Хлеб наемника

— Кстати, господин бургомистр, — сообщил я старику идею, которая пришла мне в голову. — Если будете вводить закон о кладах, следует ограничиться не более чем десятью процентами. Если городская казна будет требовать половину…

— О кладе никто и никогда не узнает… — понял мою мысль Лабстерман. — Да, господин Артакс, вы правы. Народ у нас жадный.

Я хотел было рассказать бургомистру одну историю, которую слышал еще в детстве. В кратком пересказе она звучит так: у деревенского богача было трое жадных и ленивых сыновей. Весной, когда пришла пора сеять репу, дети не хотели идти в поле. Старик внезапно почувствовал себя больным, лег на постель и принялся стонать: «Умираю, детушки дорогие!» Немного поохав, подозвал к себе сыновей и поведал им, что, закопал все сокровища, нажитые за длинную жизнь, в поле… Надо ли говорить, что поле под репу было перекопано, а старик благополучно выздоровел?

Подумав хорошенько, я не стал рассказывать бургомистру эту историю… Мало ли, а вдруг эта затея мне еще пригодится?

В те дни, что я возвращался с работ по «обустройству» рва, фрау Ута заставляла меня снимать одежду у входа, а на кухне всегда стоял «дежурный» котел с горячей водой. Правда, приходилось мыться одному. Эльза и Гертруда под бдительным присмотром сестрицы лишь приносили воду, забирали грязную одежду и немедленно уходили. Мне, кстати, пришлось обзавестись сменным гардеробом, потому что одежда, в которой я ходил днем, постоянно требовала стирки. Она пачкалась не только грязью из рва, а была вывожена в известке или цементе, испачкана маслом или еще невесть чем. Забавно, но, несмотря на то что наши отношения с хозяйкой уже перестали быть строго официальными, обращались мы друг к другу исключительно на «вы».

— Знаете, господин Артакс, — сказала мне фрау, когда мы лежали с ней рядышком на мягкой и широкой перине: — Господин патер принял ваш талер, отпустил мне грехи, но сказал, что и вам бы следовало сходить на исповедь. А еще лучше — если бы мы поженились.

— Конечно, лучше… — покладисто согласился я, поглаживая Уту по спинке и размышляя — удастся ли снять с нее сорочку, чтобы увидеть ее тело полностью…

— Пожениться? — оживилась она.

— Именно. Я с удовольствием женился бы на тебе.

Я нисколько не кривил душой. Такую хозяйственную и обстоятельную супругу нужно поискать. И, кроме того, фрау Ута была далеко не глупа.

— Вы, господин Артакс, сказали «женился бы», — тщательно взвешивая слова, проговорила она. — Что означает, подразумевали — не могу или не хочу жениться. Так?

— Вы — умная женщина, — вздохнул я.

— Мне почему-то казалось, что я вам не совсем противна… — заплакала фрау, как обиженный ребенок или девушка, которую только что лишили девственности.

— Что ты… — принялся утешать я Уту, от нежности перейдя на «ты». — Ты можешь составить счастье любого мужчины. Ну на что тебе нужен старый наемник?

— Дурак ты, — всхлипнула фрау, тоже переходя на «ты». — Когда я выходила замуж, мне было шестнадцать, а жених был старше на тридцать лет. Сейчас мне тридцать четыре. Тебе не больше пятидесяти… Если тебя не убьют, то ты доживешь хотя бы лет до семидесяти.

М-да. Что-то я раньше не задумывался, на сколько лет я выгляжу. А тут даже как-то и задело…

— Мне меньше пятидесяти, — ответил я, не уточняя, что до этой цифры мне еще семь лет…

— Еще лучше. Если мы поженимся, у нас могут быть дети. Если будет на то Божья воля, — поспешно уточнила Ута, осеняя себя крестом: — Я еще не так стара. А мне бы хотелось, чтобы мой ребенок имел отца до тех пор, пока не станет совершеннолетним, — со швабсонской педантичностью объяснила фрау.

