Он оторопел. Я не ошибся — это его рук дело. С тех пор как я увидел на чердаке эти фотографии, приколотые вокруг козлиной головы, я только о них и думал.

Я искал временное пристанище для своих антикварных книг. Дело в том, что я ввязался в затею с так называемой расчисткой помещений, которую придумал один пройдоха, Джонно. Этого парня отчислили из колледжа и занесли в «Список 99» — реестр лиц, отстраненных от преподавания, — за то, что он едва ли не стогами поставлял в колледж марихуану. Джонно «оказывал услуги по освобождению помещений». Иначе говоря, у него был фургон.

Бизнес Джонно заключался в следующем: он являлся по вызову к осиротевшей семейке или к несведущим пенсионерам и предлагал им неплохие деньги за какую-нибудь рухлядь. А потом, уже завоевав их доверие, за сущие гроши вывозил вместе с прочим мусором нечто действительно ценное. Все свои книги до единой я получил за то, что таскал на себе мебель. Афера была довольно гнусной, и я уже подумывал завязать с нею, пока чей-нибудь ограбленный наследник не слетел с катушек и не нагрянул к Джонно с монтировкой в руках. Очевидно, прийти могли и по мою душу, поэтому я решил припрятать некоторые книги.

Самым подходящим местом казался чердак. Я не хотел посвящать в свои дела вахтера и поднялся туда один, чтобы посмотреть, нельзя ли проникнуть внутрь, например взломав замок или сняв дверь с петель. Оказавшись наверху, я увидел на деревянном полу какие-то обломки, а еще заметил, что часть стены, прилегающая к дверному косяку, состоит всего лишь из тонкого листа окрашенной фанеры. Более того, этот лист отходил от плинтуса. Когда я нажал на него рукой, один край отскочил вместе с отделочными гвоздями. Получилась щель, через которую я с легкостью пролез внутрь.

Так я и обнаружил все это: пентаграмму, то бишь пентакль, начерченный на полу, странные символы, латинские и древнееврейские заклинания, свечи, а на стене — козлиную голову.

А еще то, от чего у меня похолодело внутри.

Вокруг головы козла были приколоты — и с явным умыслом расположены так, чтобы повторять форму звезды в пентакле, — фотографии пяти девушек. Студенток нашего колледжа, каждую из которых я прекрасно знал. Их лица кто-то вырезал из снимков и небрежно прилепил поверх голов обнаженных грудастых фотомоделей из мужских глянцевых журналов.

С каждой из этих девушек я когда-то крутил роман здесь, в стенах колледжа, причем одна из них — Мэнди Роджерс — была моей нынешней подружкой.

Я задыхался. Хотелось выскочить вон. Козел, словно живой, таращился на меня своими маслеными глазами-бусинками. Но я спал со всеми этими девчонками и потому никак не мог просто взять и сбежать. Я в панике гадал, имеет ли эта дрянь какое-то отношение ко мне, и если да, то какое. Помню, моя кожа словно горела; казалось, вместе со мной сюда проникло что-то чуждое, и я чувствовал на шее его ледяное дыхание.

Я хотел сорвать фотографии, но козел выглядел слишком жутко. Я обогнул пентакль; глазки-бусинки неотступно следили за мной. Я был почти уверен, что козел вцепится мне в пальцы, протяни я к нему руку. Меня трясло от омерзения, к горлу подкатила тошнота, и я развернулся, чтобы уйти. Я уже распахнул дверь — изнутри она отпиралась без ключа, — как вдруг притормозил и, повинуясь инстинкту самосохранения, хлопнул по фанерному листу, чтобы вправить его на место.

Убедившись, что замок автоматически защелкнулся, я поспешил в свою комнату, пока никто меня не засек. Первой моей мыслью было разыскать Мэнди и рассказать ей, где я нашел ее фотографию. Хотя показывать ей такую пакость, пожалуй, не стоило. К тому же тогда пришлось бы признаться Мэнди, что связывало меня с девчонкой, которую она терпеть не могла. Я сидел, впившись зубами в кулак, и размышлял, что за псих это устроил и что мне теперь делать.

