Как подружиться с демонами

Феллоуз ответил таким тоном, будто я имел счастье присутствовать на одной из его консультаций:

— Пятиконечная звезда находится внутри круга, следовательно, это пентакль, — он поднял на меня глаза, — а не пентаграмма.

— Сатанизм, — сказал я.

— Правда?

Должно быть, я покраснел.

— Ну, мне так кажется.

Начертанный мелом круг с вписанной в него пятиконечной звездой находился внутри еще одного концентрического круга. На каждой из пяти вершин звезды стояли свечи и маленькие керамические блюдца — в одном, видимо, соль, в других — какие-то пряности. Рядом виднелись всякие знаки, возможно древнееврейские, а между кругами — длинное латинское изречение.

— Похоже, они в этом разбираются, — сказал Феллоуз. — Или делают вид.

— А как это с латыни переводится?

— Не важно, — сказал он. — Да и не хотелось бы произносить это вслух. Значит, не твоих рук дело?

— Черт!

— Это значит «нет»?

— Да, это значит «нет».

Я наклонился и потер линию. Но это был не обычный мел, который легко обращается в пыль.

— Мел на полу — это всего лишь мел на полу, — произнес Феллоуз. — Меня больше волнует вот этот дружок.

Он повернулся к стене. На ней висела козлиная голова — настоящая козлиная голова с весьма впечатляющими рогами. Она была прибита примерно на уровне глаз. Кое-что, ранее обрамлявшее голову, исчезло, о чем я благоразумно умолчал, чтобы себя не выдать. Феллоуз пристально за мной наблюдал.

— Ты ведь свой парень в кампусе, — сказал он. — Всюду бываешь. Знаешь, где и что происходит. Есть какие-то соображения?

— Типа кто на такое способен?

Скрестив руки на груди, он кивнул. Я опустил глаза и, глядя на этот пентакль, медленно покачал головой.

— Что, совсем никаких? Видишь ли, когда я спрашивал об этом других студентов, каждый высказывал одну-две версии. При этом не раз прозвучало твое имя.

— Что ж, у всех нас есть враги, — сказал я.

— Что верно, то верно, мистер Хини.

— Ну, если вам нужны любые версии, то и я могу назвать пару имен, — сказал я. — Но это всего лишь догадки; доказательств у меня нет.

— Давай-ка мы все тут закроем, — сказал Феллоуз, — вернемся вниз, и ты мне расскажешь.

ГЛАВА 6

Я покрутил в руках карточку с приглашением, запустил ее «блинчиком» по столу и приступил к работе. У меня накопился ворох бумаг от различных комитетов. Все это следовало прочесть и подготовить отчет. Бесу аббревиатур этим утром было чем поживиться: ДОСРН рекомендует всем подкомитетам МНМО подготовить отклик на заявление АДМ по поводу субсидирования ЕЭС добровольных групп ДСМ.

Переключиться оказалось не так-то просто. Я серьезно беспокоился, как там Штын и справится ли он с работой. Он никогда еще нас не подводил, это правда, но со сроками обращался весьма вольно. Тогда как именно сроки-то и поджимали Антонию с коллегами. Не уплатят вовремя — и к ним с неприличной скоростью пришлют судебных приставов, после чего с «Гоупойнтом» будет покончено.

Я отодвинул отчет и вошел в Сеть, чтобы взглянуть на состояние своего личного счета в банке. Негусто, но есть хотя бы то, что я сэкономил, переведя Робби из Гластонхолла. Я прикинул, каковы шансы того, что:

а) Штын справится с подделкой;

б) мне удастся ее выгодно продать;

в) все это произойдет раньше, чем помещение «Гоупойнта» превратится в фешенебельный траходром для молодых биржевых маклеров.

Подумав, я сделал онлайн-запрос на банковский заем.

Все эти заботы, не говоря уже о приглашении от издательства, пробудившем во мне воспоминания о бездарно растраченной юности, никак не давали сосредоточиться на работе. И вот, когда я уже откровенно забил на отчет, в углу монитора замигал конвертик электронной почты. Письмо с незнакомого адреса, тема: «Приятно было познакомиться». Я чуть было его не удалил. Письма с подобными заголовками обычно приходят от всяких нигерийских жуликов, которые — причем весьма убедительно — обещают поделиться с вами миллионами долларов в обмен на то, что вы буквально на пару минут дадите им доступ к своему банковскому счету.

Но я все же открыл письмо и узнал, что оно от Ясмин. Я даже не сразу вспомнил, кто это, — так сильно мне втемяшилось в голову, что ее звать Анна.