Я мысленно «переварил» все вышесказанное и, надеясь отвлечь фрау от трудной темы, задал вопрос, который надо было бы задать раньше:

— Прости, а что стало с твоим мужем?

— Мой супруг, царствие ему небесное, — вздохнула Ута, — отправился в паломничество. Увы, его избили и ограбили в двух милях от города. Хорошо, что несчастного нашли угольщики. Они-то и привезли господина Лайнса домой. Ансель долго болел, а потом — умер…

— В паломничество? — удивился я.

Фрау Ута смахнула набежавшую слезинку:

— Мы прожили с мужем десять лет, но детей у нас не было. Вначале Ансель думал, что это я бесплодна. Но однажды в город приехал знаменитый лекарь мэтр Сигель. Господин лекарь сказал супругу, что это он не может иметь детей из-за какой-то болезни, которую перенес в детстве. Но я-то и так знала, что дело не во мне, потому что и Эльза, и Гертруда тоже не смогли забеременеть…

— Так, что-то я не очень понимаю, — удивился я. — При чем тут Эльза и Гертруда? Он что, был женат на всех сразу?

— Быть женатым на трех сразу — это грех, — рассудительно ответствовала Ута. — За это можно угодить на виселицу. Я пять лет не могла забеременеть, поэтому мы с сестрами решили, что если одна из нас понесет ребенка от Анселя, то я выдам его за своего.

— И сестры согласились?

— А что нам оставалось делать? — пожала плечами Ута. — Когда умерли родители, я была еще совсем ребенком. Отец оставил нам только домик и огород, поэтому приданого на троих бы не хватило. Брать бесприданниц никто не хотел. Когда ко мне посватался Ансель, он согласился взять меня без приданого. Но даже когда я вышла замуж, то землю и дом на двоих сестер было не поделить… Хотя если бы нашлись двое почтенных людей, с достатком, то можно было бы продать и дом, и землю, а вырученные деньги поделить. Но, увы, сразу двух женихов не находилось. Если бы я не смогла родить ребенка, то герр Лайнс был бы вправе развестись со мной и взять себе новую жену. Тогда бы мне пришлось возвращаться и жить вместе с сестрами…

— А муж? — полюбопытствовал я. — Как он к этому отнесся?

— Герр Лайнс ничего не заметил. Все было в темноте.

«Здорово! — присвистнул я про себя. — Такое счастье привалило — жить с тремя бабами сразу, а он, болван, даже не заметил!» Но я не стал обсуждать с Утой некоторые тонкости, которые меня могли бы интересовать…

— Ты не ревновала?

— А зачем? — хмыкнула фрау, уставившись в потолок. — Это мои сестры, моя плоть и кровь. И если мой муж спал с ними, то значит, он спал со мной.

— То есть ты не возражаешь, если я начну спать с твоими сестрами? — полюбопытствовал я.

— Ш-што? — зашипела Ута как рассерженная кошка. — Только попробуй! Я не знаю, как я пережила то, что ты переспал с Гертрудой… Да и Эльза мне недавно высказала претензии, что я одна пользуюсь тобой.

— А ты? — заинтересовался я.

— А что я? Сломала о сестру половую щетку, — дернула плечиком Ута. — Теперь надо идти на рынок, тратиться на новую.

— Запиши стоимость щетки на мой счет! — засмеялся я.

— Думаешь? — недоверчиво спросила Ута и расхохоталась.

Впрочем, отсмеявшись, она подумала-прикинула и кивнула:

— Запишу!

Немного помолчав и собравшись с мыслями, она вернулась к теме, которую мне не хотелось бы обсуждать:

— Почему ты не хочешь на мне жениться? Чем я плоха для тебя? Конечно, я не юная девушка, но, кроме мужа, у меня не было мужчин.