В шесть часов все постояльцы Фрайарзфилд-Лоджа шли ужинать в студенческую столовую. Я честно сказал, что у меня нет аппетита, извинился и дождался, пока не уйдет последний студент. Когда общага опустела, поднялся наверх и, прогнув хлипкую панель, снова залез на чердак. На этот раз я тут же прижал ее обратно, спешно сорвал все фотоснимки и был таков.

Потом дошел до автостоянки, где сжег фотографии в ведре с песком. И вымыл руки.

Той ночью я почти не спал. Мысли комкались и спутывались (и простыни тоже). Сперва я убедил себя в том, что целили вовсе не в меня, а то, что я встречался со всеми пятью девушками, — чистое совпадение. В конце концов, говорил я себе, нужно быть до безумия эгоцентричным, чтобы вообразить, будто все на свете крутится вокруг твоей персоны. Но потом я попытался вспомнить другого человека, который ухаживал бы за всеми пятью, — и, разумеется, безуспешно. Только у одного парня что-то было с двумя из них. Конечно, я не мог знать наверняка — отношения бывают всякими, а иные сгорают как спички, — но все-таки в колледже сразу становится известно кто, с кем и когда.

Далее: на этих фотографиях были не все девушки, которых стоило посчитать. Если вынести за скобки случайные связи и откровенные безумства, оставались еще две значительные фигуры — две юные особы, которые были очень важны для меня. Как видно, тот, кто следил за историей моих сексуальных и эмоциональных приключений, работал спустя рукава.

Все это проносилось в моем возбужденном мозгу, пока я лежал в постели. В два часа ночи я вскочил и проверил, закрыта ли дверь на замок. А еще посмотрел, надежно ли задвинуты шпингалеты на окнах.

Я пытался понять, что общего у этих пяти девушек, если не брать в расчет меня. Безнадежно: приехали из разных мест, учатся на разных факультетах. У одной папаша преуспевающий врач с Харли-стрит, у другой — шахтер. Одну вообще воротит от секса, другую страшно заводит, когда ее привязывают к кровати и шлепают почем зря. Ничего похожего.

И так всю ночь: это совпадение. Нет, не совпадение. Все-таки совпадение. Никакое не совпадение…

Я прекрасно понимал, что за этим стоит кто-то из обитателей Лоджа, но Фрейзера заподозрил не сразу. После того как тут случились одна-две кражи, входная дверь строго охранялась, поэтому тот, кто пролез на чердак, должен был иметь свободный доступ в здание; кроме того, ему требовалось достаточно времени, чтобы отыскать плохо закрепленную панель.

В общежитии было всего двадцать два студента.

Первым делом я отбросил нескольких дружелюбных весельчаков, все интересы которых сводились к пивку, гамбургерам да утреннему футболу по субботам. То же и с ячейкой бескомпромиссных политиканов с первого этажа, этих брутальных марксистов в одинаковых джинсовых комбинезонах и с одинаковыми стрижками «под горшок», — в их меню значились только диалектический материализм и строжайший запрет на все виды юмора. Такие не станут возиться с козлиной башкой.

Имелась у нас и община из четырех фанатичных чистоплюев-христиан; их я не сбрасывал со счетов, полагая, что эти помешанные запросто могут переметнуться от Христа к Его главному противнику. Я присмотрелся к ним, но ничего особенного не заметил. Еще несколько человек были попросту слишком тупы и невежественны, чтобы изобразить древнееврейское заклинание, так что их я тоже вычеркнул.

Итого у меня оставалось три возможных варианта (из них один — весьма вероятный), но тут-то я и забуксовал — следующим шагом могла быть только открытая стычка с каждым из троих. Поэтому, чтобы вывести на чистую воду предполагаемого чародея-сатаниста, я отправился за помощью в угрюмую каморку гадкого гнома.

— Здрасте, — приветливо сказал я. — Мне нужно сложить кое-какое снаряжение на чердак во Фрайарзфилде. Можно его открыть?