Она была рада нашей встрече в «Музейной таверне». Ей бы хотелось поболтать еще. Она сожалеет, что в тот раз мы так быстро разбежались, потому что она спешила на работу. Так что, если я не против, было бы прикольно как-нибудь встретиться и пообедать вместе.

У меня вспыхнули щеки.

Возможно, я зарделся из-за этого «прикольно». Что еще за приколы дурацкие? Вот уж к чему я точно не стремлюсь. С тех пор как у меня стали редеть волосы и пухнуть коленные суставы, «прикольно» и я больше не вместе на этом празднике жизни: пожали друг другу руки и распрощались без лишних слов.

Прикольно ей!

Не уверен, что не выпалил это вслух. То есть я уверен, что не мог выдать себя ни словом, ни жестом, однако на другом конце этого старинного помещения, с его высокими потолками и карнизами с лепниной, Вэл отвлеклась от работы и подняла на меня глаза. Как такое возможно?

— Все нормально? — спросила она, любезно улыбаясь.

— Отлично, Вэл, просто отлично.

И она вернулась к своим делам. Я же притворился, что снова занялся своими. Что-то было не так с этим письмом. Я перечитал его. Бессмыслица какая-то. С чего бы такой стильной, обаятельной и привлекательной барышне навязываться замшелому старперу вроде меня? Все это было не менее подозрительно, чем пресловутые «нигерийские письма».

Я удалил письмо, отбросил мысли о Ясмин, забыл о Штыновом носе и выкинул из головы презентацию Фрейзеровой книжки. Вместо этого я с жаркой страстью набросился на обращение АДМ ко всем подкомитетам МНМО.

ГЛАВА 7

В тот вечер я вернулся домой затемно и с удивлением обнаружил, что не погасил свет. В гостиной мягко светился торшер. Это мне совсем не понравилось. Я не забываю выключать лампы. Может, приходила Фэй? Или кто-то из детей? Я зачем-то настоял, чтобы Фэй взяла ключ от моего дома, а теперь страшно жалел об этом. Есть люди, которые цепляются за отношения, даже когда все уже кончено, и я из их числа.

В остальном квартира выглядела как обычно, ни малейших признаков вторжения. Наверное, я сам оставил торшер горящим, когда уходил. Конечно, голова была забита другим — срывом Штына, простоем с книжкой, страхом за «Гоупойнт». Я стянул пальто, задернул шторы и сразу же направился за бокальчиком своей службы спасения.

Поставил музон. Порой мне сдается, что человеку моих лет, в полутьме потягивающему винцо наедине с собой, следовало бы внимать концертам Баха для виолончели, но мой выбор — «Джем» и «Стрэнглерс». Или «Баззкокс». Не подумайте, будто я слэмую по комнате, просто под эту музыку чувствуешь себя не так одиноко.

Зазвонил телефон. Мой сынуля Робби.

— Погоди, — сказал я. — Сейчас выключу.

— Люсьен говорит, что…

— Как дела? — перебил его я.

— Нормально. Люсьен говорит, что…

— Нет. После «нормально» нужно спросить: «А ты как поживаешь, папа?» Всего лишь маленький ритуал, согласен, но это важно.

Пауза.

— Люсьен говорит, что…

— Ясно, ритуалы тебе не по душе. Так что же говорит Люсьен?

— Он заплатит за теннис и фехтование, если ты заплатишь за Гластонхолл.

— То бишь, если я оплачу салат, горячее и десерт, он раскошелится на зубочистку?

— Чё?

— Небольшой жизненный урок, Робби. Если просишь денег, будь вежлив, уважай ритуалы, а самое главное — покрепче сжимай очко.

— Чё?

Я бросил трубку. Иногда стоит отвести душу и побыть мерзавцем. Затем врубил «Баззкокс». На полную катушку.

Не прошло и пяти минут — снова звонок. На этот раз Фэй. Желает знать, в чем дело.

— Он прямо взбесился, — сказала она. — Так шандарахнул своей дверью, что аж петля отлетела.

— Найди отвертку. Сними оставшиеся петли. Скажи ему, что получит дверь обратно, когда научится ею правильно пользоваться.

— Давай серьезно. Он хочет поговорить о Гластонхолле.

— Что-что? За этой чертовой музыкой ничего не слышно.

— Так выключи!

— Не могу, у меня тут народ. Сама знаешь, какой нынче молодняк пошел.

— Какой еще молодняк?

— Прости, ничего не слышно. Передай ему, пусть перезвонит, когда перестанет дуться. Пока!