— Видишь ли… — начал я свой ответ со слов, которые произносят мужчины, когда не знают, как бы половчее соврать: — Что я буду делать здесь, в этом городе, когда война закончится? У меня и имущества-то всего — конь да доспехи…

— И триста талеров, на которые можно отстроить еще одну гостиницу, — продолжила за меня Ута. — И еще семьсот, которые герр Лабстерман обещал выплатить. Значит, твой капитал составляет тысячу талеров. А на тысячу можно жить до конца дней! А можно… — оживилась она, — если мы заключим брачный контракт, сделать тебя совладельцем гостиницы, а сестер выдать-таки замуж! Даже если положить им в приданое… — задумалась она, подсчитывая, — хотя бы по пятьдесят талеров, то можно выдать их замуж за ремесленников. Ну а если по сто — их возьмут в жены вдовые купцы!

Ай да фрау, ай да Ута! Сколько же практичности в этой безупречной головке. О ее видах на мою тысячу талеров я не подумал, но продолжал изворачиваться:

— Как-то смутно себе представляю, чтобы я принимал постояльцев, выдавал им белье, разносил обеды.

— Ничего! — легкомысленно заявила фрау. — Этому легко научиться. Но этим буду заниматься я. Ты будешь охранником, и мне не придется платить старому Августу пять фартингов в месяц. Подумать только! — возмущенно встрепенулась хозяйка. — Я плачу целых пять фартингов только за то, чтобы старик спал по ночам внизу и делал вид, что является моим сторожем!

— Что-то я никаких сторожей не видел… — удивился я. Еще бы, в гостинице по ночам находится неизвестный мне человек, а я не обратил внимания. Странно.

— Зачем тебе его видеть? Он бывает тогда, когда тебя нет. Когда ты на месте — зачем платить за охрану? Плохо, что я не всегда знаю — придешь ты ночевать или нет. Иногда приходится будить Августа ночью, и он берет за это дополнительный пфенниг.

— Ты не боишься, что я могу выбросить из окна постояльца, если он мне не понравится? Или убить его за замечание, которое он сделает?

— Боюсь, — честно призналась она. — Боюсь, что тебе не придется никого убивать, потому что посетители разбегутся от одного твоего вида… Недавно один купец из Гременя, наш старый клиент, узнав, что в гостинице живет наемник, отказался к нам въезжать.

— Что за старый клиент? — забеспокоился я.

Ута вначале не поняла, потом расхохоталась, а потом — обиделась:

— Знаете, господин Артакс! — ледяным тоном сказала она, накрываясь одеялом до самого носа. — Я честная женщина и порядочная вдова. По крайней мере, — добавила она, слегка смутившись, — была таковой… Сестры мои, да, — иногда позволяли себе лишнее по отношению к клиентам. Но сестры — они не горожанки, а крестьянки. Им нет нужды беречь репутацию в городе Ульбурге. А старый клиент — это клиент еще с тех времен, когда был жив муж.

— Впиши его на мой счет, — предложил я, сделав вид, что не заметил перехода на официальный тон.

— Уже, — не моргнув глазом, отозвалась фрау. — С учетом того, что обычно он жил у нас по четыре недели и снимал номер за полталера, я записала на ваш счет еще тридцать фартингов. То есть — четверть от упущенной выручки.

— Четверть? — удивился я. — А разве в талере не сто фартингов?

— В талере шестьдесят фартингов, а в каждом фартинге — шестьдесят пфеннигов, — с назидательностью бывалого ростовщика отрезала фрау Ута. — Я слышала, что в некоторых землях талер считают за сто фартингов, но у нас — шестьдесят. По крайней мере именно так чеканят на нашем монетном дворе.

— Так у вас еще и монетный двор есть? — слегка поддразнил я фрау. (Этот монетный двор обошелся мне в двух лишних часовых, но что делать?)

— А чем мы хуже других вольных городов? — возмутилась фрау. — Вот уже двести лет Ульбург имеет свои законы, свой герб, свою печать и право выпускать ежегодно две тысячи серебряных талеров, а также нужное количество медных фартингов и пфеннигов. Теперь понимаешь, почему тысяча талеров, что должен тебе заплатить город, — это огромная сумма?