Загаженная сторожка размещалась под лестницей, ведущей в коридоры административного крыла. Я стоял в дверях. Его овчарка лежала под столом, умостив морду между лапами, навострив уши и неприязненно изучая меня единственным зрячим глазом. Сам же вахтер читал бульварную газетенку и на меня даже не глянул. Он лишь спросил, неистово попыхивая чадящей трубкой:

— А в сушилке нельзя оставить?

— Вообще-то, нельзя. Там на днях уже кое-что пропало.

— А что там у тебя?

— Да так, ящик со всякой всячиной.

— Завтра днем поднимусь да занесу. Оставь у чердачной двери.

— Завтра меня не будет.

— Тогда в четверг.

— Боюсь, меня и в четверг не будет. А бросать его в коридоре я не хочу. Уж простите.

Его желтые зубы раздраженно лязгнули о мундштук. Отложив газету, вахтер наконец-то соизволил на меня посмотреть; просто молча таращился, ничего не предлагая.

— Знаете что, — сказал я тогда, — мне бы не хотелось вас утруждать. Если вы дадите мне ключ, я сам все сделаю и тут же верну его обратно.

— Ишь какой! — сказал он, вставая. Барбос поднял голову и с надеждой уставился на хозяина. — На-кася выкуси, сынок! Идем, псина, пора проветриться.

Я пожал плечами. Пес возбужденно вскочил и уже успел схватить в зубы кожаный поводок, который свисал из его слюнявой пасти, точно откушенный палец почтальона.

Коротышка-вахтер напяливал пальто целую вечность. Он снова почавкал своей вересковой соской, потом вдруг резко вытянул ее изо рта и повторил, без всякой на то надобности:

— На-кася выкуси! Ишь какой! На-кася выкуси!

Я так и не понял, что такое «на-кася», но счел целесообразным промолчать. Все вместе мы направились в Лодж. Должно быть, я довольно нелепо выглядел во главе шествия, состоящего из карлика и одноглазой овчарки. Вахтер шагал себе, испуская клубы сизого дыма; одной рукой он придерживал пса за поводок, а в другой нес громоздкую связку из сотни ключей. Когда мы подошли к зданию, он не стал привязывать собаку снаружи, а затащил внутрь.

У меня в комнате стоял наготове ящик со всякой всячиной — прятать на чердаке антикварные книги мне уже расхотелось. Забрав его, я быстро догнал вахтера, деловито восходящего по лестнице. Пока тот неторопливо исполнял ритуал распознавания ключа, ящик пришлось придерживать коленом. Открыв чердачную дверь, вахтер сначала запустил пса, а уж потом зашел и сам.

— Твою ж мать! — заорал он.

— Господи! — сказал я, проследовав за ним. — Ну и дела…

У привратника отвалилась челюсть — он едва успел подхватить выпавшую трубку. Я увидел ряд металлических пломб в его прокуренных зубах. Он так и уставился на козлиную голову.

— Плохо дело.

— Да уж, — согласился я. — Хуже некуда.

Я думал, он сейчас скажет, что мы должны сообщить об этой находке администрации, как вдруг кое-что произошло.

Пес, как и его хозяин, застывший посреди комнаты, склонил голову набок, словно к чему-то внимательно прислушивался. Затем склонил голову на другой бок. И вдруг — хвать зубами воздух. А потом взвыл, принялся неистово кататься по полу, опять с трудом поднялся на лапы, ни с того ни с сего помчался к маленькому круглому окошку в дальнем конце чердака и со всего маху, будто кулаком, въехал в него носом. Стекло треснуло, но не разбилось, а пес отлетел назад, ошалев от удара. Но тут же встал и снова бросился на стекло, затем заскулил, развернулся и выбежал вон из помещения, оставляя за собой неровную дорожку мочи.

— Лютер! Ко мне! — попытался подозвать его вахтер, но опоздал. Овчарки и след простыл.

Расскажи мне кто-нибудь такое, я бы от души посмеялся. Но поскольку я сам все это видел, мне было не до смеха.