Весьма раздраженный, я налил себе еще один бокал красного забвения и включил домашний комп. Ненавижу ли я своего мальчишку? Нет, конечно. Просто хочу вычесать из его головы гнид фанаберии, а заодно оставить память о том, что в самые важные годы его жизни я терпеливо и настойчиво учил его не быть скотиной.

В озлоблении пьешь как проклятый. Иногда аж трясешься от гнева — но притом ни в одном глазу. Чист как стеклышко. Пить в припадке ярости — все равно что нестись на бензовозе в пылающую нефтяную скважину со скоростью сто миль в час.

Я проверил электронную почту. Удаляя спам быстрыми щелчками по кнопкам, притормозил на письме, озаглавленном «Вторая попытка». Снова от Анны. От Ясмин. Короче, от нее.

Она извиняется за то, что дублирует прошлое послание. Ее почтовый аккаунт барахлит, и бывает, что письма теряются. Спрашивает об Антонии и «Гоупойнте». Про Эллиса ни гугу. И в заключение — она «не прочь посидеть за бокалом вина или чашечкой кофе» в любое время.

Не прочь посидеть? Опять двадцать пять, подумал я. В честь чего? Что ей нужно? Сомневаюсь, что антикварные книги. Возможно, пытается заполучить работу, рекомендацию, чей-то телефон или еще что-нибудь в этом роде. Странно все это. Потом я подумал — а может, ее науськивает Эллис? Гадкий рифмоплет ничуть не верит моей оценке «Гордости и предубеждения», и он совершенно прав: его чрезмерно чуткий хоботок унюхал не ту крысу. Неужели так и есть? Может, он думает, что жеробом винца развяжет мне язык и ей удастся что-то выведать?

Чего только в голову не взбредет! Похоже, мое сердце за все эти годы превратилось в бурдюк. Аутентичный, из дубленой козьей шкуры, трижды простроченный, пропитанный дегтем, с герметично закупоренным горлышком. Ничто не входит, ничего не выходит. Сколько бы я ни выпил, из меня ничего не выдавить, если сам не захочу. Я нажал «Удалить»: сгинь, бесстыжая девка.

Но тут выскочило окошко: «Вы уверены?» И я подумал: «А и впрямь, уверен ли я?» Поднялся, приглушил звук проигрывателя и состряпал ответ: незатейливый, шутливый, но достаточно отстраненный. И едва я его отправил, как услышал стук в дверь.

Штын пришел.

— Сколько ж можно! Четверть часа в дверь тарабаню, чуть не вышиб нафиг! Уже и уходил, обошел кругом квартала, опять вернулся и по новой. Музон твой слыхать, а тебя отсюда не добудишься!

Под мышкой у Штына торчала здоровенная папка для эскизов. Он проследовал на кухню, расстегнул молнию и принялся выкладывать на стол свои работы.

— Готово? — с надеждой спросил я.

Он одарил меня лучезарной триумфальной улыбкой:

— Почти.

Он пришел отчитаться о своих успехах, а не о финале. У меня сердце упало. Не совсем, конечно, но частично оборвалось, скособочилось, затрепыхалось. Я скрыл разочарование и, пока он скидывал пальто и раскладывал образцы, плеснул ему в бокал винца.

— Ты только глянь, какую я веленевую бумагу для футляра заделал, — гордо сказал он. — Лучше не бывает.

Я предпочел бы самой восхитительной обертке готовую конфету.

— Превосходно.

— Это чтоб не терять времени, пока жду закрепления и всего такого прочего.

Я понятия не имел, о чем он. Взял со стола один из образцов. Пятнистый, истрепанный, пахнет вроде бы точно как надо. Еще там лежали переплетные крышки — зеленый полусафьян с золотым тиснением на корешках. Их оставалось только измять. Все, что я увидел, выглядело отлично — не придерешься. Сделано-то мастерски, но еще и близко не готовая книга. Не говоря уж о том, что нам нужны две копии. Выходит, еще ждать и ждать. Я вернул образцы на место.

— Поздравляю, Штын, ты снова на высоте.

Услышав комплимент, он только моргнул.

— Как ты добился такого чудесного запаха?

Он дернул головой и отвел глаза. Я и не хотел, чтобы он рассказывал. Вопрос был риторическим.

— Как насчет отпраздновать, Уильям?

— Обязательно. Когда все будет готово.

— Волноваться не о чем, — сказал он, загружая образцы обратно в папку. — Считай, практически готово. Бери пальто.

— А не рановато ли? Я хочу сказать — когда точно ты планируешь закончить?

— Всему свой срок, Уильям, всему свой срок.

— Я держу нашего парня на крючке. Мы ведь не хотим, чтобы он сорвался?