— Ну я не настаиваю, чтобы долг был выплачен талерами Ульбурга. Меня устроят и другие монеты. Главное — чтобы они были полновесные. И, кстати, почему бы Ульбургу не отчеканить, скажем, не две тысячи талеров, а пять или шесть?

— За точностью суммы следят имперские чиновники, которые приезжают к нам четыре раза в год и присутствуют при чеканке монет, — сказала фрау языком канцеляриста. — В остальное время прессы заперты в комнате, под пломбой из сургуча с оттисками печатей — малой императорской и большой городской. И если обнаружится, что они сломаны, то город будет лишен монетной регалии.

— Как ты все выучила? — удивленно спросил я. — Шпаришь, словно ты не хозяйка гостиницы, а как минимум — младший бургомистр.

— В нашем городе нет младшего бургомистра, — уточнила фрау. — Есть первый бургомистр, который отвечает за городскую казну, сбор податей, оборону и сношение с другими городами. Второй является хранителем законов и главным судьей. Третьему поручено наблюдать за чистотой городских улиц, свежестью продуктов на рынке. Что касается знания, то все горожанки обязаны принести присягу на верность городу и его законам. Когда я собралась выходить замуж, мой будущий супруг заставил меня выучить городское Положение о вольностях наизусть.

Лекцию об устройстве городской власти я слышал уже не в первый раз. Вначале от Лабстермана, еще по пути в город. Потом от толстенького третьего бургомистра. А вот зачем знать такие тонкости женщинам? Словно бы отвечая на мой вопрос, Ута сказала:

— Покойный супруг очень опасался, что во время принятия присяги меня могут заставить рассказывать весь текст наизусть, а если бы я не сумела рассказать — меня бы не записали в число бюргерских жен и не допустили бы к присяге. А мне очень хотелось стать женой бюргера… Кстати, если вы, то есть ты, — спохватилась фрау, — собираешься жениться на мне, тебе следует выучить Положение о вольностях города Ульбурга.

Не спорю, мысль о том, чтобы стать законным супругом фрау Уты и добропорядочным бюргером, мне приходила. Вот только — после каждого ее «выступления» хотелось сбежать куда подальше…

— Ты уверена, что тебе нужен именно такой муж, как я?

— Конечно, супруг из тебя получится не очень верный… — повернула она ко мне свою головку и улыбнулась.

— Это еще почему? — обиделся я.

— А кто был недавно в борделе? Ты же не будешь отпираться, что был в доме напротив мельницы, у этой курвы Эдели?

А я и не знал, что это бордель… Думал — так, в гости зашел, перемигнулся с хозяйкой. Правда, дамочка попросила талер, но я решил, что она хочет сделать себе подарок.

— Интересно, сколько ты заплатил? — продолжала измываться фрау. — Если больше, чем двадцать фартингов, ты дурак…

Я чуть не взвыл от злости. Но, прикинув, что дамочка старалась за двоих, решил, что денежки она отработала честно. Ну а еще двадцать монет можно посчитать за подарок…

— А сколько ты впишешь в счет за…

— За пользование моим телом? — деловито осведомилась фрау, называя вещи своими именами. — Если будешь супругом — бесплатно. Ну а если ты уедешь…

— И сколько набежало? — хмыкнул я.

— Пока — семь талеров… Нужно бы брать больше, но… я тоже получала удовольствие.

— Почему так дорого? — обомлел я. — Я в городе живу только две недели. Сама же сказала — двадцать фартингов за ночь. У тебя же по полталера… Вряд ли ратуша будет оплачивать мне половину.

— Ну не могу же я брать столько же, сколько берет шлюха. Все-таки — добропорядочная вдова стоит дороже, — сообщила фрау, вперив взор в потолочные балки. — И потом — я отдаюсь вам на чистых простынях, а их стирка и глажка стоит денег. Заметьте, господин Артакс, — перешла она снова на «вы», — что простыни теперь меняют каждое утро! А вообще, никак не могу понять — почему мужчины платят деньги за то, что можно получить даром от супруги?

Сочетание в Уте детской непосредственности и прагматизма приводило меня порой в состояние ступора. Но если призадуматься — то, действительно, зачем? Наверное, такая уж наша козлиная натура. Фрау Ута будто мысли мои прочла:

— Знаете, господин Артакс, я пришла к выводу, что мужчину переделывать бесполезно. Верный муж отличается от неверного лишь тем, что его жена не догадывается об изменах. Или делает вид!

— Вас послушать, так все женщины — ангелы, — хмыкнул я. — Откуда же берутся рогатые мужья?

— Как говорят, если муж рогат, то он сам в этом и виноват. Значит, нужно стараться в супружеской постели…

— Так? — спросил я, приступая к делу.

Фрау Ута муркнула, как большая кошка, и ухватила меня своими мягкими лапками…

Глава шестая

ПЕРВЫЕ ПОТЕРИ…

Ночью я проснулся от тревожного ржания. Гневко сообщал, что во двор проник кто-то чужой, но неопасный. (Будь незнакомец опасен, жеребец уже полез бы драться!) Спускаясь по лестнице, сообразил, кто это мог быть. А когда по двери замолотили детские кулачки, понял — началось!

Во время осады мальчишки (да и девчонки тоже!) старше семи и младше пятнадцати лет становились настоящим стихийным бедствием. Вездесущие отроки умудрялись сновать туда-сюда так, будто никакой войны не было и в помине. В Рутбурге пятеро заблудившихся ребятишек, среди которых был сын бургграфа, попали в плен к неприятелю… Правитель, обезумев от горя, приказал открыть ворота. Ну а чего стоят блуждания детишек по стенам? Латники забывали о своих обязанностях и бросались спасать детишек, подставляясь под стрелы и подставляя других.

Если нельзя бороться со стихией, обрати ее в свою пользу и назови все это безобразие красивым именем. Посему, раскинув мозгами, я сколотил «летучий отряд» — команду из самых хулиганистых пацанов, старшему из которых было пятнадцать лет, а младшему — девять. Горожане называли их «летучими» мальчишками. Чтобы выделять «летучих», пришлось придумать им отличительный знак — нарукавные повязки с изображением городского герба… Пчел ребята рисовали сами, поэтому они получились похожими на перекормленных шмелей, но мальчишки гордились своими регалиями не меньше, чем бургомистры и члены Городского Совета медалями. Мне доложили, что в «летучий отряд» выстроилась очередь не только из мальчишек, но и девчонок!

Старший отряда бдительно следил, чтобы его воинство не забиралось куда не надо. Кроме того, мальчишки оказались лучшими посыльными и адъютантами. Ну а самое главное, «команда» должна была присматривать за часовыми на стенах и за тем, что происходит за стенами…

— Часовые спят! — доложил запыхавшийся парнишка.

— Которые? — спросил я, сурово сдвигая брови. Если у ратуши — так и черт с ней, но если на стенах — тогда плохо.

— В Надвратной башне.

— Будили? — поинтересовался я, надевая перевязь.

— Так точно! — отрапортовал мальчишка, вытягиваясь как новобранец перед капралом. Получилось забавно, но я даже и не подумал улыбнуться.

— И что?

— Спят как убитые. И не дышат вдобавок.

Гневко не противился, что я взял на седло мальчишку, а маленький гонец был на седьмом небе от счастья. До ворот мы доскакали за несколько минут. Вовремя! У барабана с цепями возились два типа, пытавшиеся спустить подъемный мост. Был еще и третий, кинувшийся наперерез. Наивный! Мне даже не понадобилось защищаться от его тесака. Гневко отбросил его плечом и, припечатав по голове несчастного копытом, радостно ринулся к оставшимся.